Тень на горизонте

Вечер опустился на Новый Орлеан тяжёлыми бархатными сумерками. В доме губернатора зажглись свечи, и окна зарешеченные отбрасывали на мостовую клетчатые тени, похожие на тюремные.   Эрика сидела перед трюмо в своей спальне — самой дальней комнате на втором этаже, куда даже самый ловкий вор не смог бы забраться без лестницы. Служанки суетились вокруг: одна распустила светлые волосы, вторая расчёсывала их щёткой из серебра, третья уже грела на камине ночную сорочку — тончайший батист с кружевом, подарок жениха.   — Сегодня ужин с сеньором Родригесом, — напомнила старшая служанка, Марта, женщина лет сорока с цепким взглядом и поджатыми губами. — Велели одеть вас в зелёное, чтобы подчеркнуть цвет глаз.   — Пусть в зелёном, — равнодушно отозвалась Эрика, глядя в зеркало, но не на себя. Сквозь себя. Туда, где за окном шумел порт и качались на рейде корабли.   Она помолчала, потом спросила, стараясь придать голосу обыденное любопытство:   — Марта, вы давно в этом городе?   — Двенадцать лет, госпожа. Ещё при вашем покойном дяде служила.   — И много слышали о пиратах? — Эрика взяла со стола веер, раскрыла и закрыла, заняв руки. — О тех, что промышляют у южных берегов?   Марта замерла с гребнем в руке. Вторая служанка, молоденькая Роза, поперхнулась воздухом и уставилась на старшую, ожидая, кто ответит первым.   — Слышали, госпожа, — осторожно сказала Марта. — Кого ж в портовом городе не слышало о пиратах.   — А о капитане Чонгуке? — Эрика повернулась на стуле, и свечи отразились в её серых глазах двумя маленькими пожарами. — О том, кого называют Тенью?   Наступила тишина. Слышно было, как за стеной переставляют мебель слуги — готовят гостиную к приёму жениха.   — Госпожа, — Марта положила гребень на туалетный столик и оглянулась на дверь, проверяя, закрыта ли та. — Такие имена лучше не произносить вслух. Особенно в доме вашего батюшки.   — А я и не при батюшке, — улыбнулась Эрика той улыбкой, которой научилась у матери — мягкой, но с намёком на сталь. — Я при вас, Марта. А вы, я знаю, не из болтливых. Рассказывайте.   Марта вздохнула. Подошла к двери, проверила засов, вернулась. Присела на краешек стула — не по уставу, но для разговора, от которого пахло жареным.   — Чонгук, — произнесла она шёпотом, будто имя могло призвать дьявола. — Говорят, ему нет и двадцати пяти, а он уже капитан самого быстрого корвета на всех Карибах. «Призрак» его зовут. Серые паруса, чёрный корпус — ночью его не видно и не слышно.   — Не о корабле я спрашиваю, — перебила Эрика. — О нём самом.   Роза, которая до этого молча перебирала ленты в шкатулке, вдруг хихикнула — коротко, испуганно, тут же зажала рот ладошкой.   — Роза, иди сюда, — позвала Марта. — Раз начала, продолжай. Язык у тебя и так длинный, как канат.   Девушка подошла, краснея до корней своих рыжеватых волос. Ей было лет семнадцать — на год меньше, чем Эрике — и она помнила портовые сплетни лучше любых газет.   — Госпожа, — начала Роза, не глядя в глаза, уставившись в пол, — мой… мой кузен служит в портовой таверне «Весёлый кабан». И он видел его. Один раз. Когда «Призрак» заходил за провизией на Тортугу.   — И что же твой кузен видел? — мягко спросила Эрика, чувствуя, как внутри зажигается то же опасное любопытство, что и в каюте фрегата.   — Он… — Роза замялась, покосилась на Марту, та кивнула. — Он красивый, госпожа. Очень. Черноволосый, смуглый, глаза как угли. И он всегда в белой рубашке, даже в бою. Кружево, знаете, на манжетах. И будто бы, — голос Розы упал до шёпота, — когда его пираты грабят порт по ночам, он иногда… иногда уходит. В сторону борделей.   — Или не только в бордели, — добавила Марта глухо. — Бывает, в дом к порядочной женщине постучит. Окно откроет. Будто дворянин. И так хорошо говорит, так ласково, что сама хозяйка потом деньги ему отдаёт, а не он ей.   Эрика слушала, не перебивая. Её пальцы сжимали веер чуть сильнее, чем следовало.   — А девушки, — продолжила Роза, войдя во вкус, — девушки в портах только о нём и шепчутся. Что он неутомимый. Что ни одна не жаловалась. И что после него такое чувство, будто… будто море внутри тебя шумит, и хочется петь, даже если он ушёл на рассвете.   — Роза! — одёрнула Марта, но слишком поздно: щёки девушки пылали, а глаза горели таким живым восторгом, что Эрике вдруг стало понятно: Роза пересказывает не чужое. Она пересказывает чьё-то личное. Очень личное.   — Он никого не берёт силой, — добавила Марта, возвращая разговор в более приличное русло. — Это про него тоже говорят. Мог бы — многие пираты берут, не спрашивая. Но он… играет. Знакомится. Комплименты говорит. А потом, когда женщина уже сама готова отдать ему всё — и кошелёк, и ключи от дома, и себя, — он встаёт, целует руку и уходит в ночь, как тень. Потому и прозвали Тенью.   — Только одна девушка из порта, — вставила Роза неожиданно, — рассказывала, что он остался у неё до утра. До самого рассвета. И она спросила, почему. А он ответил: «Потому что у тебя глаза, как у бури. Я не смог уйти».   В комнате повисла тишина. Эрика смотрела в зеркало и видела своё лицо — бледное, с полными губами, с глазами, в которых поселилось что-то новое. Не страх. И даже не гнев, которого ждал бы отец.   — Госпожа, — осторожно позвала Марта. — Я, конечно, не должна вам такого говорить, но вы не думайте. Всё это байки для простых девок. Он разбойник. Пират. Какой бы галантностью ни прикрывался, под ней — такая же грязь, как у всех.   — Конечно, Марта, — ровно ответила Эрика, поворачиваясь обратно к зеркалу. — Я и не думаю иначе.   Но Роза, стоявшая за её спиной и поправлявшая ленты в причёске, заметила: пальцы госпожи дрожали. Самую малость. Когда барышня заправляла за ухо выбившуюся прядь, рука её чуть-чуть дрожала — так дрожит натянутая струна перед тем, как сорваться в музыку.   — Платье, — сказала Эрика, поднимаясь. — Зелёное, как велели. И туфельки с серебряной пряжкой. Сеньор Родригес не должен ждать.   Служанки засуетились. Сорочка, корсет, юбки на китовом усе, кружево, шнуровка, булавки. Но когда Марта наклонилась поправить подол, Эрика вдруг спросила, почти не разжимая губ:   — Марта, а вы сами… верите, что он боится солнца?   Марта выпрямилась. Посмотрела в глаза своей госпоже долгим взрослым взглядом.   — Я верю, госпожа, — сказала она, — что если зверь охотится только ночью, это не значит, что он боится дня. Это значит, он знает: в темноте ему никто не помешает.   Они помолчали. За окном стемнело окончательно. На портовой площади зажгли фонари — жёлтые, масляные, дрожащие в сыром воздухе.   А где-то там, за бухтой, на чёрных волнах, возможно, уже поднимал серые паруса «Призрак».   Экипаж сеньора Родригеса остановился у крыльца губернаторского дома ровно в восемь — ни минутой раньше, ни минутой позже. Четверка вороных, вычищенных до масляного блеска, нетерпеливо перебирала копытами, но сам жених не спешил выходить, дожидаясь, пока слуга отворит дверцу с той размеренной торжественностью, которая должна была подчеркнуть его статус.   Эрика наблюдала за этим из окна верхней гостиной, спрятавшись за тяжёлой портьерой. Сеньор Родригес выбрался на мостовую, поправил камзол — тёмно-бордовый, из дорогого испанского бархата, — и оглядел фасад дома с видом человека, который уже мысленно пересчитал, во сколько обойдётся покраска ставней.   Ему было лет тридцать пять. Ни молод, ни стар. Ростом чуть выше среднего, с тёмными, аккуратно подстриженными волосами и короткой эспаньолкой, которую он явно отращивал по последней лондонской моде. Лицо — правильное, но безликое, как у куклы из хорошего магазина. Ни шрама, ни веснушки, ни той опасной асимметрии, которая делает мужчину запоминающимся.   Он не был дурён. Но он был скучен.   Скучен с первой секунды, когда, поднимаясь по лестнице, поправил манжеты трижды — так, будто от этого зависела судьба колонии. Скучен, когда на пороге раскланялся с губернатором с той тщательной вежливостью, которую вызубривают по учебнику этикета, а не чувствуют сердцем.   — Сеньор Уайтфилд, — голос у него оказался ровным, без хрипотцы, без той низкой ноты, от которой у женщин подкашиваются колени. — Рад видеть вас в добром здравии.   — Проходите, проходите, дорогой зять! — губернатор, напротив, сиял и хлопал жениха по плечу с такой фамильярностью, которой тот явно не одобрял, но терпел. — Эрика сейчас спустится. Она уже заждалась.   В гостиной зажгли все канделябры. Лакеи разнесли вино — портвейн, выдержанный, из погребов самого Родригеса, он же и привёз его в подарок. Заиграла музыка — небольшой квартет из трёх скрипок и виолончели, нанятый специально к ужину.   Эрика спустилась ровно в тот момент, когда Родригес взял с подноса бокал. Зелёное платье шуршало по ступеням, светлые волосы, уложенные в сложную причёску с жемчужными нитями, поблёскивали в свете свечей.   — Сеньор Родригес, — произнесла она, протягивая руку для поцелуя.   Он взял её руку. Задержал на секунду. Поцеловал сухо, только обозначив касание. Ни искры. Ни трепета.   — Вы прекрасны, донья Эрика, — сказал он теми же ровными словами, какими, наверное, хвалил свои кофейные плантации. — Зелёный вам к лицу.   — Благодарю, — она улыбнулась той самой дежурной улыбкой, которой учила её гувернантка — не слишком широкой, не слишком искренней.   Они прошли к столу. Родригес, как и подобает воспитанному кавалеру, отодвинул для неё стул. Сел напротив. Губернатор — во главе стола, довольный, как кот, который наконец-то поймал самую жирную мышь.   Ужин тянулся.   Родригес говорил о ценах на табак, о новых пошлинах, о том, что испанская корона в этом году повысила налоги на ввоз рабов. Он перечислял цифры с той же интонацией, с какой священник читает псалмы — монотонно, без надежды на то, что его прервут аплодисментами.   Эрика кивала, улыбалась, подносила вилку ко рту, но едва ли чувствовала вкус. Фаршированный перепел казался картоном. Соус из трюфелей — резиной.   Она смотрела на сеньора Родригеса и думала о другом. О том, как этот мужчина провёл бы абордаж. Он бы, наверное, сначала подал уведомление за три дня. Высчитал бы экономическую выгоду. Сравнил бы риск и прибыль. И, скорее всего, отказался бы, потому что дело слишком хлопотное.   «Ты толст и скучен, — подумала она вдруг, и от этой мысли ей стало почти весело. — Ты никогда не встанешь на колено перед женщиной, которую только что встретил. Ты не поцелуешь ей руку так, будто это — единственное сокровище, ради которого стоит грабить корабли».   — Донья Эрика, — голос Родригеса вырвал её из размышлений. — Я спросил: какие танцы вы предпочитаете? На свадьбе я хотел бы заказать музыкантов, которые угодят вам.   — Менуэт, — ответила она автоматически. — И гавот.   — Превосходно. Классические вкусы. Я ценю это.   Он поднял бокал, и губернатор поспешил чокнуться с ним, громко звякнув хрусталём.   «Ты бы не понял, — думала Эрика, глядя на жениха поверх своего бокала. — Если бы я сказала тебе, что хочу танцевать не менуэт, а танец на шаткой палубе, под свист пуль и крики чаек. Ты бы побледнел и вызвал моего отца на дуэль. Но не за честь, а за то, что его дочь плохо воспитана».   После ужина они перешли в малую гостиную. Родригес сел в кресло, выпрямив спину, положив руки на подлокотники. Эрика — на диван напротив, расправив юбки так, чтобы не было ни одной складки.   — Я надеюсь, — начал он медленно, — что этот инцидент в море не испугал вас? Мне доложили о нападении пирата.   — Нисколько, — ответила она. — Он был вполне вежлив.   — Вежлив? — Родригес поднял бровь — единственное живое движение на его лице за весь вечер. — Вы называете вежливостью вторжение в вашу каюту с оружием?   — Он не стрелял. И не тронул меня. Даже не поцеловал, — добавила она с лёгкой, почти незаметной усмешкой.   Жених нахмурился. На лбу пролегла короткая морщина — глубокая, давняя, от привычки много думать и мало чувствовать.   — Я лично прослежу, чтобы ваша охрана была усилена, — сказал он. — И после свадьбы вы переедете на мою виллу. Там высокие стены и пушки. Ни один пират не сумеет потревожить ваш покой.   «Мой покой, — подумала Эрика. — Мой скучный, уютный, похоронный покой».   Вслух же сказала:   — Вы очень заботливы, сеньор.   — Это мой долг, — ответил он, и в этом «долг» слышалось всё: и отсутствие страсти, и привычка к обязательствам, и, наверное, какая-то своя, купеческая, честь. Но не любовь. Ни тени любви.   К концу вечера Родригес поднялся, церемонно простился, поцеловал руку Эрике снова — сухо, как и в первый раз. Обещал прислать цветы к завтрашнему утру. Розы. Белые. Восемнадцать штук — по числу лет невесты.   — Идеальный муж, — произнёс губернатор, когда дверь за женихом закрылась. — Надёжный, как скала.   — Как скала, — машинально повторила Эрика, глядя в окно, где удалялись фонари экипажа Родригеса.   Она поднялась к себе, не дожидаясь, пока её позовут. Марта уже ждала в спальне, чтобы расшнуровать корсет.   — Ну как, госпожа? — спросила служанка, распуская шнуровку.   — Он пришлёт восемнадцать белых роз, — сказала Эрика, глядя в тёмное окно, за которым мерцали звёзды и, быть может, чьи-то серые паруса. — Скажи, Марта, а пираты дарят цветы?   Марта замерла на секунду.   — Говорят, — ответила она тихо, — тот, о ком вы спрашиваете, дарит женщинам только одну ночь. Или одну минуту. Или один взгляд. Но чтобы цветы… не слышала.   — Жаль, — выдохнула Эрика. И сама не поняла, о чём жалеет — о цветах или о том, что её жизнь теперь будет состоять из белых роз и восемнадцати свечей на именинах, а не из солёного ветра и опасных улыбок.   Она легла в постель, отвернулась к стене и долго смотрела на трещинку в штукатурке, похожую на молнию. Засыпая, она не думала о женихе.   Она думала о том, какой шёлк на ощупь — у пиратской рубашки.