Осень вашей любви: Исправление ошибок

      Глава четвертая: Тень под водой       Монстр ринулся на нас с такой скоростью, что я едва успел отскочить в сторону. Вода взметнулась стеной, обдав меня ледяными брызгами, и я почувствовал, как по лицу хлестнули капли, холодные, как смерть. Гуй Ян отпрыгнул в противоположную сторону, и между нами встала чёрная масса, покрытая чешуёй и тиной, с глазами, которые горели зелёным огнём. Запах гнилой воды и железа ударил в ноздри, и я на мгновение задохнулся, но тело уже действовало быстрее разума.       Я не думал. Я не планировал. Я просто реагировал.       Меч Данджи вылетел из ножен с тихим звоном, и я сделал выпад – резкий, быстрый, как учило тело, которое всё ещё не было до конца моим. Лезвие скользнуло по чешуе монстра, высекая искры, но не пробило её – только оставило на поверхности тонкую белую царапину, которая тут же исчезла. Монстр взревел – низко, протяжно, и этот звук отдался в груди, заставляя сердце сжаться. Он развернулся ко мне, и я увидел его лицо вблизи – размытое, человеческое, с тонкими губами, искривлёнными в беззвучном крике. Он был страшен, но в нём было что-то ещё – что-то, что я не мог назвать. Боль. Память. Отчаяние, которое не находило выхода и искало жертву, чтобы разделить своё страдание.       — Йи, не стой на месте! — крикнул Гуй Ян, и его голос был резким, командным, как у человека, привыкшего отдавать приказы в бою. — Фланг!       Я инстинктивно отпрыгнул влево, уходя от удара когтистой лапы, которая просвистела в сантиметре от моего лица. Монстр промахнулся, но его когти распороли воздух, оставляя холодный след на моей щеке. Я почувствовал, как по коже пробегает ледяной ветер, и понял, что ещё чуть-чуть – и я был бы мёртв. Я услышал, как Гуй Ян атакует с другой стороны – его меч сверкнул в сумерках, ударяя по шее монстра с такой силой, что я видел, как он вложил в удар весь свой вес. Чешуя треснула, и из раны хлынула чёрная, густая жидкость, пахнущая гнилью и разложением. Она брызнула на песок, оставляя тёмные пятна, которые шипели, словно кислота.       Монстр закричал – в этот раз по-настоящему, как человек, которого режут живьём. Его крик был пронзительным, почти женским, и он пронзил меня до костей. Он дёрнулся, и его голова повернулась к Гуй Яну с такой скоростью, что я не успел даже предупредить. Лапа монстра обрушилась на него, и я увидел, как он пытается уклониться, но недостаточно быстро – он поскользнулся на мокром песке, и удар пришёлся ему в плечо, сбивая с ног. Он отлетел назад, кувыркнувшись через камень и упав на берег, его меч вылетел из руки и упал в воду с глухим плеском.       — Гуй Ян! — крикнул я, чувствуя, как внутри всё холодеет.       Монстр повернулся ко мне. Его глаза горели, и в них была такая ярость, что я на мгновение замер, поражённый этой силой. Но только на мгновение. Тело Йи Чэнга двигалось быстрее, чем мой разум, и я уже делал выпад – не в голову, а в ногу, туда, где чешуя была тоньше, почти прозрачная. Я не знал, откуда пришло это знание, но я чувствовал, что это правильно. Словно кто-то шептал мне на ухо, направляя руку.       Меч вошёл в тело монстра по самую рукоять. Я почувствовал, как лезвие пронзает плоть – мягкую, податливую, словно я резал гнилой фрукт. Чёрная кровь брызнула мне в лицо, обжигая кожу, и я услышал, как монстр взвыл – протяжно, отчаянно, как зверь, которого загнали в угол. Он попытался ударить меня, но я уже откатился в сторону, чувствуя, как его когти проходят рядом с моей спиной, разрывая воздух.       Я вскочил на ноги и бросился к Гуй Яну. Он лежал на песке, прижимая руку к плечу, и я видел, как между его пальцами сочится кровь – тёмная, густая, пульсирующая. Его ханьфу была разорвана, и сквозь ткань я видел глубокие раны, оставленные когтями монстра. Его лицо было бледным, почти белым, но глаза оставались ясными, холодными, как сталь. Он не кричал, не стонал – он просто смотрел на меня, и в его взгляде я не увидел ни страха, ни боли. Только ярость.       — Вставай, — сказал я, протягивая ему руку. — Она идёт.       Он посмотрел на мою руку, и в его взгляде мелькнуло что-то – удивление, возможно, или недоверие. На мгновение мне показалось, что он откажется, что его гордость не позволит ему принять помощь. Но он взял мою руку, и я помог ему подняться. Он опёрся на свой меч, который валялся рядом, тяжело дыша, и его плечо было в крови, но он держался прямо, не показывая боли. Я видел, как его челюсти сжались, и он стиснул зубы, чтобы не издать ни звука.       — Отступаем, — сказал он тихо, и его голос был ровным, почти спокойным, хотя я видел, как его рука дрожит. — Мы не готовы. Она сильнее, чем я думал. Я недооценил её.       — Я заметил, — ответил я, чувствуя, как адреналин всё ещё бурлит в крови, заставляя сердце биться быстрее. — Но мы не можем просто уйти. Она убьёт ещё кого-то. Ты сам говорил – она уже убила двоих, и если мы оставим её, она не остановится.       — Мы не уходим, — сказал он, и его голос стал жёстче, почти грубым. — Мы перегруппировываемся. Ночью она слабее. Мы найдём её уязвимое место и атакуем снова. А сейчас – уходим. Это приказ.       Я хотел возразить, но что-то в его голосе заставило меня замолчать. Я понял, что он прав. Мы не были готовы к этому бою, и если мы продолжим, мы оба умрём. Я кивнул и бросил последний взгляд на монстра.       Монстр тем временем отошёл к воде. Он стоял по пояс в реке, и его рана на ноге сочилась чёрной кровью, смешиваясь с водой и окрашивая её в тёмные, ржавые цвета. Он не смотрел на нас – он смотрел вдаль, туда, где закатное солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставляя на небе кровавые полосы. И в его неподвижности было что-то странное – почти человеческое, почти трагическое. Словно он не мог решить, нападать ли на нас снова или позволить нам уйти. Или, возможно, он ждал чего-то другого.       — Идём, — сказал Гуй Ян, дёргая меня за рукав. — Пока она не передумала. Не смотри на неё – ты только злишь её.       Мы отошли от берега, пятясь, не поворачиваясь к воде спиной. Монстр не двигался. Он стоял неподвижно, как статуя, и его зелёные глаза тускло мерцали в сумерках, провожая нас взглядом, полным боли и ненависти.       Когда берег скрылся за деревьями, Гуй Ян остановился и тяжело опустился на камень. Его лицо было бледным, и я видел, что рана глубокая – когти монстра оставили четыре длинные полосы, которые кровоточили не переставая, окрашивая его ханьфу в тёмно-красный цвет. Он тяжело дышал, и я слышал, как его дыхание сбивается, хотя он старался держать его ровным.       — Садись, — сказал я, опуская мешок на землю. — Дай я посмотрю. И не спорь.       — Я в порядке, — ответил он, но его голос был хриплым, и он не пытался отстраниться, когда я подошёл ближе. Он просто сидел, глядя в пустоту, и его глаза были пустыми, словно он ушёл в себя.       — Ты не в порядке, — сказал я, присаживаясь рядом. — Плечо разорвано, и если не остановить кровь, ты потеряешь слишком много. Дай мне свою ханьфу. И не нужно быть героем – ты истекаешь кровью.       Он посмотрел на меня с тем же холодным любопытством, но ничего не сказал – просто начал расстёгивать одежду. Его движения были медленными, потому что каждое движение причиняло боль, и я видел, как он стискивает зубы. Я вытащил из мешка чистую ткань, которую взял с собой на всякий случай, и приложил её к ране. Гуй Ян вздрогнул, и я почувствовал, как его тело напряглось, но он не издал ни звука. Только мышцы под моими пальцами дрожали от напряжения.       — Ты удивил меня, — сказал он вдруг, и его голос был тихим, почти задумчивым. — Твой удар – он был точным. Быстрым. Я не ожидал, что ты так хорошо владеешь мечом, учитывая, что ты не помнишь, как тебя учили. Ты двигался как человек, который тренировался годами.       — Тело помнит, — ответил я, не поднимая глаз, сосредоточенно прижимая ткань к ране. — Даже когда разум молчит, тело знает. Я не помню, кто меня учил, но мои руки помнят каждое движение.       Он усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки – скорее признание. В ней было что-то тёплое, почти человеческое, что я не ожидал увидеть на его лице.       — Да. Тело помнит. Это единственное, чему я научился за свою жизнь. Тело помнит боль, страх и то, как выживать. Всё остальное – лишнее. Память – это роскошь, которую мы не можем себе позволить.       Я поднял на него взгляд. Он смотрел в сторону, на деревья, и его лицо было непроницаемым, как маска. Но я заметил, как его глаза потемнели, словно он видел что-то, что я не мог увидеть – что-то из прошлого, которое он прятал за холодным взглядом.       — Мы должны найти её уязвимое место, — сказал я, меняя тему, потому что чувствовал, что он не хочет говорить о себе. — Ты говорил, что ночью она слабее. Почему? Что делает её уязвимой в темноте?       — Потому что она – память, — ответил он, и его голос стал спокойнее, более деловым. — Память питается светом. Днём она сильна, потому что видит всё – каждую тень, каждое движение. Она знает, где ты стоишь, что ты делаешь, куда ты смотришь. А ночью её глаза слепнут, и она полагается на звук и запах. Если мы будем тихими и не будем пахнуть как добыча, у нас будет шанс. Но мы должны быть быстрыми – на рассвете она станет сильнее.       — И как нам не пахнуть добычей? — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается тревога.       Он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах мелькнул странный огонёк – смесь насмешки и усталости.       — Ты ведь умеешь не дышать, когда это нужно? Или это тоже стёрла твоя потерянная память?       Я замер. Это была шутка? Или он говорил серьёзно? Я не мог понять, но решил ответить честно.       — Я умею не дышать, — ответил я осторожно. — Но надолго меня не хватит. Может быть, на минуту или две, но не больше.       — Тогда нам повезло, что я умею задерживать дыхание дольше, чем ты, — сказал он, и в его голосе мелькнула лёгкая ирония. — Это единственное, в чём я лучше тебя, шиди Йи.       — Не единственное, — ответил я, и он посмотрел на меня с удивлением. — Ты лучше меня командуешь. И лучше меня выглядишь, когда истекаешь кровью.       Он уставился на меня, и на его лице промелькнуло что-то похожее на изумление. А потом он рассмеялся – тихо, почти беззвучно, но это был настоящий смех. И в этом смехе я услышал что-то, чего не ожидал – усталость и облегчение одновременно.       — Ты странный, Йи, — сказал он, качая головой. — Раньше ты никогда не шутил. Ты был серьёзным, как каменная статуя. Я не знаю, что случилось с твоей головой, но, возможно, удар пошёл тебе на пользу.       — Возможно, — ответил я, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. — Или, возможно, я просто перестал бояться быть собой.       Он не ответил. Он просто смотрел на меня, и в его глазах было что-то новое – не холод, не настороженность. Что-то похожее на любопытство, смешанное с уважением.       Когда кровь остановилась, я перевязал рану плотной повязкой. Гуй Ян застегнул ханьфу, и я заметил, как он поморщился от боли, но ничего не сказал. Он поднялся, и его движения стали более уверенными.       — Мы должны найти укрытие, — сказал он, оглядываясь. — И развести костёр. Она боится огня. Это единственное, что держит её на расстоянии.       — Она боится огня или ненавидит его? — спросил я, потому что мне было важно понять. — В чём разница?       Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, словно я задал вопрос, которого он не ожидал.       — Интересный вопрос, — сказал он. — Она ненавидит его. Потому что огонь уничтожает. Огонь сжигает всё – и добро, и зло. Она – воплощение чужой боли, и она хочет, чтобы мир горел так же, как горела она. Но она боится его, потому что он напоминает ей о том, что она когда-то была человеком. А человек – это слабость.       Мы нашли небольшую поляну в сотне шагов от берега, скрытую от реки густыми кустами. Гуй Ян собрал сухие ветки, и я высек огонь с помощью кресала, которое нашёл в мешке. Костер разгорелся, и мы сели рядом, глядя на пламя. Оно было живым, тёплым, и в нём было что-то успокаивающее. Я чувствовал, как усталость начинает окутывать меня, и в то же время знал, что сейчас нельзя расслабляться.       — Я пойду к воде, — сказал я, поднимаясь. — Я должен проверить, не вернулась ли она. Мне нужно увидеть её снова, понять, что она делает.       — Сядь, — сказал Гуй Ян, и его голос был твёрдым, почти грубым. — Ты не пойдёшь к воде. Если ты хочешь умереть, делай это утром, когда я не буду чувствовать себя виноватым, что тащил твоё тело обратно в орден. У нас есть план, и мы будем действовать по плану.       — Я не умру, — ответил я, но сел обратно. — Я просто хочу понять её. Она не просто чудовище – я чувствую это. В ней есть что-то, что заставляет меня сомневаться.       Он посмотрел на меня долгим взглядом, и его лицо было непроницаемым.       — Ты не поймёшь её, — сказал он, и его голос стал тише, почти задумчивым. — Она не человек. Она – боль. А боль не думает. Она просто существует и ждёт, чтобы её убили. Она не хочет, чтобы её понимали – она хочет, чтобы её забыли. И единственный способ это сделать – уничтожить её.       — Ты так уверен в этом? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает странное чувство – что-то похожее на отчаяние.       Он долго молчал, глядя на огонь. Его лицо было спокойным, но в глазах я видел что-то – старую, глубокую боль, которую он прятал за холодным взглядом. И я понял, что он говорит не о монстре. Он говорит о себе.       — Уверен, — сказал он наконец, и его голос был ровным, почти безразличным. — Я видел её раньше. В других местах. В других реках. Эти монстры одинаковы. Они не просят пощады и не дают её. Они просто убивают. И если ты будешь сомневаться, она убьёт тебя.       — И ты убил их всех? — спросил я, глядя на него.       Он поднял на меня глаза, и в них был холод, но не тот, что я видел раньше. В нём была пустота.       — Всех, — ответил он. — И каждый раз я чувствовал себя так же, как сейчас.       — Как? — спросил я.       Он не ответил. Он просто смотрел на огонь, и я видел, как его лицо окаменело, закрывшись от меня невидимой стеной. Я понял, что он не скажет больше ни слова, и я не стал настаивать.       Мы молчали долго – может быть, час, может быть, больше. Я сидел у костра и думал о том, что только что произошло. Монстр, которого я назвал «памятью», был страшен, но в нём было что-то, что заставляло меня сомневаться. Он был не просто чудовищем – он был чьей-то душой, запертой в теле ненависти. И я не мог просто убить его, не попытавшись понять, что заставило его стать монстром.       — Гуй Ян, — сказал я, нарушая тишину.       — Что? — ответил он, не поворачиваясь.       — Ты когда-нибудь задумывался о том, что мы можем не убивать её? Что мы можем освободить её? Что она может быть не врагом, а жертвой?       Он повернул голову, и его глаза стали тёмными, почти чёрными в свете костра. Я видел, как его челюсти сжались, и он смотрел на меня с такой яростью, что я на мгновение пожалел о своих словах.       — Ты хочешь освободить память, которая убила учеников ордена? — спросил он, и его голос был низким, почти угрожающим. — Ты хочешь пожалеть чудовище, которое утопило людей? Людей, которые были частью нашей семьи?       — Я хочу понять, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. — Почему она злая? Что заставило её стать монстром? Если она была человеком, значит, у неё была причина. И если мы поймём эту причину, мы сможем найти другой способ.       Он смотрел на меня долго, и в его взгляде мелькнуло что-то – возможно, удивление, возможно, разочарование. А потом он отвел глаза.       — Ты слишком добрый, шиди Йи, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная нотка – почти печальная. — Доброта убьёт тебя в этом мире. Ты не сможешь спасти всех. Иногда лучшее, что можно сделать, – это убить и забыть.       — Возможно, — ответил я. — Но я предпочитаю умереть от своей доброты, чем жить в своей ненависти. Потому что если я перестану пытаться понять, я стану таким же, как она.       Он не ответил. Он просто закрыл глаза и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.       Ночью я проснулся от того, что услышал шаги. Я открыл глаза и увидел Гуй Яна, стоящего у костра. Он смотрел в сторону реки, и его лицо было напряжённым. Его раненое плечо было перевязано, но я видел, как он держит руку неподвижно, стараясь не двигать ею.       — Что-то не так? — спросил я, садясь. — Ты увидел что-то?       — Она пришла, — сказал он тихо, и в его голосе я услышал странную нотку – не страх, а что-то похожее на уважение. — Она стоит на берегу. И она смотрит на нас. Она ждёт.       Я поднялся и подошёл к нему. В темноте я увидел её – тонкая фигура, стоящая на воде, как призрак, её волосы струились по ветру, и она смотрела в нашу сторону. Но она не двигалась. Она просто стояла и ждала. Вода под её ногами была неподвижной, словно она была невесомой.       — Что она хочет? — спросил я, чувствуя, как по спине пробегает холод.       — Она ждёт, когда мы сделаем первый шаг, — ответил Гуй Ян. — Она не уйдёт, пока мы не пойдём к ней. И она не нападёт, пока мы не нападём первыми. Это её игра, и она хочет, чтобы мы играли по её правилам.       — Тогда мы пойдём, — сказал я. — Утром. Вместе. Мы сделаем это правильно.       Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то – не холод, не насмешка. Что-то тёплое, почти человеческое.       — Вместе, — повторил он. — Хорошо.       Мы стояли у костра, глядя на реку, и я чувствовал, как между нами возникает что-то новое – не дружба, нет. Но что-то похожее на молчаливое согласие. Мы были союзниками, даже если не доверяли друг другу. И эта ночь, с её холодом и тишиной, была началом чего-то, что я не мог назвать.       Я смотрел на воду, на фигуру монстра, и вдруг понял, что она не смотрит на нас. Она смотрит на воду, на своё отражение. И в этом взгляде было что-то, что заставило меня замереть – не ненависть, а тоска. Она не хотела быть монстром. Она хотела быть свободной.       — Гуй Ян, — сказал я, не поворачиваясь. — Я думаю, она не просто монстр. Я думаю, она – душа, которая ищет покоя.       Он не ответил. Но я знал, что он слышит меня. И я знал, что завтра мы встретимся с ней снова. И, возможно, на этот раз мы найдём способ освободить её.