Саке и Пепел

      Нами стояла перед Усоппом как будто совсем голая и избитая. Комната гостиницы была залита неярким теплым светом настенного светильника, но Нами холод пробирал до костей. Их тела, одно напряженное и прямое, другое – трясущееся, словно лишенное опоры, отбрасывали длинные тени.              — Уходи, Нами. Мне больше нечего тебе сказать, если ты остаешься с ними.              Нами не двигалась с места. Может, и хотела бы двинуться, но ноги не слушались, жили своей жизнью, намертво прилипнув к полу. Руки тоже – пальцы вцепились в плечи и побелели, ногти впились в кожу, обещая, что еще чуть-чуть – и раздерут до крови. Мир сузился до этой комнаты, до них двоих, до одного Усоппа, внезапно такого смелого и упрямого, отчаянного, и Нами его едва узнавала.              — Ты не можешь уйти. Просто не можешь, ведь я же прошу тебя остаться… Зачем ты так? Разве мы не важнее?              Усопп молчал, затуманенным взглядом Нами не могла увидеть, что он напрягся сильнее, стал капельку выше и прямее, перестал дышать. Он хотел объяснить ей, что она важна для него, но есть и другое, что важно. Что у него тоже есть прошлое, и он цепляется за него, и ему тоже, как и ей, страшно что-то или кого-то терять. Хотел позвать ее уйти с ним, потому что в ней он нашел утешение и близость, связанность, которая подарила ему уверенность и новый взгляд на себя.              Но получилось плотнее сжать губы и кулаки и решить за Нами, что для нее лучше будет остаться в команде.              — Нет, Нами, не важнее. Мы знакомы-то пару месяцев. Да, долгих, полных жизни и впечатлений месяцев, но все же месяцев. Это просто никак не могло стать самым важным.              “Ты не могла стать самой важной”, — услышала Нами. Вдохнула, зажмурилась. Слезы, которых она не чувствовала, но которые текли по щекам весь последний час, резко остановились. Когда в легких стало горячо, Нами подумала, что нужно выдохнуть и вдохнуть еще раз. Она стояла, заставляя тело дышать и не моргая глядя на Усоппа, и из последних сил пыталась понять, что сделала не так, где оступилась и как они к этому пришли…       

***

      Нами помнила белый песок и длинную, изогнутую линию берега. Чувствовать землю под ногами и быть уверенной, что ты с нее не свалишься по неосторожности, было по-новому приятно, так, как может быть приятно только тем, кто побывал на краю небес. Хотелось закончить карту Скайпии и приступить к карте этого острова.              Иногда рисовать карты было тяжело. Они путешествовали с такой скоростью, что невозможно было найти почти ни одной свободной минуты, чтобы уйти в это дело с головой. Хотелось быть скрупулезной, увлеченной, вдумчивой, замечать каждую деталь, запечатлевать в памяти все. Но получалось только вскользь и украдкой, и черчение превращалось из наслаждения в пытку на пределе внимания. Хотелось взять паузу.              Волны омывали намины ступни и щиколотки, было жарко и безветренно. За спиной Луффи ругался с Зоро по какому-то смешному поводу, Чоппер ушел в глубь острова искать полезные растения, Санджи остался рыбачить на корабле, Усопп заколачивал очередную пробоину. Робин растворилась в воздухе почти сразу, как они сошли на берег.              Нами впервые за много дней осталась наедине с собой, никому не нужная, но не чувствующая при этом одиночества. Она стояла, обласканная лучами солнца и нежными морскими волнами, дышала соленым, горячим воздухом и наслаждалась миром, в котором ей посчастливилось жить. Сейчас она не могла вспомнить, радовалась ли она жизни раньше, возможно, только давным-давно в детстве и потом, словно заново научившись, когда они приносили клятвы. Стать королем пиратов. Величайшим мечником в мире. Храбрым воином моря. Найти Олл Блю. Тогда Нами так ярко чувствовала себя живой, словно вообще не жила до этого момента. Она не ожила сразу, как Луффи победил Арлонга, наоборот, словно капельку умерла. И ей требовалось время, чтобы воскреснуть.              И вот она стояла живая, дышащая, горячая. Связанная с миром и наконец-то с людьми. И подумала, что сейчас самое время рисовать карту, пока есть силы, время и вдохновение. Нами вернулась на корабль, махнув Усоппу рукой в знак молчаливой поддержки. Спустилась в комнату, прикинула что-то в голове и направилась в кухню, чтобы сделать холодный чай. Можно было попросить Санджи, но хотелось сохранить внезапную теплоту единения с самой собой.              Нами сделала чай, прихватила к нему испеченные утром пирожные, пышные, с какой-то загадочно-вкусной посыпкой и шоколадной начинкой, вернулась в комнату. Нежно, почти любовно провела кончиками пальцев по разложенной на столе бумаге, выудила из папки самый верхний лист – недочерченную карту Скайпии. И остолбенела – поверх ее прекрасной, идеально точной, драгоценной карты красовались какие-то каракули. Они отдаленно напоминали слова, будто писал кто-то совершенно безграмотный, не утруждающий себя соблюдением одинакового размера букв и линии строк. Нами стала злая.              — Луффи! Да как ты вообще посмел?! Ну-ка иди сюда, я тебе сейчас покажу!              Она рванула к двери, не понимая, что Луффи с берега ее не слышно, намереваясь преподать ему самый важный в жизни урок. От гнева, инстинктивно сжав кулаки, она смяла и карту, так и оставшуюся в руке, и только на лестнице, где-то в промежутке между рыком и вдохом, зацепила взглядом слова.       

      Сегодня снились мандарины и песок.

      

      Нами замерла. Луффи снились мандарины и песок? И он написал это на ее карте, словно это его дневник? Это уж как-то слишком… интимно.              Она хотела разобрать еще что-то из написанного, когда увиденное лишило ее дара речи: буквы, складываясь в слова, продолжали появляться на бумаге, словно их писал кто-то невидимый вот прямо в эту секунду. Нами замерла. Подождала, пока буквы остановятся, и скатилась по стеночке на пол.       

      Сегодня снились мандарины и песок. Без понятия причем тут мандарины, но они напомнили о тебе. Они тоже рыжие.

      

      Просто захотелось тебе сказать.

      

      Я проснулся и подумал, а что если бы я остался. Но я не остался. Может, я должен извиниться перед тобой, только тебе наверно не нужно. Ты лишком злая и живучая, чтобы это тебя задело.

             Эйс. Это мог написать только Эйс, потому что нет никакого другого объяснения взявшимся из воздуха буквам, кроме сумасшедшей связи соулмейтов. Нами не дышала и не знала, что чувствует. Просто смотрела.       

      Я не умею оставаться. И я не прошу ждать или понимать меня.

      

      Но когда нарисуешь карту мира, нарисуй где-нибудь скраю маленький остров и назови его “Зря”. Чтобы я знал, что ты меня помнишь и все еще злишься.

      

      P. S. Прости, что тебе достался я.

      

      Нами смотрела в лист нечитаемым взглядом. Первой интенцией было порвать его к чертовой матери, но что-то ее остановило. Это была мысль, что раз она может прочесть написанное им, то и он сможет прочесть ее ответ. И ответить хотелось нестерпимо сильно.              Нами вернулась в комнату, схватила перо, резко обмакнула в чернила, едва не опрокинув чернильницу, и принялась писать так яростно, что бумага под кончиком пера в любую секунду грозила порваться.       

      Здравствуй, Эйс. Ну уж спасибо тебе, что поделился, это точно лучше твоего молчаливого побега. И да, ты не просто не остался, ты сбежал, как последний безответственный трус. Нашему Усоппу впору у тебя трусости поучиться. И я так рада узнать, что ты думаешь обо мне, но не потому, что я скучала или надеялась, а потому что хочу, чтобы ты думал обо мне, думал постоянно, жалел, ненавидел себя и в конце концов заработал себе язву желудка.

      И кстати, мандарины – это моя деревня. Мой дом. Понял?

      Ты бы знал это, если бы ты остался.

             Нами тяжело дышала, замерла на секунду, надеясь обнаружить успокоение, но его не было. Она только сильнее злилась.       

      И нет, я не прощу тебя. Извинись хоть тысячу раз, а я не прощу. И знаешь что хуже всего? Даже не то, что ты ушел, не сказав мне и пары слов, это ладно, имеешь право, ты же не выбирал меня. Хуже всего то, что я на что-то надеялась. То есть вроде бы не надеялась, даже не очень-то верила, что соулмейты существуют, но когда время замерло и я поверила, я подумала, вдруг это моя награда. Вдруг ты, идиот, моя награда за годы страданий, за смелость выйти в море и доверять кому-то. Всего на секунду я поверила, что в этот раз будет иначе. И это было ошибкой. Ты был ошибкой. И этот треклятый остров я назову “ЗРЯЗРЯЗРЯ”, вот прямо так, огромными буквами, и нарисую рядом твое лицо, чтобы все в мире знали, что это “зря” – это ты.

             Перо трещало под пальцами, бумага скрипела, но Нами слышала только грохот своего сердца в ушах. И вместо успокоения нашла в себе боль.       

      Это же так глупо, что я вообще поверила. Ты наверно сидишь там и валишься со смеху, читая меня. И думаешь, вот маленькая дуреха, поверила в детские сказки. Но я блин поверила, и мне так чертовски стыдно. Я, кошка-воровка, пиратка, королева гребаных манипуляций, почему-то решила, что где-то в мире есть счастье. Да с чего бы? Откуда ему взяться на этой прогнившей планетке?

      А если и есть оно, с чего я взяла, что оно достанется мне?

      

      Наверно, мне просто хотелось этого. Восемь лет с Арлонгом, столько боли и ужаса, одиночества, и каким-то образом мне все еще просто хочется, чтобы кто-нибудь не ушел. Чтобы меня кто-нибудь выбрал просто так. Не за навыки, не из вынужденности, и просто потому что захотел именно меня.

      

      Ну почему ты не захотел?

      

      Ты же мой соулмейт, ты же по определению мой. И я по определению твоя. Вселенная ведь как-то решила, что мы подходим друг другу, значит, подходим. Значит, раз мы есть друг у друга, мы должны быть и … не знаю… дать друг другу покой, что ли? Просто дать что-то друг другу, потому что нуждаемся в чем-то, что есть только у нас.

      

      Разве ты правда не мог остаться?

             Нами моргнула, только теперь почувствовав слезы. Выпустила перо, всхлипнула и совершенно разбито уткнулась лицом в стол. Рука болела, сердце колотилось, как обезумевшее, но в теле было странно тепло и мягко. Словно что-то, что заставляло ее каменеть и не чувствовать, отпустило. И стало легче дышать.              Она взглянула на написанное, будто впервые это сейчас увидела, перечитала, не помня, как вообще писала эти слова. И с каждым новым прочитанным словом ее обжигал такой стыд, такая неловкость и откровенная уязвимость, что захотелось провалиться под землю, под дно корабля, в морские глубины, и больше никогда не смотреть в глаза людям.              Захотелось стереть все, но это было невозможно. Она уже написала, и если это дошло до Эйса, то все, конец. Оставалось только молиться. И у Нами был единственный бог, в которого она беззаветно верила. И она дописала:       

      P. S. Ты должен мне миллион белли за моральный ущерб.

             Подумала, и добавила еще:       

      P. P. S. И еще тысячу – за бумагу.

      

      Нами отложила перо и принялась ждать ответа. Подумала, десяти минут хватит, чтобы он успел прочитать и написать хотя бы букву. Она дождется этой первой буквы и сожжет карту ко всем чертям, не дав ему закончить. Но нужно дождаться. Убедиться, что он получил ответ.              Она сидела неподвижно, и прошло сначала десять минут, затем двадцать, и полчаса, но ответа так и не случилось.              

***

      

      Нами помнила, как брела по кромке воды, пиная набегающие волны. Она битый час просидела в бессмысленном ожидании, и только спустя этот час ощутила, как затекло тело от сидения на ставшем вдруг неудобным кресле, услышала, как Усопп все еще стучит молотком и как сверху топает в кухне Санджи. И ей захотелось сбежать.              Так она и оказалась на пляже, вдали от остальных, в объятиях палящего солнца и несмелого ветра. Она не смотрела вперед, только под ноги, на кончики своих пальцев, то исчезающих в песке, то показывающихся над водой. И чуть не наступила на Робин.              Робин лежала на песке полностью одетая, но наполовину в воде. Ее брючки и низ кофты промокли насквозь, и по выражению лица казалось, будто она этим наслаждается.              — Робин, у тебя все хорошо? — осторожно спросила Нами, наклонившись и заслонив собой солнце. Робин открыла глаза.              — Конечно, госпожа навигатор. Разве что-то не так?              — И чем, позволь спросить, ты занимаешься?              — Я еще не решила.              Нами молча уселась рядом. Сначала хотела пойти дальше, но почувствовала, что больше не хочет оставаться одна. Она точно никому не расскажет об этом письме и тем более не покажет его, она вообще не станет никому говорить про Эйса, хватит и того, что знает Усопп. Но в Робин было прекрасно как раз то, что с ней можно молчать. И Нами была бы рада помолчать с кем-то вместе.              Робин села, обняв колени, и уставилась вдаль. Нами заметила в ее волосах песок. Подумалось, что можно стряхнуть, а потом заплести Робин косу. Или даже две, объемные такие. Ей бы пошло.              Интересно, она бы ей разрешила? С границами Робин было так сложно. Нами все казалось, будто между ними стеклянная стена: смотреть можно, прикасаться и любить – нет. И вот вроде бы Робин никого не отталкивала, ни единым словом не давала понять, что к ней нельзя подойти. Только называла всех почему-то всегда не по имени, словно чтобы не приближаться самой.              Загадочная, красивая, холодная Робин. Хотелось ли ей, чтобы кто-то ее согрел?              Или иначе: хотелось ли Нами ее согреть? Могла ли она вообще, разбитая и искалеченная, согреть кого-то другого, если не может согреть даже саму себя?              У Санджи ведь получается: только и делает, что собирает всех по кусочкам, носится со своим подносом, как умалишенный, целый день с их любимыми напитками или блюдами, и все про всех помнит, и всегда знает, в какую секунду нужно предложить булочку, а в какую – не трогать и не подходить. И как будто даже не знает, что у него есть он сам. Какое у него, например, любимое блюдо? Никто никогда не спрашивал, но Нами полагала, что он и сам-то не в курсе. И даже рад, что никого это не волнует.              Может, она бы тоже так смогла? Вот бы спрятаться за чужими спинами от боли, от правды, от себя.              И Робин прячется, только не за булочками, а за улыбкой и прозвищами. Интересно, сколько еще протянет, пока кто-нибудь ее наконец не найдет.              — Санджи готовит обед. Ты голодная?              Робин ответила не сразу, словно слова Нами дошли до нее с задержкой.              — Хочешь, вернемся на корабль вместе?              — Хочу.              На обратном пути обнаружился Луффи и радостно сообщил им, что Зоро какое-то время назад отправился на поиски Чоппера, и Чоппер уже вернулся, а Зоро так до сих пор нет. Каждый раз одно и то же, подумала Нами. Нужно держать Зоро на привязи, он же мог и до другого края острова дойти, или до другого острова доплыть непонятно с кем, перепутав корабль.              Луффи гордо показал пальцем, в каком направлении ушел Зоро, и Нами, скорчив гримасу, направилась в лес. Только спустя метров сто заметила, что Робин отправилась следом. Взяла ее за руку, чтобы тоже не потерялась. Робин бы и так не потерялась, просто Нами так было спокойнее.              Зоро нашелся спящим на какой-то поляне, как будто и не терялся вовсе и даже Чоппера не искал, а просто устал от Луффи и решил отдохнуть. Нами подергала его за плечо, затем подергала сильнее, затем пнула, и только тогда мечник соизволил приоткрыть один глаз.              — Чо надо? Говорил же, долг верну через неделю.              — Во-первых, ты говорил это две недели назад. Во-вторых, ты обед проспишь, так что идем обратно. Нет, слышь, ты зачем глаз закрыл, я серьезно, поднимайся давай, мы тебя снова отсюда забирать не пойдем!              Зоро поднялся с видом великомученика и хотел двинуться в противоположную нужной сторону, когда с другой стороны поляны раздался шорох. Затем между деревьями показалась высокая фигура, и Нами бы не испугалась, если бы не увидела, как испугалась Робин. Робин узнала его по одной тени и моментально окаменела.              — Тише, тише, я не хочу с вами драться, — протянул незнакомец с нотками то ли удивления, то ли сомнения. Зоро потянулся к мечам. — Просто подошел поприветствовать старую знакомую.              В глазах Робин плескался ужас. Обычно храбрая, спокойная и упрямая, сейчас она казалась разбитой и такой беззащитной. И даже не пыталась поднять руки для того, чтобы активировать способность. Незнакомец же просто стоял, опустив руки в карманы.              — Кто это, Робин? — Нами тронула ее за руку, испугавшись того, как всего за минуту похолодела ее ладонь. — Это враг? Скажи же!              — Нами, на нем форма дозорных.              И Нами только теперь, после слов Зоро, смогла это разглядеть. Он был высоким, кудрявым, с небрежно лежащей на плечах белой накидкой, и всем своим видом источал бесспорную, неизбежную опасность. Зоро крепко сжимал мечи, в любую секунду готовый сорваться с места. Нужно было бежать.              — Не поздороваешься со мной, малышка с Охары? Познакомишь меня с новыми друзьями?              Робин молчала. Нами схватила ее за руку и без предупреждения рванула в лес, потянув Робин следом. Зоро разберется, если что, продержится, пока Луффи и Санджи не сбегутся на шум битвы, а им нужно было спастись, хотя бы спасти Робин, пока она не умерла от ужаса. Но Нами успела сделать только несколько шагов, пока перед ними не выросла стена льда. Нами врезалась в нее, упала, отпустив Робин.       — Уходить посреди разговора так невежливо, — он все еще звучал спокойно, но у Нами от него кровь стыла в жилах.              И в этот момент Зоро не выдержал и бросился на него. Замахнулся мечами, рассекая не тело, а лед. Логия, поняла Нами. Худшее, что могло с ними случиться. Зоро отступил на шаг, выжидая, пока мужчина соберется из льда обратно в живого человека. И Зоро хотел атаковать снова, но ноги примерзли к земле, не давая двинуться с места. Ему нужно было всего мгновение, чтобы разрубить лед, и этого мгновения хватило, чтобы Аокидзи обошел его и возвысился над Робин.              — Ты нашла хороших друзей. Такие смелые и преданные. И не жаль тебе будет разрушить и их жизни тоже? Ты ведь разрушаешь всех, к кому прикасаешься.              — Да что за херня? Кто тебя вообще спрашивал? — рыкнула Нами, подхватываясь с места. — Хотел познакомиться? Познакомился, молодец, теперь иди к черту!              Клима-такта у Нами не было, она забыла его в комнате, когда сбегала от чувств, и потому сейчас против Аокидзи она стояла один на один безоружная и безнадежно слабая. Где-то сбоку от нее Робин впервые пошевелилась, сложила руки, наконец собираясь драться.              — Хочешь сражаться за них? — спросил Аокидзи, изогнув бровь. — Думаешь, это что-то изменит?              Робин дрогнула, замерла на одну непозволительную секунду, и у Аокидзи в руке вырос ледяной меч. Нами судорожно думала, искала взглядом хотя бы что-то, чтобы защититься, но ничего не было, оставалось только закрыть Робин собой. Было страшно, слишком стремительно и опасно. Аокидзи двинулся на них, занося меч, Нами тоже двинулась, но слишком поздно, чтобы прикрыть. И Робин окончательно очнулась, увереннее подняла руки, только уже не успевала его остановить. И ледяной меч почти обрушился на нее, когда его остановил Зоро.              Зоро был очень зол.              Нами схватила Робин, обогнула ледяную глыбу и скрылась в лесу. Им в спины долетали звуки столкновения клинков, но Нами не слышала, только бежала, пока был шанс. Когда первая волна адреналина наконец спала и дышать стало слишком горячо и больно, она остановилась, прислонившись спиной к дереву. Посмотрела на Робин строго и решительно.              — Нужно… вернуться за Зоро… — проговорила в паузы между вдохами. — Я вернусь. Иди к остальным, скажи, чтобы готовились отплывать. И ради бога, не дай Луффи пойти за нами. Мы скоро вернемся. Ты поняла? Робин, ты поняла?              — Я поняла.              План был просто ужасный и основывался на слепой наминой надежде, что Зоро там еще жив. Пару секунд она еще смотрела вслед Робин, чтобы убедиться, что она может идти и действительно пойдет на корабль, и только потеряв из виду ее фигуру, скрывшуюся между деревьев, побежала обратно. Было страшно, очень страшно возвращаться буквально в лапы врага, но она прекрасно знала, что логию им не одолеть. Луффи не сможет вечно надеяться на счастливые случайности, а если и сможет, то чтобы надеяться, нужно хотя бы остаться в живых.              Зоро еще сражался, Нами услышала это прежде, чем увидела их. Когда оказалась снова на этой поляне, лед был разбросан повсюду, но крови не было. Зоро был цел.              — Зоро, нам надо бежать! Слышишь, Зоро?              Она не знала, как им сбежать посреди битвы, но ничего другого в голову никак не шло. И Аокидзи вдруг просто остановился. Зоро остановился тоже.              — Я не стану преследовать. Но я вас предупредил: Нико Робин опасна. И вам же хуже, если вы останетесь с ней.              Нами было уже все равно, сил возражать не было, хотелось спастись и уже с корабля наплевать на его мнение с высокой колокольни. Она прекрасно знала, что Робин они приняли со всем ее таинственным багажом и давними врагами, и это никогда бы не стало причиной для отвержения, и она в этом достаточно крепко убеждена, чтобы сейчас не спорить. Осталось только взять Зоро и удрать, пока Аокидзи не передумал.              — Это не тебе решать.              Угроза и решительность в голосе Зоро пригвоздили Нами к земле.              — Она наша. И если ты еще раз расстроишь ее, я отрублю тебе голову.              Несколько секунд Нами смотрела на Зоро совершенно новым взглядом. Он никогда не говорил о чувствах, не выказывал симпатии, не был добрым словами. И она была готова услышать нечто подобное от кого угодно, кроме него.              Аокидзи ничего не ответил, и Нами наконец схватила мечника за руку. Тот не двинулся с места.              — Зоро, он все понял, пойдем, пожалуйста, мне очень и очень страшно…              Холод наминых ладошек вернул Зоро в реальность. И он позволил взять себя за руку и провести через лес, не отступив от нее ни на шаг. Нами не помнила, как бежала, не чувствовала земли под ногами, только чувствовала, что ноги подкашиваются и слушаются из последних сил. Когда они добрались, якорь был поднят, Усопп трясся, Луффи ковырял в носу и все готовы были отплывать.              Нами оперлась на перила, вглядываясь в лес, ожидая появления Аокидзи и удара в спину. Но они уплыли, а он так и не появился.              

***

      

      Нами помнила, как лежала посреди палубы. Хотела дойти до комнаты, но упала раньше. Никто ничего не понял, потому что Робин солгала: сказала, что нужно плыть, потому что логпос перестроился. Луффи ныл, но остальные просто послушались и теперь жаждали объяснений. Санджи принес Нами и Робин холодный чай, но ни одна из них не притронулась к стакану. Зоро рассерженно молчал.              Нами поднялась, вздохнула и измученно воззрилась на Робин.              — Теперь скажешь, кто это был?       — Аокидзи. Адмирал Морского дозора.              Нами моргнула.              — Где адмирал Морского дозора?! — Луффи подпрыгнул почти что радостно. Усопп настороженно спрятался за спиной Санджи. Чоппер забрался на колени Зоро.              — Уже нигде.              — Вы дрались с ним? — пискнул Усопп.              — Зоро дрался. Мы сбежали. Теперь все нормально.              — Блин, я тоже хочу! Давайте вернёмся!              — Нет, Луффи, мы не вернемся, — отрезала Нами, вставая на ноги. — Мы не вернемся, потому что иначе он нас убьет. Он – ледяная логия. И у него счеты с Робин. И нам было страшно. Если бы не Зоро, мы вообще были бы мертвы. И поскольку логпос действительно настроился, нам нужно плыть дальше, чинить Мэри. И лучше избегать погони и битв, если мы не хотим остаться без корабля.              Нами залпом осушила свой стакан с чаем и скрылась, тихонько прикрыв за собой дверь.              В комнате обессиленно завалилась на кровать, прикрыв лицо рукой, сложила ноги на подушке. Солнце еще стояло высоко, но последние несколько часов подарили столько впечатлений, что еще чуть-чуть – и раздавят. Нужно было как-то их осмыслить, но сначала немного поспать.              Робин тихонечко зашла в комнату и села на пол у наминой кровати. Молчала, ожидая реакции и разрешения говорить. Когда их не последовало спустя минуту и несколько минут, решилась сама.              — Прости меня.              Нами хватило только на то, чтобы усмехнуться.       — За что, Робин?              — За это.              — Нет, серьезно, за что? — она резко встала и опустила хмурый, уставший взгляд. — Если ты считаешь, что сделала что-то не так, то объясни мне что, потому что я не понимаю.              Робин выглядела действительно растерянно.              — Я подвергла вас опасности.              Нами сначала молчала, а потом засмеялась, нервно, надрывно, долго.              — Ты сейчас серьезно? Ты блин издеваешься? — ей едва удалось унять истерику, и когда удалось, она стала холодной и такой надломленной. — Луффи каждый день подвергает нас опасности. Мы сами каждый день подвергаем себя опасности хотя бы тем, что вышли в это огромное, жуткое море. В этот огромный и жуткий мир, полный разных и сложных людей. Если бы мы хотели жить в безопасности, мы бы, наверно, при всем желании не нашли для этого места. Мы стали пиратами, Робин. Мы буквально выбрали быть в опасности. Но мы выбрали это, потому что мы вместе. Поодиночке мы слабы, я это знаю, потому что всю жизнь думала иначе и горько ошиблась. Так что прекращай разводить драму и просто смирись. Если ты с нами, то серьезно, просто смирись с тем, что мы так решили.              Нами осеклась, когда увидела, что Робин напугана. Видеть Робин напуганной второй раз за день было немыслимо.              — Мы… С нами все хорошо, ясно? Мы не злимся, и я не злюсь. Я хочу защищать тебя. И чтобы ты была с нами. И если для этого нужно немного побыть в опасности, я не против. У всего в мире есть своя цена, и у тебя, Робин, она тоже есть. Не те несчастные 79 миллионов, это слишком смешная цена. Ты стоишь куда больше, и даже я не могу это измерить, но я готова платить. Сегодня я заплатила, и я не жалею.              Робин молчала какое-то время, выражение ее лица постепенно менялось, с испуганного становилось более мягким. Через несколько минут она выглядела так, словно сдалась. Пока что Нами было этого достаточно. Потом она спросит ее обо всем, убедится, что Робин поняла ее правильно, но сейчас ей очень хотелось просто побыть одной.              Робин опустила голову ей на колени, не проронив ни слова. Нами легонько коснулась ее волос, подумала, что они невероятно мягкие и косички из них плести было бы так приятно. Погладила, пряча пальцы между прядями. Почувствовала, что коленкам становится мокро, но ничего не спросила. Просто касалась Робин, гладила волосы, иногда случайно кончиками пальцев задевая ухо. И наконец-то чувствовала, что все хорошо.              

***

      

      Нами уснула, и только тогда Робин оставила ее и вернулась на палубу. Остальные довольно быстро пришли в себя и уже вовсю шумели и уплетали обед за обе щеки. Робин тихонечко присоединилась к ним, и перед ней моментально, словно из воздуха, нарисовались тарелка и кружка травяного чая. Откуда только Санджи всегда знал, за что именно в эту секунду она готова продать душу?              Зоро немного пил, сидел чуть более хмурый, чем обычно. Усопп травил байки, выдумывал, как он летал в космос на огромной крылатой рыбе. Чоппер верил каждому слову, Луффи захотел на ужин крылатую рыбу, и Робин не заметила, как начала улыбаться.              Она помогла Санджи с уборкой и посудой, и когда они закончили, начал алеть закат. Робин вышла на палубу и осмотрелась, нашла дремлющего Зоро под мандариновым деревом. Прикинула, стоит ли будить или подождать, и если будить, что она вообще скажет. Сначала хотела извиниться, но слова Нами еще прочно стояли у нее в сознании, и теперь извинения не казались удачной идеей. Но что еще она может дать, кроме них? Должно ведь быть искренне, а искренне хочется только забиться в угол и не отсвечивать. Не причинять вреда или беспокойств. Иногда просто не быть.              Но она есть, только как-то наполовину. И что же делать, если они хотят ее полностью, а она совершенно не знает как это?              — Чего стоишь там?              Зоро не спал. Следил за ней из-под полуопущенных век.              — Не знаю, что сказать.              — Тогда молчи.              Робин сначала немного запуталась, значит ли это, что он вообще ничего не хочет слышать или просто разрешает ей остаться без слов. Выбрала второе и несмело села напротив.              — Если бы не ты, даже не знаю…              — Но я там был. Нами верно сказала, теперь все в порядке. Забудь.              Но Робин не хотела забывать ни секунды. Она бы с радостью забыла годы своей прежней жизни, но каждый момент с ними она намерена помнить вечно.              — Думала, я не нравлюсь тебе.              — Ты и не нравилась.              Робин напряженно кивнула.              — Я понимаю.              Зоро приподнялся и посмотрел раздраженно. А потом как будто смирился.              — Думаешь? Ну, может и так. И я понимаю. Мои руки тоже по локоть в крови.              И Робин вдруг осенило. Все время утопая в собственном чувстве вины и почти нарциссическом переживании одиночества, она забыла посмотреть на других. И увидеть в Зоро убийцу. И ее разом обуяло столько эмоций: сочувствие к человеку, прошедшему через жестокость и насилие, радость от встречи, сомнения в возможности быть понятой и надежда. И ненависть, которую она всегда чувствовала, глядя в зеркало.              И теперь она смотрела на Зоро, как на себя, и вот его почему-то не могла ненавидеть.              — Несмотря на кровь, твои руки остались добрыми.              Движимая всеми чувствами разом, она подсела чуть ближе, еще чуть-чуть – и заденет его коленкой. Зоро напрягся и ничего не понял.              — Как руки могут быть добрыми?              — Так же, как могут быть злыми, когда убивают. Мои руки – множество моих рук – убивали людей. Но твои руки меня спасли. Дважды. Я это помню: тогда, на Скайпии, когда в меня ударила молния, твои руки не дали мне упасть, — она коснулась кончиками пальцев его запястья, и Зоро вздрогнул, но руки не убрал. — И сегодня твои руки закрыли меня от меча. Я знаю, что кровь не смыть, никогда, как и не стереть прошлое. Но твои руки, которые я знаю, для меня добрые.              Зоро чувствовал, как кончики ее пальцев скользят по запястью, спускаются к ладони, слегка щекочут. Как поднимаются снова и ее большой палец сначала робко, потом чуть настойчивее гладит его. И эту руку ему не хотелось отталкивать. И хорошо, что рука Робин может быть злой, потому что она не позволит себя сломать. Выдержит его. И поэтому он тоже может к ней прикоснуться.              Зоро поймал ее пальцы и сжал так крепко, что кожа побелела. Затем отпустил, положил ее руку ладошкой вверх и тоже провел по запястью кончиками пальцев. Получилось не так, как у Робин, потому что его кожа грубее, и она едва ощутимо вздрогнула, но придвинулась ближе. Взяла его ладонь обеими руками, нежно погладила, надавила большими пальцами, словно начала делать массаж. Поднялась к кисти, тоже помяла, затем то же самое сделала с предплечьем, и Зоро стало неловко и как-то жарко, но в то же время немыслимо приятно.              Он никогда раньше такого не чувствовал. И с ним никогда раньше так не обходились. И он не мог поверить, что эти руки, которые дарят такую нежность и беззаветную искренность, он еще несколько дней назад жестоко отталкивал.       — Сейчас твои руки добрые, — сказал Зоро, снова перехватывая ее ладонь.              Он приложил свои кончики пальцев к ее, и его тут же прошибло волной мурашек. Какой же, оказывается, маленькой площади соприкосновения достаточно, чтобы вызвать такие чувства.              Зоро сцепил их пальцы и так и замер, и Робин не убрала руку. Ей было жарко и впервые за многие годы комфортно в собственном теле. Но она этого не сказала, просто чуть крепче сжала его ладонь в ответ и позволила себе запомнить и это тоже.              

***

             Проснувшись, Нами выползла в кухню. Внезапно и вполне закономерно захотелось есть, она ведь, если подумать, кроме вафли с чаем утром ничего больше за день не ела. На кухне был Санджи, делал заготовки на завтра и к ужину, что-то напевал себе под нос, наслаждаясь процессом. Нами упала на стул, потянулась и подтянула к себе колени, и Санджи тут же поставил перед ней тарелку и ягодный лимонад. Над тарелкой танцевал пар, со стакана стекали капли, и Нами подумала: как упорно он помнил о ней все это время. Не только помнил, но и мысленно заботился.              Было вкусно и горячо, она не заметила, как с тарелки исчезла половина, а опустошенный стакан вновь наполнился лимонадом. Убедившись, что на ближайшие пять минут с Нами все схвачено, Санджи устроился напротив, водрузил на стол мясо и специи и любовно начал замешивать маринад. Нами любовалась им, потягивая лимонад через трубочку.              — Санджи, какое у тебя любимое блюдо?              — Я даже не знаю, мне многое нравится.              — Я готова записывать, начинай.              — Нет, правда, Нами, это сложно. Дай мне подумать.              И он крепко задумался. Замешал маринад, бережно начал обмакивать в него каждый кусочек, проверяя, с каждой ли стороны распределено равномерно. Складывал кусочки в отдельную мисочку, и кухня постепенно наполнялась запахом пряностей. Нами нравился этот запах, потому что она была уверена, что так должен пахнуть дом. Так должны пахнуть доверие и близость без слов, и это то, что дарит ей Санджи. Она упрямо отмахивается от его ухаживаний, пропускает мимо ушей комплименты, но в такие моменты чувствует, что он совершенно особенный и что она его любит.              Его руки были испачканы, и он то и дело бросал грустные взгляды на пачку сигарет. Нами взяла ее, задумчиво повертела в руке и выудила сигарету. Одолела несмело подступившую неловкость и поднесла ее ко рту Санджи. И была готова поклясться, что щеки его в этот момент заалели.              Он взял ее осторожно, чтобы не коснуться губами наминых пальцев, и все же не вышло – на ее пальцах остался практически поцелуй. Зажигалка тоже была на столе, может, и хорошо, что не пришлось доставать ее у него из кармана. Нами дала ему прикурить, положила зажигалку на прежнее место, подумала и выровняла ее так, чтобы она лежала строго параллельно столу. Санджи сделал затяжку, и Нами автоматически потянулась забрать сигарету – это ведь неудобно, если она останется во рту, и нужно побыть немного его руками.              Сигарета тлела между ее пальцев, Нами вдохнула дым и с удивлением отметила, что сегодня запах приятный. Вообще-то такой же, как и всегда, но особенный. Так пахнет Санджи, а значит, так пахнет и доброта. Страшно захотелось почувствовать больше.              Нами сделала одну крохотную затяжку, ожидая, что будет сложно вдохнуть и придет кашель, но получилось естественно, и вторая ее затяжка была смелее. Она выдохнула дым полупрозрачной тонкой струйкой и вложила сигарету в рот обомлевшему Санджи, впечатав пальцы в его губы. Губы оказались мягкими.              Санджи не сразу сообразил затянуться, а потом поймал взгляд Нами – игривый, пристальный, глаза в глаза – и вовсе замер. Затянулся медленно, глубоко, насколько хватило дыхания, не отрывая губ от ее пальцев. Выпустил сигарету, и Нами тут же затянулась сама. Голова начинала приятно кружиться.              Вдвоем они докурили быстро, Нами помыла и убрала посуду, направилась к выходу, но задержалась рядом с Санджи, встала так близко, как обычно не позволяла ему подходить.              — Ты все же подумай, какое у тебя любимое блюдо. Просто выбери одно. Я как-нибудь приготовлю.              Большим пальцем стерла крошку специй с его щеки и, улыбнувшись, вышла из кухни.              

***

      

      — Народ, смотрите, что я нашла! — провозгласила Нами, выскакивая на палубу. В руках у нее был проигрыватель для пластинок и пара потрепанных упаковок с самими пластинками. — Похоже, они лежали тут еще до того, как корабль достался нам. Может, Кая нам их оставила.              Ребята скучковались вокруг Нами, радуясь и разглядывая прибор.              — Решено, нам в команду нужен музыкант, — провозгласил Луффи.              — Хорошо, но умоляю, сначала плотник, — добавил Усопп, выуживая одну из пластинок из пакета.              — Ты знаешь, как включить, да? — спросила Нами, выглядывая у него из-за плеча. — Я хочу танцевать.              — Щас-щас, дай мне минуту, — пробормотал снайпер. — Готово!              По палубе разлилась спокойная музыка.              — Ничего себе, это как? — Чоппер даже подпрыгнул от удивления. — Я такого раньше не видел. Оно играет музыку!              — На этих круглых пластинках записана разная музыка, аппарат считывает и воспроизводит ее, — объяснил Санджи Чопперу, уже вовсю скакавшему по палубе.              — Это так круто! — одновременно воскликнули Луффи и Чоппер. И капитан скептически добавил: — Только нам бы чего повеселее.              — А мне нравится эта изящная, спокойная композиция, — тихо отозвалась Робин, слегка покачивая головой в такт.              Луффи тоже покачивался, пока не сообразив, как еще двигаться. Уже стемнело, и на палубе горели свечи, создавая доверительную, романтичную атмосферу. Было тепло и ясно. Усопп взял Нами за руку, и она приобняла его за плечи, разрешила опустить руки себе на талию. Они танцевали, глядя друг на друга, и Нами было спокойно и хорошо, и она не заметила, как Робин и Зоро осторожно переплели пальцы, как она положила голову ему на плечо и как они вместе замерли под музыку и что это тоже был танец, такой, какой мог быть только у них.              — Твоя Кая просто чудо, — тихо сказала Нами. — Ты скучаешь по ней?              — Очень.              — И ты ее любишь?              Усопп замялся всего на мгновение.              — Я думал, что люблю. Но потом уплыл. Не знаю, можно ли любить, но оставить.              Нами задумалась. Казалось, будто бы нет. И если признать, что да, то тогда придется признать всю сложность жизни, что уйти – тоже возможный выбор, и даже если тебя любят, ты можешь остаться покинутой. Такая вселенная казалась Нами жестокой и несправедливой, хотелось верить, что люди ни за что не уходят, если любят кого-то.              — Я думаю, нет. Но, может, у тебя по-другому.              — Да ведь я согласен с тобой. Я очень скучаю, Кая мне все еще важна и, думаю, она всегда будет предельно важной. Только я уже не уверен, что это любовь. И еще, не знаю, это наверно важно: она не мой соулмейт. Мы столько времени проводили вместе, и ничего, никакого знака. Может быть, это значит, что я еще кого-нибудь встречу.              — Ты бы хотел?       — Да. Если где-то в мире есть моя родственная душа, то я хочу ее встретить. Хотя бы узнать, кто это.              — Знаешь, это ведь не значит, что у вас что-то получится, — грустно сказала Нами, а потом встрепенулась, посмотрела виновато. — Прости, я зря так сказала. Может, мне не повезло, но тебе может!              — Ничего страшного, да и ты права. Но Нами, Эйс где-то там, впереди. Как знать, может, вы еще встретитесь, может, он скучает и жалеет, и у вас еще есть шанс, просто нужно чуть больше времени.              — Я не уверена, что хочу этого, понимаешь? — Нами закусила губу, чувствуя привкус вранья. — Хотя, если честно, хочу. Просто боюсь, что он снова исчезнет.              — Ну и дурак, — Усопп улыбнулся. — Ты прекрасна, Нами. Если он этого не поймет, ему же хуже.              Нами тоже захотелось улыбаться.              — Если у тебя есть соулмейт, как думаешь, какая она? Представляешь ее как-нибудь?              — Хм, ну… — Усопп вдруг засмущался, и Нами не сразу сообразила почему. — Иногда представляю всякое… Ну, наверно, у нее светлые волосы. У Каи тоже светлые, наверно, такой у меня типаж.              — Ну, а еще?              — Наверно, она нашего возраста, может, капельку старше? Не знаю, это неловко… Она высокая и сильная, почему-то представляю, что у нее есть топор. Ну типа чтобы сражаться. Вот. И она очень умная. Мы с ней могли бы вместе что-то читать или мастерить, и она любит сладкое и целоваться.              — Целоваться, серьезно? — Нами смеялась. — Да ладно, не смотри так, я понимаю, что это важно. Ты целовался раньше?       — Что у тебя за вопросы такие? — Усопп смущался, пытаясь спрятать глаза под кудряшками. Хотел начать врать, но Нами была живой и искренней, и ему захотелось сохранить это. — Нет, не целовался.              — Значит, ей придется тебя научить.              — Блин, ну, это было бы слишком неловко. Я бы не хотел облажаться с ней.              — Как можно облажаться во время поцелуя?              — Блин, да легко. Можно не туда язык засунуть, прекрати смеяться, я не шучу. Я вообще не знаю, куда девать язык и что вообще делать. А если я ее укушу случайно, и она больше никогда не захочет меня целовать? Или икну или, еще хуже, чихну ей прямо в лицо.              Нами смеялась, уткнувшись лбом в его плечо.              — Ну ты и балбес, Усопп.              — Да почему “балбес”? Ты сама-то целовалась раньше?              — Не-а.              — Ну вот. Советую тебе тоже срочно начать паниковать.              Нами продолжала смеяться и паниковать не хотелось вовсе. Она касалась пальцами волос Усоппа, ей так нравились его кудри, мягкие и упрямые, они словно просили, чтобы их подергали или хотя бы заправили за ухо. Его руки грели ей спину, и она осторожно выглянула, убедившись, что никто на них прямо сейчас не смотрит. Санджи глазел на Зоро и задремавшую у него на плече Робин, Луффи и Чоппер ставили новую пластинку, ища музыку повеселее, и Нами подумалось, что за этот день уже случилось абсолютно все, что только могло, и поэтому ей уже ничего не страшно.              — Эй, Усопп…              Он взглянул на нее недовольно и выжидающе, надеялся, наверно, что она действительно начнет паниковать. Но Нами не начала, только привстала на носочки и осторожно прижалась своими губами к его губам, почувствовала, как он напрягается, непроизвольно сминая ее бока. По всему телу прокатилась волна мурашек, сознание на секунду ударило током, и она прижалась плотнее, приоткрыв рот и втянув его губу. Усопп наконец ответил, и они целовались, забыв о том, что куда-то надо деть язык и что в любую секунду их могут увидеть, просто повернувшись.              Нами отстранилась, когда почувствовала, что еще немного – и захочется спустить его руки ниже. Низ живота приятно отзывался на поцелуй, голова кружилась, как от сигареты Санджи, и нужно было останавливаться хотя бы на сегодня.              — Видишь, ты не чихнул, — улыбнулась Нами, глядя ему в глаза.              — И правда, — выдал Усопп как-то совершенно отупело.              — Отставил панику?              — Эту – да.              Если бы прижалась чуть плотнее, Нами бы поняла, какую именно новую панику он включил. Она огляделась – и удивительным образом на них все еще никто не смотрел. Луффи своего добился, начала играть музыка повеселее.              — Хочешь, украдем с кухни саке и уйдем куда-нибудь? — предложила Нами.              — Почему украдем?              — Во-первых, потому что красть приятнее, чем брать то, что можно взять просто так. Во-вторых, потому что Зоро свято верит, что все саке на планете принадлежит ему.              — Если Зоро нас не убьет, то хочу. Только, ну… Дай мне пару минут.. Пять минут. Лучше десять.              — Да, хорошо. Ты в порядке?              — В полном, да, все супер. Просто подожди в гнезде, я вернусь.              Усопп удрал, и Нами недоуменно моргнула, постояла несколько секунд, пошла в кухню. Стащила две бутылочки саке, прихватила в ним две пиалки, подумала секунду и сменила пиалки на кружку. И уже на выходе сообразила, куда вдруг умчался Усопп и зачем ему десять минут, и, довольная собой, улыбнулась.              

***

      

      Нами уже забралась в гнездо, а Санджи курил, сидя под мандариновым деревом. Чувствовал себя странно после того, как почти час не мог отвести взгляда от Робин и Зоро, и спрятался с другой стороны корабля, пытаясь обработать ревность. Его вдруг накрыла мысль: связь соулмейтов их ни к чему не обязывает, Зоро буквально может просто влюбиться в кого угодно, оставив его бессильным что-либо изменить. И ему придется смириться, и сейчас, когда Зоро выбрал “танцевать” с Робин, ему тоже нужно смириться. И все же он был так ошеломлен, что даже не успел спрятаться за флиртом, не успел пригласить Нами или сделать вид, что ему все равно. И он все ждал, когда они отлипнут друг от друга, когда у него появится шанс, но они все сидели, и на душе у него тяжелело и тяжелело.              Санджи злился на соулмейтов – зачем они вообще нужны, если не обещают взаимности? И злился на Зоро, которого это как будто не волновало. Казалось, если бы Санджи сейчас исчез, Зоро бы и не заметил, вспомнил бы о нем, только когда заурчало бы в животе. И то сначала вспомнил бы о жареной рыбе и только потом, где-то через пять мысленных итераций, о том, кто эту рыбу готовит.              И это было так грустно. Хотелось, чтобы Зоро о нем помнил, чтобы боялся его забыть или его потерять. Чтобы тянулся к нему не только для того, чтобы подраться. Но Санджи не мог об этом просить, даже сказать о чувствах не мог, потому что Зоро бы разозлился. И как-то не знал, что делать. Если даже связи соулмейтов недостаточно, чтобы вызвать интерес или симпатию, то Санджи буквально не знал, может ли сделать хотя бы что-то. И оставалось только курить в тишине под наконец-то попрохладневшим ветром.              И Зоро вдруг приземлился рядом. Как обычно “рядом” – на самом деле под соседним деревом. Он молчал, и Санджи подумал, что он решил тут поспать, поднялся, чтобы уйти.              — Останься.              Санджи упал обратно на землю прежде, чем отрефлексировал это действие.              — Ты смотрел на меня весь вечер. Зачем?              “Блять, блять, блять”, — подумал Санджи. Действительно, он так пялился, что невозможно было не заметить, и теперь придется как-то объяснить.              — Ты хотел потанцевать с Робин?              О да, подумалось Санджи, это отличный шанс соврать, свалить все на Робин и ни в чем не признаваться. Зоро не узнает про его чувства, и если не узнает, то не сможет отвергнуть. И Санджи соврет, спрячется, никогда не признается и останется в относительной безопасности, просто в будущем постарается не палиться так откровенно, а потом, может, вообще встретит кого-то и забудет, как этого Зоро зовут. И все будут счастливы, спасены от неловкости и двойных отношений, просто нужно соврать, и дело с концом.              — Нет, я хотел потанцевать с тобой.              Зоро ничего не ответил, и Санджи спрятал лицо в подтянутых к себе коленках, стараясь не завыть от отчаяния. Выхода не было, и он радовался тому, что скрыт в своем позоре от неба и мира великодушной кроной мандаринового дерева. Но послышался шорох, и Зоро подошел к нему, ожидая, когда на него поднимут взгляд. Задумчиво и – Санджи обомлел – смущенно провел рукой по коротким волосам.              — Ну, я раньше не танцевал с парнями, — тихо сказал мечник, и сознание Санджи сузилось до одного только его голоса. — С женщинами вообще-то тоже особо не танцевал. Знаешь, просто не танцевал, видимо. Не знаю, как надо. Извини, если, ну, отдавлю тебе ноги. Ты знаешь, как надо?              — Знаю. В ресторане часто играли музыку и танцевали.              — Хорошо. Тебе придется меня научить.              Зоро протянул руку, и Санджи взял ее и поднялся. Переложил руку на свое плечо, замялся, понимая, что должен положить руку на талию Зоро. Хотелось спросить разрешения и нравятся ли Зоро мужчины. Или нравится ли ему погода, словом, что угодно, лишь бы не думать о талии и о том, что еще нужно взять его за руку.              — А дальше что?              А дальше Санджи капитулирует, видимо, потому что, когда хотел танцевать, он точно не все продумал и забыл в своих расчетах учесть такую важную переменную, как физический контакт.              — Я могу?... ну…              — Не представляю, о чем ты, но, наверное, можешь.              И пока мечник не передумал, Санджи положил одну руку ему на спину, другой рукой нашел его ладонь. Показалось, будто вдруг до них начала доноситься музыка, и кок с удивлением отметил, что именно такая, как ему хотелось.              — Попробуй для начала просто сделать вместе со мной два шага в сторону. Я начну с правой ноги, а ты с левой. Тебя, кстати, ничего не смущает?              Санджи подумал, пока шагал, что это, вероятно, самая тупая формулировка для вопроса “тебе, кстати, нравятся парни?”.              — Нет, а должно? Я правильно делаю?              — Да, правильно. Теперь в другую сторону и с другой ноги, тоже два шага. И можно чуть медленнее, попробуй слушать музыку и подстраиваться под нее.              — Знаешь, сложно слушать и музыку, и тебя одновременно. Так что именно должно было меня смутить?              — Тогда забудь про музыку и пробуй подстраиваться под меня, не обгоняй. Теперь снова шаг с твоей с левой ноги. И, не знаю, ты с парнем танцуешь, если ты не заметил.              — А, ты об этом. Ну… Прости, все же наступил. Так вот. Мне без разницы как-то.              — Ясно. Теперь давай вперед-назад. Ты вперед, а назад я. С твоей правой ноги. То есть тебе вообще все равно, с кем танцевать, да?              — Нет, нихера. Я бы не стал танцевать с кем попало, но конкретно то, что ты парень, меня не колышет. А назад с какой ноги?              — С левой. У тебя хорошо получается. Теперь снова вперед с правой. Да, вот так.              — А мы точно сейчас про танцы говорили?              Санджи сбился и наступил на ногу Зоро.              — Ну, да… Но если нет, то?...              — То что?              — То есть, я имею в виду, если не про танцы, то как бы ты ответил?              Зоро задумался, и одна его рука продолжала лежать на санджином плече, а другая – в его ладони.              — Я об этом не думал, — задумчиво протянул мечник через минуту. — Но, наверно, так же. Теперь куда и с какой ноги? Я видел, люди как-то кружатся, когда танцуют.              Санджи не сразу нашелся. Хотел переспросить, чтобы убедиться, что Зоро понял его верно, иначе как это выходит, что он понял его верно, но не изменил намерений, не убрал рук, даже на мгновение не дрогнул, и так и остался в его объятиях.              — Знаешь, давай покружимся в другой раз, а сейчас просто постоим, покачаемся под музыку, — тихо предложил Санджи, пряча красное лицо в плече Зоро.              — Хорошо. И я думал, это тебя должно что-то смутить. Ты же тащишься от женщин. Думал, ты хочешь с Робин. Я про танцы.              Санджи только теперь понял, как его видит Зоро. Да и не только Зоро, а все. Он же только и делает, что флиртует с девчонками, действительно, с чего мечнику вообще было понять, что Санджи смотрит именно на него. И даже если бы ему хватило эмоционального интеллекта, чтобы распознать ревность, как он мог бы подумать, что кок ревнует его. Санджи, конечно, казалось, что у него все на лбу написано, но если подумать, маскируется он куда успешнее, чем показывает чувства.              — Нет, я не хотел с Робин. Я танцую не только с женщинами.              — Ясно.              Зоро выпустил ладонь Санджи с тем, чтобы положить и вторую руку ему на плечо, и никак это не прокомментировал. У кока не было другого выбора, и он опустил освобожденную руку мечнику на спину. Теперь они совсем обнимались, и Санджи думал, что придется так стоять до самого утра, потому что если они отстранятся друг от друга, то Зоро увидит его лицо. И поскольку Санджи прятался, он не мог знать, что мечник тоже смущен и только начинает осознавать, чем только что поделился и почему именно после этих слов решил придвинуться ближе. Он и сам от себя не ожидал, правда никогда не задумывался, но стоять вот так с Санджи было естественно и приятно. И они не ранили друг друга, Зоро был рад, что может прикасаться к нему нежно и не ломая, все еще опасался, но рисковал. Он знал, что не заслуживает Санджи, не мог понять, как этот прекрасный, самый добрый на корабле человек мог хотеть танцевать с ним, но если сейчас, этой темной лунной ночью, ему разрешено прикасаться, то он прикоснется. Может, наутро Санджи одумается и найдет себе кого-то получше, но пока он не одумался, не понял, что допустил до своих рук и плеч волка в овечьей шкуре, Зоро будет его обнимать.       — Я имел в виду…              — Я понял. Было бы нелепо, если бы мы были соулмейтами, но танцевали только с женщинами.              — Значит, ты признаешь, что мы соулмейты? — в голосе Санджи звучала улыбка.              — Да. Бессмысленно это отрицать. Мы с тобой оба не умеем останавливать время.              Санджи подумал, что сейчас был бы не прочь научиться. Ему не хотелось, чтобы этот разговор, эти объятия и эта музыка когда-либо заканчивались. Пусть их с Зоро ночь длится вечно.              — А у тебя с Робин… Просто вы танцевали, не знаю… Что у вас?              — Ничего. Просто танцевали, ничего больше, — ответил Зоро и, подумав немного, добавил: — она хорошая. Мы похожи, и мне нужен кто-то, кто меня понимает. Только это. Почему ты спросил?              — Потому что… — Санджи прикусил губу, сильнее пряча лицо, и его волосы щекотали Зоро шею. — Ты мой соулмейт, и я бы хотел понимать, что происходит и есть ли у тебя кто-то. Потому что если есть, то это, наверно, что-то меняет для меня.              — Ты прав. Ты должен знать. Знай, что у меня с Робин ничего и она ничего не меняет. Я связан с тобой.              Зоро сказал это и почувствовал, что от этого стало теплее. Он, конечно, сначала злился, но только потому, что боялся близости с кем-то, боялся быть навечно с кем-то связанным. Жизнь менялась так быстро, и родственная душа словно с неба на него упала, придавила неподъемным грузом ответственности и отсутствия выбора. Но у него было время подумать и посмотреть на Санджи, и хотя ему казалось, что по отношению к Санджи это огромная несправедливость, для него это несправедливостью не было. И неподъемный груз на деле оказался благословением – булочками с корицей, о которых даже не нужно просить, доброй улыбкой с утра и всепрощением. Всем тем, в чем Зоро, даже не зная, нуждался. И потому связанность с Санджи была приятна, и она нравилась Зоро. И хотя признаваться в этом даже перед собой еще было неловко и рано, сам Санджи нравился ему тоже.              Так что да, Зоро танцевал не только с женщинами и точно ни с кем попало, а именно с Санджи. Светлые волосы игриво щекотали шею, и мечник думал, что вот если бы прямо сейчас кок его туда поцеловал, то он даже не был бы против.              Но Санджи не поцеловал, молчал, тронутый и впечатленный словами Зоро. А потом тихонечко прошептал:              — Я благодарен вселенной за то, что мы связаны. Я рад этому, Зоро. Спасибо.              Зоро смотрел на небо, и звезды как будто танцевали перед глазами. Он не знал, как верить в эти слова, но вселенная пела и звучала для них, и он верил. Позволил себе не только это, а еще зарыться кончиками пальцев в светлые волосы на его затылке, другую руку спустить ему на спину, прижимая сильнее.              — Ты хотел обсудить это. Соулмейтов. Помнишь? В Алабасте.              — Помню, но сейчас не хочу. Давай просто постоим так еще немного, ладно?              — Ладно.              И они стояли, немного покачиваясь в гармонии с музыкой. Зоро уткнулся носом в санджины волосы, дышал ароматом пряностей, табака и моря, пока кок едва заметно гладил его по спине. Иногда до них долетал из гнезда смех Нами и возгласы Усоппа, шум Луффи изнутри корабля, и они совершенно не думали, что их могут увидеть, что звук проигрывателя вообще никак не мог бы достать до них с такой отчетливостью с другой части палубы и что утром будет неловко и придется делать какой-то вид. Но сейчас это было ненужно, Санджи дышал рядом с шеей Зоро, запуская мурашки, и они наслаждались этим моментом и оба мечтали, чтобы время действительно замерло снова.              

***

             Днем Нами поприветствовал остров плотников. Он был огромным, рукотворным и кипел жизнью, и для нее это значило две вещи: можно обменять украденное золото на деньги и починить Мери. Ее восхищала форма острова и строение города, восхищал морепоезд, о существовании которого она не могла и подумать, и ее восхищало вдохновленное лицо Усоппа, больше всех жаждущего починки корабля. Нами взяла его, стоящего рядом, за руку.              — Ты рад, да? Я тоже рада. Мы починим Мери, а на оставшиеся деньги сходим в ресторан отпраздновать. И я куплю себе новое платье. И потом, я думаю, я надену его, и мы сможем снова потанцевать на Мери. Можно и в ресторане, но на Мери теперь как-то привычнее, по-родному. И Робин тоже что-нибудь купим, наверно. Она не любит наряжаться, но у нее только одно платье, так не пойдет. У Санджи одних галстуков больше. Так что куплю ей сразу два платья. И сумочку. И ожерелье, мне кажется, ей очень пойдет. А еще хочу гулять и кататься на морепоезде. Что скажешь? Эй-эй, ты чего?              Усопп едва сдерживал слезы. Нами напуганно встала прямо перед ним, обхватила лицо ладонями. Усопп шмыгнул носом, пытаясь казаться храбрым и не плакать.              — Я ничего. Не важно.              — Ты обалдел? Как это не важно? Обычно ты врешь куда лучше. Рассказывай.              Усопп вывернулся из ее рук, оперся на перила, пряча лицо.              — Ничего, просто… Я не могу ее потерять. Не могу потерять Мери.              — Никто из нас этого не хочет, я тебя понимаю. Здесь лучшие плотники, все будет хорошо. Зачем плакать?              — Ты не понимаешь.              — Понимаю.              — Нет, Нами, не понимаешь! — Усопп глубоко вдохнул, не понимая даже, почему он злится.              — Тогда объясни. Если я не понимаю, я бы хотела понять.              Нами стояла у него за спиной, не решаясь прикоснуться. Усопп молчал какое-то время.              — Мери – часть меня. Важная. Если я ее потеряю, я боюсь, что потеряю себя.              — Что за глупости, Усопп? Ты больше, чем корабль, гораздо больше. Как тебе вообще пришло это в голову?              Усопп повернулся к ней, сдерживая гнев и обиду. Нами никогда не видела у него такого лица.              — Никакие это не глупости, Нами! Я же говорю, что ты не понимаешь. Ты не такая, как я. Вы все не такие. Вы сильные, у вас есть стержень, не знаю, опора в жизни. А у меня только мое прошлое и этот корабль. Без него я никто и даже дать вам ничего не могу. Я просто пустое место.              Нами в ужасе слушала Усоппа, и на секунду ей даже показалось, что она его понимает, но потом гнев проснулся и в ней.              — Ну знаешь! Я же сказала, это глупости! Ты в каком больном состоянии эту чушь вообще выдумал? Не смей мне тут рассказывать, что ты пустое место, нифига это не так вообще! Мы тебя любим не за корабль, и я вообще не сильная, и ты не пустое место, ты мой друг. Это, блин, очень важно. Мне плевать, есть ли у тебя корабль или… Как ты сказал? Стержень? Мне и на стержень плевать. Мне нравятся твоя доброта, твои истории… кудряшки в конце концов. И знаешь что? Ну потеряешь ты себя, велика проблема, как потеряешь, так и найдешь, кто тебе вообще сказал, что можно потерять себя навсегда? Если ты потеряешься, я тебя найду и приведу за ручку к тебе обратно. Так что не бойся. Ты вечно всего боишься, но этого не надо. У тебя ведь есть я.              Усопп, ошеломленный, ничего не ответил, но злиться потихоньку переставал. Он не до конца верил Нами и все еще боялся, но ее решимость его согрела. Она всегда его грела, не только решимостью, а всей собой целиком.              — Ладно, тогда… Обсудим вчерашний поцелуй?              — А что, все? Прошлая тема закрыта, можно обсуждать новую? Ты с какой скоростью переключаешься вообще! Нечего тут с темы соскальзывать.              — Кажется, это ты соскальзываешь.              — Ах так? Ну хорошо, сойдемся на том, что оба соскальзываем, обсудим Мери потом, когда найдем плотника, и поцелуй тоже потом, или никогда, как тебе такое?              — Нет уж, давай сейчас. Тебе.. ну… понравилось?              Нами молчала несколько секунд, обрабатывая вопрос, и потом засмеялась, посмотрела на слегка растерянного Усоппа нежно и весело.              — Ну ты и дурак. Как можно такое спрашивать?              — Как-то можно, я же спросил. Так что?              Нами уткнулась лбом ему в грудь, продолжая смеяться.              — Я просто хотела тебя поддержать. И да, мне понравилось. И если ты сейчас скажешь, что ты, великий капитан Усопп, целовал десятки женщин и целуешься лучше всех в мире и что мне невероятно повезло быть тобой поцелованной, я тебе врежу. Так что заткнись.              Усопп довольно улыбнулся и погладил Нами по волосам.              — Я бы никогда не сказал такого. Потому что я целовал не десятки, а тысячи… Ай!              — Я тебя предупреждала…              — Ладно, ладно, молчу. И Нами, — Нами сквозь смущение подняла на него взгляд, — спасибо.              Нами ничего не ответила, только легонько кивнула и уткнулась в него обратно, пряча красные щеки. Усопп еще раз погладил ее, и она снова заметила, как ярко чувствует себя живой и что быть живой очень, удивительно здорово.              

***

             Нами стояла перед Усоппом молча, казалось, целую звенящую вечность, но так ничего и не поняла. Она была уверена, что все сделала правильно: она была хорошим другом, надежным товарищем, она была доброй и была рядом. Она держала его за руку, целовала, рассказывала о звездах, обещала помогать и просила ничего не бояться. Но теперь думала, что просить такого труса не бояться просто бессмысленно. Он стоял перед ней напуганный до смерти и готов был отказаться от всего… от нее ради воспоминаний и, может, фальшивой гордости.              Нами дышала пылью и затхлостью и только теперь чувствовала, как от слез болели глаза. В груди пульсировали жар и обида, и у нее больше не было никаких слов, которые она могла бы сказать. Усопп был решителен и непреклонен, и она поняла, что если простоит тут еще хотя бы минуту, если выдавит из себя еще хотя бы одно слово, то сама себя потеряет. Она в последний раз посмотрела прямо ему в глаза, натянуто улыбнулась, развернулась и, не проверяя, потянется ли он к ней, ушла.