Саке и Пепел

      Робин возвращалась из душа в комнату в гостинице “Галли-Ла”, где они остановились после известий о том, что Мери не починить. На ее плечах лежало белое полотенце, на которое с еще мокрых волос стекала вода. Она открыла дверь и закрыла ее, собираясь переодеться, и только через мгновение увидела фигуру у окна. Луччи стоял к ней спиной, загораживая свет солнца.              — Ты знаешь, зачем я здесь, Нико Робин. Не трать мое время.              Его голос звучал лениво и холодно, Робин сделала шаг назад, пытаясь нащупать за спиной ручку двери.              — Не советую этого делать, Нико Робин. Дернешься, нападешь, попытаешься сбежать – и я убью твоих друзей одного за другим. Начну с маленького оленя. У него такой доверчивый взгляд.              Луччи обернулся к ней, и в его взгляде не было злости, ненависти или жажды убийства – только усталое превосходство. Робин знала: он не только не лжет о своих намерениях, но и сможет убить всех, кого пожелает. Она стояла, загнанная в угол диким зверем, одинокая и напуганная, и сама удивлялась своему страху – она же знала, что так будет, что в конце концов ее найдут. Как вышло, что она поверила, что этого не случится?              — Я не пойду с вами…              — Думаешь, у тебя есть выбор?              Луччи сделал шаг к ней, без угрозы, без желания нападать, просто сокращая дистанцию. И это было хуже всего, потому что он знал, что и ситуация, и эта комната, и сама Робин полностью в его власти. Он даже не постеснялся прийти один, понимал, что его одного более чем достаточно. Робин дышала, собирая последние волю и храбрость по крупицам.              — Хорошо, я пойду. Но только при условии, что вы не тронете никого из моих накама. Вы позволите всем шестерым спокойно и невредимыми уйти с острова и вы дадите мне время с ними попрощаться.              — Не тебе диктовать условия.              — Нет, я буду диктовать их! Если ты не согласишься, я убью себя прямо здесь и сейчас, и все мои знания, которые так вам нужны, умрут вместе со мной. Ваше задание будет провалено.              Робин смотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде не было героизма, только вина и отчаяние. Она действительно была готова покончить с собой, Луччи видел это. Он профессионал, он знал, когда люди блефуют. Он подошел к ней, сощурил глаза, словно рассматривая, Робин напряглась до предела натянутой струной. Луччи прикоснулся к ее щеке, провел кончиками пальцев по бледной коже, потом – по нижней губе, резко сжал ее лицо до боли, но Робин не издала ни звука, не дрогнула, но внутри нее закипело отвращение. Он прикасался к ней так, словно она была его вещью.              И вдруг мир вздрогнул перед глазами Робин, как если бы кто-то его встряхнул; на мгновение ей показалось, что кто-то наложил иллюзию, создал мираж, но мир успокоился, а ее тело, словно его толкнули изнутри, потянулось навстречу Луччи. Его рука на ее лице все еще – и с каждой секундой все сильнее – вызывала отвращение, но где-то рядом с ним зародилось влечение, чисто физическое, мерзкое, необъяснимое. Робин хотелось орать от ужаса.              — Я даю тебе час.              Луччи как будто замешкался, убрал руку не сразу после этих слов, но в его глазах, кроме ледяной пустоты, не промелькнуло ничего больше. Он отступил, давая Робин простор для действий, и она судорожно вдохнула, приложила усилия, чтобы сделать шаг назад, а не навстречу, и, едва не плача, вышла за дверь.              

***

      В кухне за столом сидел и ныл расстроенный Луффи, и Санджи, не менее расстроенный, медлительно лепил бортик для лимонного пирога. Зоро нависал над ними и выглядел чуть более раздраженно, чем обычно. По помещению струились кислый запах лимона и сладковатый, едва различимый аромат песочного теста, в глубокой тарелке рядом покоилась идеально взбитая, белоснежная меренга, но ничто из этого не могло заставить капитана улыбнуться.              — Я скучаю по нему… — пробормотал Луффи, даже не глядя в сторону пирога и рассматривая узоры на деревянном столе, в который практически уткнулся носом.              — Я тоже, — тихо и спокойно отозвался Санджи, заканчивая с бортиками и протягивая руку к лимонной начинке. — Вам однозначно стоит поговорить, нельзя так расставаться. Вы оба вчера перегнули.              Луффи обессиленно фыркнул, а Зоро как будто стал еще выше, перегнулся через стол и оказался прямо над коком.              — О чем тут еще разговаривать, тупой кок? Луффи – капитан, никто не имеет права вести себя с ним так и оставаться безнаказанным. Вам нужно забыть о нем.              — Я не хочу забывать, — канючил Луффи, а Санджи только вздохнул, продолжая выкладывать лимонный крем в форму. — Усопп – наш друг.              — Какой он нам друг, если он напал на капитана и послал к чертям всю команду, а? Друзья так не поступают! — Зоро почти рычал.              — Ну знаешь, Луффи вчера и от меня прилетело. Скажешь, я тоже плохой друг и меня тоже нужно выгнать? — Санджи оставался спокойным, сил на новую ссору между и так потрепанными междоусобицами товарищами не осталось.              — Выгнать или нет – решать капитану, но от себя могу сказать, что ты тоже был нихрена не прав и заслуживаешь наказания.              — Правда? И какого же? — мрачно поинтересовался Санджи и перевел взгляд на мечника, приподнимая завитой кончик одной из бровей.              — Да ладно тебе Зоро, Санджи был прав в тот раз. Он все сделал правильно, — голос Луффи был непривычно тусклым.              Санджи очень хотелось как-то подбодрить его, но ни пирог, ни даже мясо на завтрак не справились с этой задачей. Кажется, впервые на памяти Санджи капитан почти ничего не ел. Он понимал Зоро и его недовольство и был в чем-то с ним согласен. Ему даже казалось, что он понимает больше: понимает, что Зоро жил в строгом следовании пути самурая, в приверженности правилам, в возложении на себя ответственности за чужие мечты и теперь еще и жизни. И нельзя было осуждать его за то, что в сложной ситуации он берет на себя роль старшего помощника.              И Санджи не осуждал, но смотрел на ситуацию с большей мягкостью, и потому не осуждал и понимал и Усоппа. Хотя и злился тоже.              — Будешь таким добреньким, из тебя вся команда будет веревки вить, — буркнул мечник.              — Не будет, — буркнул Луффи в ответ.              — И что ты предлагаешь ему, м? Стать бездушным диктатором, как Крокодайл? Из него-то веревки никто не вил, вон какой отличный пример лидерства.              — Блять, я не предлагаю Луффи становиться тираном и захватывать гребаный мир, я просто говорю, что команде нужна дисциплина. Дис-цип-ли-на – знаешь такое слово, бровастый? И опусти уже эту свою бровь, бесит она меня.              Луффи устало уставился на упомянутую бровь, которую Санджи не опустил, только измученно выдохнул и принялся покрывать пирог меренгой.              — И ты тоже прав, Зоро, — капитан спрятал лицо в сложенные на столе руки и издал звук глубокого страдания. — Вы все правы. Это так сложно… Но все хорошо, больше никто не уходит, Усоппа мы вернем, все будет в порядке.              — Да ну вас к черту, добряки хреновы, — рявкнул Зоро и, подхватив свои мечи, скрылся на заднем дворе.              Санджи еще раз вздохнул, бессмысленно водя ложкой по поверхности меренгового слоя, но нашел в себе силы на улыбку, когда в кухню вошла Робин. Она показалась ему странной, какой-то напуганной и потерянной, но она ответила ему своей коронной легкой полуулыбкой, и кок успокоился. Она присела к ним за стол, и сначала ее взгляд выглядел непроницаемым, потом смягчился, принялся изучал пирог. В Санджи зародилось тепло.              — Милая Робин, еще всего минут 15 – и будет готово. Ты же хочешь кусочек лимонного пирога, правда?              — Конечно, кок-сан, как я могу отказаться от такого?              Санджи просиял и принялся загружать пирог в духовку. Робин повезло, что тот стоял к ней спиной, а Луффи и вовсе бросил один приветственный взгляд и снова спрятался в свои сложенные руки, – никто не увидел муки любви и выбора на ее лице. Она закусила губу, стараясь подобрать слова. У нее был всего час, только час, чтобы выразить свои чувства, объяснить свое решение и убедить команду отпустить ее. Так мало времени на самое прекрасное, что случалось с ней в жизни.              В кухню бодренько прискакал Чоппер. Очевидно, счастлив он, как и все остальные, не был, но изо всех сил старался не раскисать и не заставлять друзей тосковать еще больше. Маленькие копытца приземлились на колено Робин, отвлекая ее от раздумий.              — Робин, Робин, сходи со мной в магазин! Мне нужны книги по медицине, в таком огромном городе они точно должны быть! Нами дала мне денег, так что можем идти прямо сейчас. Проводишь меня, пожалуйста?              Робин секунду просто смотрела на него. Если сейчас уйдет, то не успеет со всеми поговорить, не успеет ничего объяснить и просто исчезнет. Она ведь не могла так поступить, верно?              А потом перевела взгляд на Луффи – грустный капитан грустно сопел прямо в стол, переживая потерю накама, – и поняла: ее не отпустят. Если она скажет, то у нее ничего не выйдет, вот и все. Это было так очевидно.              Маленькие копытца радостно барабанили по ее коленке, и она нежно погладила их, одарила Чоппера улыбкой, переполненной любовью и грустью.              — Конечно, я провожу. Тебе нужно время, чтобы собрать рюкзачок?              — Всего пара минут, жди тут, я вернусь!              — А как же пирог? — с ноткой обиды в голосе поинтересовался Санджи.              — Надеюсь, вы сохраните для меня кусочек, кок-сан, я съем его, когда вернусь, — солгала Робин, и ложь, которая еще никогда не давалась так тяжело, отозвалась режущей болью в сердце. — Вы не подскажете мне, где сейчас господин фехтовальщик?              — Этот придурок ушел выплескивать свою злость на задний двор. И конечно, я сохраню для тебя кусочек, только не задерживайтесь сильно, вдруг Луффи обретет второе дыхание.              — Не задержусь, — ответила Робин и снова улыбнулась. И по этой улыбке невозможно было прочесть, что с ней что-то не так, потому что в ней до краев плескалась нежность, смешанная с тоской, – и Робин всегда улыбалась именно так.              Женщина вышла на задний двор, где в нескольких метрах от двери под деревом сидел насупившийся Зоро и точил один из мечей. Робин сделала шаг и едва не упала, внезапно ощущая дрожь в ногах. Минуту назад она лгала и думала, что это самая сложная ложь в ее жизни, но нет, самая сложная ложь ее ждет сейчас, там, под деревом, и она даже не подозревала, что будет чувствовать это.              Зоро поднял на нее хмурый взгляд, и Робин смогла подойти к нему, но присесть рядом не решилась.              — Все нормально?              Вот черт. Слова никак не находились. Почему-то лгать коку и капитану было в сотню раз легче. Робин даже не понимала, зачем вышла к нему, не успела обдумать это решение, просто знала, что перед смертью хотела увидеть его, может, еще раз коснуться этих добрых рук, которые столько раз спасали ее.              И она смотрела на руки Зоро и так сильно хотела признаться, рассказать ему все, попросить спасти ее снова. Ведь он бы все понял, не стал бы осуждать, наверняка даже не стал бы расспрашивать о деталях, просто взял бы вот этот вот меч, лежащий сейчас на его коленях, и отправился бы умирать за нее. Она очень хотела попросить его об этом.              — Да, все хорошо, господин фехтовальщик. Просто хотела… спросить… нужно ли вам что-нибудь в городе?              — Нет. Разве что футболка последняя осталась, но это я сам.              — Хорошо.              Робин ответила ему, но с места не двинулась. Желание упасть к нему на плечо и никуда не уходить только усиливалось. Но нужно было идти. Нужно.              Она развернулась, направляясь к выходу на основную улицу, борясь с желанием обернуться. Оборачиваться было нельзя.              — Робин.              Она обернулась, сжимая руки в кулаки от бессилия и обиды.              — Да?              Зоро смотрел пристально, недовольно.              — Ты точно в порядке?              Робин сглотнула. Двадцать лет жизни бок о бок с обманом и предательствами – и вот она разучилась скрывать чувства и лгать в самый важный момент.              — Конечно.              Зоро пожал плечами и вернулся к заточке меча, и Робин доковыляла до угла здания, скользнула за него, пропадая из поля видимости, сползла по стеночке вниз и беззвучно заплакала, пряча лицо в коленях. Нужно было дать Луччи забрать ее сразу. Как она могла подумать, что сумеет попрощаться с ними? Разве могла она добровольно отпустить их? Нами, которая с голыми руками бросилась на Аокидзи. Луффи, вытащившего ее из обрушевшегося здания и принявшего в команду. Чоппера с его действительно доверчивым взглядом, бережно залечивающего ее раны. Санджи, дарящего цветы, заваривающего травяной чай и всегда такого заботливого. Усоппа, трусливого, но всегда прикрывающего спину. И Зоро. Просто Зоро.              Конечно, она не могла.              И Зоро там, за углом, знает, что она солгала, и спасет ее, нужно только попросить. Всего одно ее слово, и он встанет с ней рядом. Всего одно слово…              — Робин? Робин, ты где? — голос малыша Чоппера донесся до нее из открытого окна.              Робин глубоко вдохнула, выдохнула, вытерла слезы и поднялась на ноги. Выждала несколько секунд, приходя в себя.              — Я здесь!              Чоппер выпрыгнул к ней, потоптался немного, замечая красноту на лице.              — Робин, у тебя все хорошо? Ты не заболела? Надо позвать доктора. Док…              — Тише-тише, я в порядке. Просто… Немного грустила из-за Усоппа. Не хотела грустить на глазах у Луффи, так что вышла сюда.              — Ясно, — малыш тут же притих. — Мне тоже очень грустно.              Робин погладила его по пушистой щеке.              — Я знаю. Но мы справимся, мы же команда.       Чоппер просиял, расцвел прямо на глазах и энергично кивнул. Робин взяла его за копытце, ведя в город. Они брели между притистнутыми почти вплотную друг к другу зданиями, олененок без умолку болтал обо всем, что видел, задавал один вопрос за другим, и Робин с нежностью отвечала ему, краем сознания думая о том, что не успела увидеть Нами. Теперь уже не увидит. Ее час почти вышел.              Они почти дошли до книжного магазина, когда сквозь толпы народа с другой стороны улицы Робин разглядела Усоппа. В руках у него было столько древесины и разных материалов, что он едва мог их удержать. Прохожие на этой узкой улице то и дело задевали его, его ноша делала его неповоротливым и еще более неуклюжим, чем обычно, и одна доска, лежавшая поверх остальных, на каждом шагу все сильнее накренялась и норовила вот-вот упасть. И это наконец случилось: полный мужчина задел бедного Усоппа плечом, и вся конструкция в его руках развалилась, верхняя доска соскользнула. Робин бросила взгляд на Чоппера – тот залип на витрину со сладостями. Сложила руки, активируя способность, и одна ее рука выросла из стены здания, подхватывая деревяшку и возвращая на ее законное место; другая рука, выросшая рядом, придержала остальные доски, не давая им вывалиться из его рук.              Когда удивленный и растерянный Усопп высунулся из-за горы своих покупок, чтобы посмотреть, кто ему помог, руки уже исчезли, и Робин растворилась в толпе.              Они с Чоппером свернули за угол, к магазину, и Робин пропустила его внутрь, отсчитывая в уме последнюю минуту отведенного ей часа. 58 секунд. Олененок исчез в недрах заполненного людьми помещения, и она выдохнула, развернулась, медленно шагая к проему между зданиями. Он, конечно, заметит, что ее нет, но не сразу, она успеет скрыться. 40 секунд. В проеме уже ждали агенты CP-9 почти в полном своем составе, оставалось только протиснуться между людьми, снующими по улице, и свернуть к ним. Собрать волю в кулак и сдаться, сохранив в памяти образы накама. 25 секунд. Робин замерла, зная, что это не останется незамеченным для агентов. Для Луччи. 20 секунд. А может, бежать? Она же всегда убегала, целых двадцать лет, чего ей стоит? Она точно смогла бы прятаться еще какое-то время и не видеть Луччи, не разбираться, что за странное чувство испытывает рядом с ним. 10 секунд. Робин едва сдерживала слезы, ей было просто до одури страшно, ведь, в отличие от всех прошлых лет, в этот раз ей было, что защищать. 3 секунды. Она сделала еще шаг, потом еще один. 1 секунда.              За углом ее ждали трое агентов в огромных масках и непонятных накидках. Тем, что стоял к ней ближе всех, был Луччи, она знала это, хотя не могла видеть его лица. Двое других молча двинулись вглубь переулка, а Луччи зачем-то взял ее за запястье, словно Робин могла бы попытаться сбежать. Это было так унизительно: он знал, что она не попытается, просто демонстрировал власть. Он мог делать с ней все что угодно, и она бы стерпела, даже не пискнула бы. И Робин не выдернула руку, послушно поплелась за ними, едва переставляя ноги, ненавидя себя за то странное, щекочущее тепло, исходившее от его прикосновения и отзывающееся у нее где-то под сердцем.              Она закрыла глаза, позволяя вести себя. Под опущенными веками было беспросветно темно и одиноко.              

      

***

      

      До Зоро постепенно начинало доходить. Мысль зрела на краю сознания еще не распустившимся бутоном, бабочкой, обещавшей вот-вот вырваться из кокона. Зоро в принципе туго соображал, если дело не касалось боя или острых подколов в адрес кока. Но вот он стоял посреди платформы, пустым взглядом смотря вдаль, вслед ушедшему еще до его появления поезду, и чувствовал, как в голове со скрипом проворачиваются шестеренки.              О том, что ему нравятся парни, Зоро до позавчерашнего дня вообще ни разу не задумывался. А когда Санджи спросил, ответ родился так легко и естественно, что Зоро даже не успел его осознать. Но осознавал сейчас и был крайне этим шокирован. Ласкавшими шею светлыми волосами и теплыми руками на своей спине он был шокирован тоже. И если хорошенько подумать и прислушаться к себе, что Зоро сейчас, возможно, делал впервые в жизни, у него была на эти волосы и руки реакция, которая – вот чудо – тоже его шокировала. Как он мог вообще не мочь терпеть кока, а потом взять и захотеть обнять?              И что он сказал ему? “Я связан с тобой”? Что это вообще значило? Зоро стоял и думал яростно и упрямо, словно это была последняя его возможность использовать мозг. Сказать он сказал, а дальше – звенящая пустота, ноль понимания, ноль осмысления реальности, которая вот сейчас смотрела на него с укором и собиралась закатить от раздражения глаза. Он сказал – и было так легко и здорово на душе, словно с нее оковы сбросили. И это точно должно было что-то значить.              Не только о том, кто ему нравится, – Зоро много о чем не задумывался раньше. Например, он не задумывался о стакане теплой воды, который всегда стоял у его койки ночью, когда он просыпался от кошмаров. Он просто просыпался, и стакан просто там стоял, хотя сам Зоро его туда не ставил. Но он всегда осушал его залпом, и ему очень нравился этот стакан, нравилась идеальная температура воды в нем, нравилось, что он всегда появлялся так вовремя и удачно. И вот если сейчас еще раз хорошенько подумать, то становится очевидным, что стакан, конечно, появлялся там не самостоятельно. Его кто-то приносил. И только у одного человека в команде хватило бы для этого чуткости и еще скромности, чтобы не признаваться. И наблюдательности, чтобы заметить, что Зоро плохо. И стоило полагать, нравился ему и не стакан вовсе.              Зоро чувствовал напряжением в висках и мышцах, что вот-вот сообразит. Светлые волосы, теплые нежные руки – немного сухие от постоянного мытья посуды, – и этот пресловутый стакан сменяли друг друга в беспорядочном танце мыслей Зоро, и к ним примешивались булочки с яблоком и корицей, звуки музыки, теплой пеленой окутавшей палубу, и слова кока: “Я хотел потанцевать с тобой”. И вдруг образы расступились, открывая мысленному взору мечника рояль, до этой секунды успешно прятавшийся в кустах: значение его собственной фразы, той самой, которая “я связан с тобой”.              И бутон распустился, бабочка вспорхнула крыльями и приземлилась на один лепесток, и лепесток этот, конечно, был желтым, потому что именно такие цветы Санджи пытался подарить Зоро на Скайпии. И Зоро уже не нужно было задумываться о том, почему он это запомнил, он это видел ясно и четко, и пустота в голове расцвела и пахла табаком и пряностями.              И вот мечник стоял на платформе, которую еще секунда – и накроет огромной волной, держал в руке невнятное полулюбовное письмо, великодушно оставленное коком для Нами, и думал, что Санджи пришло в голову суицидать почему-то именно в тот знаменательный день, когда Зоро понял, что влюблен в него. Мало было Робин с ее реально клинической тягой решать проблемы в гордом одиночестве, так еще и он, Санджи, решил в одиночку влезть на поезд, битком набитый правительственными агентами, да еще и сообщить об этом в письме, как ни в чем не бывало разрисованном смайликами и сердечками.              — Ну это просто полный пиздец, — многозначительно изрек мечник, пялясь в бушующее море, и ему показалось, что море оттого и бушует, что полностью с ним согласно.       

      

***

      

      Санджи лежал на крыше поезда, подставив тело ливню. Небо заволокло тучами, и оно стало совсем темным и непроглядным, даже лунный свет практически не пробивался сквозь облака. В руке, свешенной с края крыши, лежала промокшая, недокуренная сигарета. Санджи пытался курить и смотреть на звезды. Сообразив, что занят чем-то совершенно бессмысленным в сложившихся условиях, он поднялся, приобняв колени. Нужно было придумать какой-то план, что-то, хотя бы отдаленно на него похожее.              Но мысли не приходили, наверно, их смывал дождь, оставляя место только тоске и смутному страху. Санджи знал, по кому тосковал: тосковал по Робин, выбравшей справляться с проблемами одной и отвергнувшей их; по Нами, которая потеряла двух друзей за два дня и теперь могла потерять и его; по Усоппу, оставшемуся, наверное, в Ватер-7 и даже не знающему, что произошло. И, конечно, по Зоро. Санджи так позорно струсил написать прощальное письмо ему и теперь сожалел. Он всего пару часов не видел его, но уже скучал и хотел отмотать время вспять, чтобы успеть попрощаться.              Санджи горько усмехнулся, уткнув лицо в сложенные на коленях руки. Этого он и боялся – что больше его не увидит. Может, он хорошо это скрывал и не скатывался каждый день в панические атаки, как Усопп, но тоже был трусом. Всю жизнь прятался в маленьком ресторанчике, а теперь почему-то решил, что может быть крутым сильным пиратом, и на радостях забрался в поезд с сотней агентов и четырьмя дьяволами.              Он, конечно, знал, почему решился; даже если бы умер, он бы не забыл тот момент. Он смотрел на Зоро так, словно впервые в жизни увидел мир в красках, и с тех пор этот мир сверкал и манил его, не давая возможности отступить. Но он все равно боялся все потерять. А ведь теперь у него было больше: не один ресторанчик, наставник и навязанный самому себе долг, а шестеро друзей, каждого из которых он мог больше никогда не увидеть. И от мысли, что не увидит, руки леденели и цепенело тело, не давая возможности не то что сражаться, а даже встать на ноги.              Он столько всего не успел сказать Зоро. Столько моментов не успел с ним прожить. И если он тут умрет, кто еще согреет глупого мечника после ночного кошмара?              Санджи наклонился, прикрывая лицо от беспощадных капель дождя, и поджег новую сигарету. Затянулся, не ощущая ни тепла, ни вкуса. Снова вспомнил о Зоро, вставшем перед Михоуком. Зоро был готов потерять все, даже самое важное – свою цель. Он бы умер и никогда уже не стал величайшим мечником в мире. Но все равно не двинулся с места.              И Санджи был так влюблен в это бесстрашие, граничащее с безумием, что хотелось плакать. Или безудержно целовать, пока не упадешь в обморок от усталости. Если они связаны, может, Зоро мог бы поделиться с ним хотя бы каплей своей отваги?              Санджи сделал последнюю затяжку, выбросил окурок в море и заметил, что у этой затяжки был вкус. Поднялся на ноги, и горькая улыбка на лице трансформировалась в нежную, излучающую такой преданный трепет и восхищение, что Зоро точно не смог бы поверить, что это из-за него, если бы вдруг увидел. В последний раз представил мечника, но не отчаянного и раненого, а того, который с ним танцевал и держал его руку ночью на Скайпии. Санджи представил эту руку, легонько сжимая свою в кулак. Стало немного теплее.              — Момент Зоро, значит… Пожелай мне удачи, глупый мечник, чтобы я смог вернуться к тебе и вернуть ее.              Санджи дошел до края крыши и ловко, без сомнений соскользнул вниз, к двери. Где-то там в глубине поезда, в одном из вагонов, была Робин, совсем одна, окруженная врагами, и даже не ждала, что кто-то за ней придет. И если Санджи и были нужны храбрость и сила, то для того, чтобы согреть других, тех, которые нуждались в этом так же отчаянно, как когда-то нуждался он, пока не встретил Зоро.              

***

      

      — Не-не-не, я больше не с вами, и мне, конечно, жаль Робин, но спасайте-ка вы ее сами, ребята, — бросил Усопп в лицо Санджи, словно плюнул, окинул Фрэнки презрительным взглядом и шмыгнул обратно в вагон через окно.              Поезд несся, рассекая ночь, навстречу рассвету и их коллективному самоубийству, в котором Усопп участвовать категорически отказывался. У него был день, чтобы обдумать свой поступок, и он уже успел сообразить, что повел себя как мудила, но страх перед неминуемой смертью на острове правительства был куда сильнее чувства стыда. Да и как-то неловко было отказываться от таких громких слов, которые он высказал Луффи. Усопп не знал, как теперь смотреть друзьям в глаза, и потому смотрел свысока и надменно.              Он метался по пустому, темному вагону, пинал разбросанные по нему ящики и тут же спотыкался о вываливающиеся из них вещи. Ногам становилось неприятно и больно, и оттого злость на самого себя разгоралась только сильнее, становилась ярче вместе с болью и подталкивала Усоппа к тому, чтобы пинать вещи снова и снова. Когда не павших жертвами бессмысленного насилия вещей больше не осталось, Усопп обессиленно свалился где-то между ящиками, прижался к стене и начал скулить. Хотелось выбраться из своего тела, залезть в другое и вот тогда-то жить дальше кем-то другим, кто не совершал всех этих глупостей и не предавал самых близких своих людей.              Тут же вспомнилась Нами. Ее образ прожигал закрытые веки Усоппа, смотрел на него с холодом и укором и вызывал волны ненависти к себе, подступавшие тошнотой. Но он не открывал глаза, позволяя Нами смотреть на него, потому что эту ненависть он заслуживал. Вот бы эта ненависть выжгла все его существо и из пепла родился бы новый Усопп, храбрый, преданный и способный отвечать за свои ошибки.              Он опустил руку на пол, и она коснулась чего-то холодного – странной убогой маски, похожей на те, которые носили агенты CP-9. В темноте было не разглядеть узоров, но на ощупь Усопп понял, что у нее есть три острых кончика, похожих на языки пламени. А потом подумал: это отличное место, чтобы спрятаться. Спрятать виноватый взгляд, жалкое выражение лица и глупого себя. Такую крутую маску мог бы носить герой. Усоппу очень хотелось стать этим героем.              Он поправил бандану и нацепил маску, но внутри ничего не изменилось, он так и остался трусливым и слабым, просто теперь это было не так хорошо видно другим. Но он ведь отлично умеет врать, правда? И другим, и себе. Нужно только соврать, что он не Усопп, не трус и предатель, а храбрый герой и просто хороший человек. Ведь всем будет лучше, если Робин спасет герой, а не безымянные оболтус, который уже подвел всех однажды.              Он проверил, хорошо ли сидит маска – маска держалась крепко. Может, и он продержится в этом бою.              Он поднялся, на ходу придумывая герою имя, намотал на себя какую-то тряпку, решив, что сойдет за плащ, подошел к окну и полез обратно на крышу, откуда все еще доносились приглушенные дождем голоса Санджи и Фрэнки. И он встал перед ними, выжидая минуту гробовой, ошарашенной тишины, и с гордо поднятой головой представился:              — Меня зовут Согекинг! Я – король всех снайперов!              

***

      

      Нами сидела в “Рокет Мене”, забившись в угол с целью спрятаться от собравшейся здесь сумасшедшей компании, состоящей из старухи-пьяницы, ее непоседливой внучки, явно больных на голову плотников и ее горячо любимых накама. Ей казалось, если она проведет за общением с ними еще хотя бы минуту, то откатится в своем интеллектуальном и личностном развитии лет на десять.              За окном барабанил дождь, о корпус вагончика яростно бились волны. Оставалось молиться, чтобы они хотя бы добрались до Робин живыми. Нами сидела в углу и к своему удивлению почти не чувствовала отчаяния, обиды или страха, как будто все эти чувства сутки назад на Усоппе закончились и так и не накопились снова. Было странно, она полагала, что должна чувствовать куда больше, как после потери Виви. Но Робин ушла и была в опасности, а сердце Нами не разбивалось, стучало ровно, только немного грустно. И, наверно, упрямо, намереваясь придать ей сил, чтобы бороться.              Нами достала из лифчика открытку, развернула сложенный вчетверо листок, посмотрела задумчиво. На одной стороне было нарисовано ночное небо. Звездочки располагались как попало, Нами знала, что таких созвездий не существует, но Усопп об этом не думал, когда рисовал. Он хотел выразить что-то другое.              С обратной стороны было написано: “Хотел нарисовать мандарины, но получились звезды. Я вижу звезды, когда смотрю на тебя. Пусть они всегда будут на твоей стороне”.              Усопп нарисовал открытку от нечего делать, в какой-то из вечеров сидя рядом, почти прислонившись к ее спине, пока она чертила очередную карту. И Нами было приятно, она спрятала ее в лифчик, чтобы эти слова всегда были рядом и его звезды точно остались с ней, помогали ей в каждом бою и согревали в холодные вечера. Сейчас они совершенно не грели, и от этого становилось особенно одиноко, сколько бы она ни пыталась выкинуть мысли об Усоппе из головы.              Нами прикрыла глаза, готовая отдать очень многое, чтобы уткнуться носом в его кудрявые волосы. Они всегда пахли чем-то терпким, щекочущим нос – последствие изготовления снарядов для рогатки. Она не признавалась, но ей нравился этот запах.              Когда она взглянула на открытку снова, на ней была новая надпись. Размашистые, кривые, своенравные буквы сложились в душещипательное:       

      Ночное небо над моей головой затянуто облаками, а твои веснушки похожи на звезды.

      Если бы я остался, ты могла бы стать моей путеводной звездой и указать мне дорогу.

      

      Нами прижала открытку к груди и встревоженно окинула взглядом всех собравшихся – никто ничего не заметил. Зоро отжимался – как и всегда, когда хотел выплеснуть чувства, – Чоппер трясся в противоположном от Нами углу и Чимни гладила его по обеим пушистым щечкам, бабуля Кокоро допивала черт знает какую по счету бутылку, словом, все были заняты и никак не могли обратить внимания на таинственные, возникшие из воздуха буквы на клочке бумаги в ее руках.              Она посмотрела на надпись снова, перечитала раз и другой. Значит, ее ответ до него не дошел, иначе как Эйс решился бы на такие слова?              Почему он вообще написал их? Прошлое сообщение Нами списала на приступ отчаяния, одиночества, чувства вины – на что угодно, что могло бы накатить на Эйса, дрейфующего посреди океана. Но снова? В этом письме нет ни намека на вину, скорее, на добрую грусть с оттенком сожаления и что-то еще. Нами была достаточно умна, чтобы распознать симпатию.              Потрясающе. Провел с ней от силы несколько часов, канул в забвение, а теперь строчит любовные письма. Плавает хрен пойми где и скучает по ней. Просто предел мечтаний.              И хотя в ней колыхалось легкое недоумение, злости, как в прошлый раз, Нами не обнаружила. Она прислушивалась к себе изо всех сил, но ничего не было и больно не было тоже.              Если подумать, Эйс, в общем-то, ничего такой. Нами подумала об этом почти сразу, как увидела его, еще до того, как остановилось время. В основном она была занята Виви и спасением ее страны, но все равно успела бросить на парня пару заинтересованных взглядов, пока они шли по пустыне и он травил байки. Интерес этот был скорее физический, чем глубоко эмоциональный, но сейчас она отчетливо его помнила. Особенно запомнились веснушки, такие же, как у нее. Тогда она впервые подумала, что они могут выглядеть мило и что к ним так сильно можно хотеть прикоснуться.              Забавно, что он тоже запомнил ее веснушки. Может, потому вселенная и соединила их.              — Интересно, ответ снова не дойдет? Или дойдет… Напишу так, как если дойдет.              Нами достала ручку, на всякий случай всегда лежащую в кармане, задумалась и, довольная собой, написала:       

      Если бы ты остался, я бы максимум указала тебе путь к выходу, а перед этим в качестве отработки за трусость заставила бы пересчитать мои веснушки, раз они тебе так понравились, и сложить из них созвездия. Серьезно, минимум пять созвездий. Уверена, что они там есть, но ты не можешь увидеть их, так что тебе остается только кусать локти и фантазировать о моих щеках. Хорошего вечера!

             Нами хмыкнула, сложила открытку и спрятала обратно, отмечая, что это вдвойне приятно, когда под сердцем не только звезды, но и ночные грезы твоего соулмейта о тебе.       

      

***

      

      Вагон качало, за тонкими стенами выл ветер, где-то в небе прямо над головой грохотал гром. Робин сидела на скамье, привалившись плечом к холодной стене, и потерянно смотрела в одну точку. Наручников на ней не было: Луччи не потрудился надеть их, зная, что она никуда не сбежит. За каждой из двух дверей, ведущих из вагона в соседние, стояло по одному охраннику – чистая формальность, очередная издевка. Больше в вагоне, кроме нее, никого не было.              Робин было так горько, разочарование накапливалось тянущей болью в мышцах спины и ног, но она не прикасалась к этим местам, не пыталась облегчить страдание, которое, как ей казалось, она заслужила. Было так самонадеянно и нелепо полагать, что она сможет быть с кем-то счастлива. Одна ее наивная надежда и навлечение опасности на друзей заслуживали наказания. И Робин сидела и молилась всем известным ей богам о том, чтобы они смирились и не приходили ее спасать.              Дверь открылась, пропуская в вагон самодовольного, непроницаемого Луччи. Робин даже не обернулась, узнавая его по бесшумным, как у кошки, легким шагам. Он сел напротив нее, и она все еще не смотрела, без какого-либо интереса ожидая того, что он скажет. Но он молчал долго, и тишина становилась тяжелее воздуха.              — Я не понимаю, зачем я здесь, — наконец произнес он, и его голос был спокойным и скучающим, почти безэмоциональным. — Ты что-то со мной сделала, и я не знаю что. Но почему-то хотел прийти.              Робин молчала, но внутри что-то предательски дрогнуло, словно откликаясь на его слова. То же самое, что она чувствовала с того момента, как он прикоснулся к ней в комнате гостиницы. В груди что-то затрепетало, но не от страха, и Робин была от этого в ужасе.              Луччи поднялся, наклонился к ней, и ей пришлось развернуться, чтобы встретить его взгляд прямо ей в глаза. И она выдержала этот взгляд даже тогда, когда Луччи взял ее за шею – не нежно, не сжимая, просто ощущая пульс. Робин практически не дышала. Должна была оттолкнуть, сопротивляться, хотя бы попробовать использовать силу фрукта, но руки безвольно висели, а сердце все билось и билось. Они смотрели друг на друга, и он словно искал что-то в ее взгляде, на ее лице, в ее дыхании. И находил.              — Ты такая красивая, — сказал он, просто констатируя факт. — И я так легко могу сломать тебя. Мне это нравится.               Луччи чуть притянул ее за шею к себе, и тело Робин не двигалось. Она чувствовала себя преданной самой собой. Она замерла, как зверь, притворяющийся мертвым, надеясь, что хищник пройдет мимо. Только пульс под его пальцами бился сильнее, и Робин ненавидела себя за это.              Луччи наклонился и поцеловал ее, губы в губы – сухие, требовательные. Это было больше похоже не на поцелуй, а на захват, и Робин хватило сил, чтобы зажмуриться, но не хватило, чтобы не ответить. Он втягивал ее губы, кусал их, надавил пальцами ей на челюсть, и она пропустила его язык в свой рот, чувствуя привкус табака и металла.              Когда он отстранился, она успела сделать один короткий вдох. А потом его губы пошли ниже – по подбородку, по шее, не целуя, а кусая. Зубы впивались в кожу – больно, остро, оставляя следы. Робин замерла. Она должна была кричать, но голос не приходил.              Он рычал. Тихо, низко, как зверь над добычей. Его руки уже не были на её шее – одна схватила за грудь, сжала так сильно, что потемнело в глазах. Сквозь ткань платья его пальцы впивались в тело, оставляя синяки. Больно, унизительно. Она закусила губу, чтобы не издать ни звука.              А потом его рука скользнула ниже. Он задрал платье, резко и не заботясь рванул ткань. Робин сжалась, но он уже был над ней – тяжелый, чужой, неумолимый. Одно резкое движение – и Робин пронзило болью, сухой, рвущей, как будто её раскололи изнутри. Она не закричала, не могла. Только выдохнула – коротко, сипло, как от удара.              Луччи двигался внутри неё – грубо, ритмично, без тени нежности. Ему не нужно было её удовольствие. Ему вообще ничего не было нужно, кроме одного – брать, подчинять, доказывать, что она не человек, а вещь. И Робин пыталась хотя бы дышать, найти ту точку внутри, где нет ни тела, ни боли, ни его.       Но тело не слушалось.       Оно откликалось тёплой волной, которая поднималась откуда-то из низа живота, несмотря на боль, на страх, на отвращение. Она боролась с этим мысленно, сжимала кулаки, впивалась ногтями в ладони, повторяла про себя “нет, нет, нет”. Но волна всё равно шла и нарастала с каждым его толчком. Он чувствовал это – её тело сжималось вокруг него, не по её воле, само, предательски.       Оргазм накрыл её как удар. Короткое замыкание в нервной системе – тело выгнулось, свело мышцы, и на секунду мир исчез. А потом вернулся – с болью, с его дыханием над ухом, с влажностью между ног.       Робин сдавленно выдохнула, мечтая только об одном – прямо сейчас умереть.              Луччи на секунду замер, прежде чем отстраниться, поправил брюки, застегнул пуговицы спокойно и неторопливо, поднялся, нависая над ней непокоримой скалой. Оглядел её – разорванное платье, укусы на шее, синяки на груди. Провел рукой по ее лицу почти ласково, но в глазах не было ничего. Только пустота.       — Странно. Я не хотел этого делать, но теперь хочу сделать это когда-нибудь снова.              Он ушел, и звук закрывшейся двери показался Робин оглушительным. Она сидела, не пытаясь поправить задранное платье. Между ног саднило, на шее горели следы от зубов. Она смотрела в стену и не плакала.              Она разучилась плакать много лет назад.       

      

***

      

      Зоро увидел Санджи в отцепленном вагоне. Еще он увидел Френки и вырядившегося черти как Усоппа, но Санджи его волновал больше, потому что был жив и даже почти что цел и вернулся к ним. Луффи протянул им длинную резиновую руку, Нами вылезла из своего угла и тоже подошла к ним, и Зоро смотрел, как Санджи грустно перепрыгивает в их поезд, как Луффи убирает вагон с их пути, как Нами отводит взгляд от Усоппа и проверяет раны кока, и чувствовал что-то невероятное.              Он решился подойти к Санджи только через несколько минут, когда стало ясно, что никто не ранен смертельно, что вытащить Робин им не удалось из-за самой же Робин, оттолкнувшей их и уехавшей на Эниес-Лобби добровольно, что Усоппа внезапно зовут Согекинг и он переживает о том, что с бедной Робин сделали эти изверги. Снайпер развлекал очередной байкой Луффи и Чоппера, и Зоро встал рядом с Санджи растерянно и как будто робко. Санджи не решался посмотреть ему в глаза.              Зоро всю дорогу размышлял, что же скажет ему, но думал, что времени до встречи больше, и не успел подобрать слова. Не хотел признаваться в чувствах и быть отвергнутым – а Санджи, конечно, отвергнет, ведь он же такой хороший, а Зоро такой плохой. Зоро не мог представить себе вселенную, в которой этот глупый кок снизошел бы до него. Представлять такое было слишком самонадеянно и несправедливо по отношению к Санджи.              Тогда что? Спросить, как он? Нами спросила уже дважды. Чоппер уже искал аптечку, чтобы обработать раны. Луффи уже порадовался их возвращению. Зоро оставалось только рассеянно моргать и чесать пустую голову.              — Прости меня, — вдруг тихонечко сказал Санджи. — Я облажался.              И Зоро совершенно не понял, почему он извиняется именно перед ним. Нужно было что-то ответить, дать понять, что Зоро не зол и не разочарован и вообще счастлив, что снова слышит его голос, но слова не находились.              — Думал, смогу ее вернуть, но не смог.              Нужно было как-то сказать Санджи, что прямо сейчас в глазах Зоро он самый храбрый и добрый человек на свете, успокоить его, что они вернут Робин вместе и он не облажался, а дал ей почувствовать свою связь с ними, показать ему, что он, Зоро, скучал и думал о нем. Но Зоро бессмысленно стоял рядом, остолбенев.              — Знаешь, я просто подумал, что смогу быть, как ты. Ну, то есть, крутым и сильным, а оказалось, что я безнадежно слаб и даже не могу убедить Робин поверить мне. Я не хотел жертвовать собой, просто думал, это будет того стоить. Но в итоге мои действия ничего не стоили.              Зоро, так и не найдя слов, просто обнял Санджи. Тот замер, напрягся от неожиданности, не решаясь поверить в происходящее и ответить на объятие. И Зоро злился, потому что хотел, чтобы Санджи чувствовал себя не жалким, а на своем месте.              — Ты идиот, — наконец выдал он, опаляя жарким дыханием чужую шею.              И в этих словах, произносимых мечником множество раз раньше, теперь был совсем другой смысл, который Санджи чувствовал каждой мурашкой на коже. Зоро прижимал его к себе так крепко, словно боялся, что кок может в любой момент исчезнуть, и Санджи чувствовал подступающие к глазам слезы и что-то очень теплое в груди.              — Прости меня, — шептал Санджи ему в ухо, кладя дрожащие руки на крепкие плечи, и у Зоро сжималось сердце.              — Серьезно, ты просто очень глупый кок, — ответил мечник, задевая губами кожу на шее, почти целуя. — Больше так не делай.              Зоро не знал, понял ли его Санджи, но чувствовал, что сказал все, что хотел. И если его не поняли, то когда-нибудь потом он подберет слова получше, а сейчас ему было достаточно теплых рук, гладящих его по спине, теплого и уже куда более спокойного дыхания над ухом и просто того, что Санджи здесь, с ним, и их время еще идет.              

***

      

      Усопп спрятался от очередного взрыва за колонной. Его травмированное чувство самосохранения вопило, что нужно удирать. Он и так далеко зашел, серьезно, добрался почти в одиночку до середины правительственного острова и с него, наверное, хватит. Он до сих пор оставался жив по вине чистой удачи, а дальше только страшнее и хуже, потому что дальше – непреклонная Робин и уже семеро непобедимых агентов. Ну хорошо, шестеро, одного Луффи, кажется, завалил, но Усоппу легче от этого не становилось. Он трясся под грохот обваливающейся стены и звуки выстрелов и не мог даже представить, чем мог бы помочь в этой ужасной битве.              Он закутался в плащ и плотнее натянул маску на лицо, кожей ощущая свое горячее дыхание. Он ведь, бедолага, оказался в этой команде по какой-то нелепой случайности, и пока другие столько раз сражались и побеждали, он только и смог, что нарисовать флаг, поджечь одного несчастного рыбочеловека-пьяницу да стащить Нами с парящего корабля, оставив Санджи там умирать за них. В одиночку Усопп ничего не мог, даже Согекинг не мог, потому что под маской прятался все тот же трус, которому не было места в мире сильных и отважных. Ему вообще, казалось Усоппу, нигде места не было.              Где-то за спиной, кажется, с продырявленной крыши, доносились голоса накама. Зоро о чем-то ругался с Нами, Чоппер чокал копытцами, обхаживая раненых друзей, Луффи смеялся. Он всегда смеялся, даже находясь в полной беспросветной жопе, и это так бесило Усоппа, потому что сам он так не мог. Даже на одну натянутую улыбку у него не хватило бы сейчас сил.              Он поднялся, двинулся в противоположную от голосов сторону, но здание тряхнуло от нового взрыва, и он упал, потеряв равновесие. Так и остался сидеть на коленях, жмуря слезящиеся то ли от дыма, то ли от жалости к себе глаза.              И в темноте закрытых век снова засиял образ Нами – персональный призрак Усоппа. Он всмотрелся в этот образ, различил ее звонкий голос среди шума и грохота и сжался, уткнулся лбом в пол, обнимая свои плечи до боли. Так захотелось вернуться к ней. Она так искренне и трепетно обещала вернуть его, если он потеряется, а он, дурак, даже шанса ей не дал.              И вдруг Нами в глазах Усоппа улыбнулась. Усопп вспомнил: “Я не сильная. И мне плевать на стержень”. Она не лгала. Она тянулась к нему каждый день их путешествия, гладила его волосы и доверяла. И Усопп обычно верил людям, потому что врать больше него не мог никто, и раз ему доверяли, то и другим не доверять нет повода. И сейчас не мог найти ни одной причины, чтобы не верить ей.              Она сказала: “Ты мой друг”. И если так подумать, чтобы быть другом, не нужно быть героем. Нами не просила об этом. Ей было достаточно того, что есть. Может, он пока и не знает, какое место должен занимать в команде, но одно место у него было – и все еще будет, если он вернется.              Усоппа, почти лежащего на полу, еще немного потряхивало, но уже не так сильно, и страх отступал под натиском наминой улыбки. Он так любил эту улыбку, всегда шутил и смешил Нами, чтобы она улыбалась чаще, и это грело и его самого. Он не был уверен, зачем все-таки вышел в море, но пока шел, встретил ее, и за нее мог держаться. Это было так просто, и Усопп знал это и раньше, просто теперь настал момент, когда он готов был это использовать. Его ноги еще дрожали, не позволяя идти самому, но у него было на кого опереться.              Образ Нами, расцветший на его веках, сказал: “У тебя есть я”, — и протянул ему руку. И Усопп почувствовал на щеках слезы, то ли от дыма, то ли от любви к ней, мысленно взял ее за руку и поднялся. Может, он не такой смелый, как Луффи, сильный, как Зоро, или добрый, как Санджи, но если трус идет в бой, чтобы встать рядом с другом, это уже что-то значит. Это не много, но Усоппу этого хватит. Просто нужно дать свету пролиться на него, такого, какой он есть, и это будет честно, так, как он еще не привык, но сейчас может попробовать.              

***

             Когда Луффи вдоволь насмеялся, празднуя победу, когда Усопп со слезами на глазах покаялся в своих грехах и они с боем отплыли из Ватер-7 на новеньком, сверкающем корабле, Санджи принялся обустраивать такую же новенькую и сверкающую кухню.              Он делал это медленно, почти ритуально. Раскладывал кастрюли по новым шкафам – тяжелые, чугунные, с идеально гладкими боками. Расставлял банки со специями на полке у плиты так, чтобы самые нужные были всегда под рукой. Проводил пальцами по столешнице, проверяя, не осталось ли где пыли или стружек. Все было чистым, новым, пахло деревом и лаком – еще не своим, не домашним. Но Санджи знал, что это пройдет. Запахи еды, специй, дыма и жизни заполнят это пространство, как заполняли каждый раз раньше на Мери.              Он был один. Впервые за несколько дней. Без шума, без криков, без бесконечного чувства, что он должен кого-то спасти. Можно было просто стоять и дышать.              А мысли все равно возвращались к одному.              Он помнил Зоро на поезде. Помнил его взгляд – растерянный, злой, испуганный, как тогда, когда он понял, что Санджи уехал без него, хотя того взгляда Санджи не видел. Помнил, как Зоро сжал его в объятиях, как пальцы впились в плечи, как голос дрогнул на словах “ты идиот”. И это “идиот” звучало так, что Санджи мог бы поклясться – в нем было что-то еще. Что-то, что мечник никогда не говорил вслух.              Санджи взял чайник, поставил на новую плиту, зажег огонь. Вода начала нагреваться, и он смотрел на пузырьки, поднимающиеся со дна, и думал о том, что не успел сказать. О том, что написал письмо Нами, но так и не написал Зоро. О том, что если бы он погиб на том поезде, Зоро бы узнал о его чувствах только из чужих слов. Или вообще не узнал бы.              — Ты чего тут прячешься?              Санджи вздрогнул и обернулся.              В дверном проеме стоял Зоро. Прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди – привычная поза, но в этот раз в ней не было вызова. Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, на скулах краснели ссадины, которые Чоппер уже обработал, но которые еще не зажили. В руках он держал свои мечи — кажется, так и не выпустил их с того момента, как ступил на новый корабль.              — Я не прячусь, — ответил Санджи, отворачиваясь к плите. — Я обустраиваю кухню.              — Мог бы и завтра заняться.              — А мог бы и сейчас.              Зоро фыркнул, но не ушел. Несколько секунд он просто стоял в дверях, словно решая, заходить или нет. Потом шагнул внутрь, неловко огляделся по сторонам, нашел взглядом стол и сел за него. Не в углу — углов пока не было, — а просто на первый попавшийся стул.              Санджи краем глаза наблюдал за ним. Зоро положил мечи на стол, вытянул ноги, устало откинулся на спинку. Он выглядел так, будто наконец-то позволил себе остановиться. Санджи хорошо знал это чувство.              Вода закипела. Санджи заварил чай – тот самый, с травами, который Зоро пил на старом корабле и чтобы найти который Санджи оббегал половину магазинов в Ватер-7. Поставил перед ним чашку, не спрашивая, хочет ли он. Просто поставил и вернулся к плите.              Зоро посмотрел на чашку, потом – на Санджи.              — Ты обо всех так заботишься?              Голос был грубоватым, почти небрежным, но в нем сквозило что-то еще. Санджи замер на мгновение, чувствуя, как внутри что-то екает. Он не знал, как ответить, потому что он ставил чай перед Нами, перед Робин, перед Луффи. Но с Зоро это было иначе. С Зоро он всегда знал, что тот пьет черный кофе по утрам и саке вечером. И сейчас он поставил перед ним чай, потому что хотел, чтобы Зоро остался. Он не обернулся, чтобы не выдать волнения, и голос не дрогнул, когда он ответил:              — Не обо всех.              — А о ком?              — О тех, кто мне важен.              Зоро замолчал. Санджи слышал, как он поднес чашку к губам, как сделал глоток. И тихо, почти недоверчиво, проговорил:              — Ты даже запомнил, какой чай я пью.              — Конечно, запомнил. Я все запоминаю.              Тишина была теплой, почти осязаемой. Санджи все еще стоял к Зоро спиной, перебирая банки со специями, хотя давно уже пора было перестать переставлять их с места на место. Просто нужно было чем-то занять руки, чтобы не обернуться, чтобы не сделать чего-то, что было бы слишком рано.              Зоро молчал, но Санджи чувствовал его взгляд на своей спине. Тяжелый, задумчивый, изучающий. Будто Зоро впервые видел его по-настоящему – не как кока, который готовит и ругается, а как человека, который замечает и помнит. И который ставит чай перед тем, кто ему важен, и не ждет благодарности.              — Ты справился — вдруг сказал Зоро. — Ты пошёл за ней. Ты сделал всё, что мог. И ты не погиб.              Он запнулся, словно слова застревали в горле. Санджи не видел, как напряглись его плечи, как он сжал свободную руку в кулак на колене. И тихо, почти неразборчиво, добавил:              — Я… я рад, что ты не погиб.              Санджи не сдержал улыбки. Она была горьковатой, с внезапными слезами на кончиках ресниц, но она была настоящей. Он не смог сказать ничего, но кивнул. Этого было достаточно.              Санджи сморгнул слезы и наконец позволил себе обернуться. Их взгляды встретились, и в этот момент воздух между ними стал другим – плотным, горячим. Санджи шагнул к столу, медленно, словно боясь спугнуть это мгновение, и положил руку на столешницу – рядом с рукой Зоро, но не касаясь. Сантиметр, всего один сантиметр разделял их пальцы, и этого хватило, чтобы Санджи чувствовал тепло, исходящее от кожи Зоро.              Они оба замерли. Санджи смотрел на эту маленькую пропасть между их руками и думал о том, что раньше он мог бы коснуться, раньше это было не так страшно, прикосновения были проверкой, доказательством и случайной нежностью. А теперь это стало по-настоящему. Теперь это значило больше и не имело права оказаться случайным.              Санджи поднял взгляд, встречая глаза Зоро, и спросил тихо, почти неслышно:              — Теперь, когда мы на новом корабле… у нас будет время?              Зоро посмотрел на него – долго, весомо, потом перевёл взгляд на их почти соприкасающиеся руки. Казалось, он тоже считал эти миллиметры, тоже чувствовал, что прикоснуться сейчас — значит сделать шаг, от которого уже нельзя будет отступить.              — Да, — задумчиво ответил он. — Времени у нас будет много.              Санджи не убрал руку, Зоро не убрал свою. Они просто сидели, глядя друг на друга, чувствуя тепло, исходящее от почти соприкасающихся пальцев, и это было больше, чем любой поцелуй, который они могли бы украсть у судьбы.              И Санджи чувствовал, как этот миг – простой, без прикосновений, без обещаний – становится их первым настоящим шагом на новом витке.              И они никуда не торопились. У них было время.              

***

      

      Усопп грустно сидел под пересаженным на новый корабль мандариновым деревом и обдумывал то, что скажет Нами, так и не взглянувшей на него с момента его возвращения. Нет, она, конечно, бросала взгляды, перекинулась с ним парой слов по делу, но так сухо и обезличенно, словно ножом по живому резала. Он знал, что начать нужно с извинений, продолжить признанием в глубокой и нерушимой любви, но сомневался, что она хочет это услышать. Или просто боялся ответа.              Он бы понял, если бы она злилась, швыряла в него вещи, рычала бы на всех, кто попадался под руку или демонстративно задирала нос, но она ласково улыбалась Робин, расчесывала пальцами ее спутанные длинные волосы, целовала ее спасенные от правительства щеки – и становилась спокойной и грустной, когда замечала его. И это буквально разрывало его на части.              Он боялся, что ранил ее так сильно, что она не сможет его простить и так и останется бестелесным светом в его сознании.              Робин тихонечко села рядом, ближе, чем когда-либо позволяла себе раньше, и это вырвало Усоппа из плена его раздумий. Она повернулась к нему, подобрав под себя колени, и улыбка ее была ясной и чистой, и взгляд – прямо в его глаза.              — Я хотела сказать спасибо, — сказала она, и ее голос звучал так, как не звучал никогда для Усоппа раньше. — Спасибо, господин снайпер. Ты спас меня.              Усопп оторопело выпучился на нее.              — А ты типа обход делаешь и всем по очереди это говоришь? Я же и не сделал ничего особо, за что меня благодарить? Я же, ну, просто… постоял вместе со всеми и все.              Робин мотнула головой, и уголки губ приподнялись чуть сильнее, придавая улыбке красок.              — Вовсе нет. Ты, может, и сам не понял, но ты спас меня. Я благодарна всем, это правда, я действительно хочу поблагодарить всех, но и тебя тоже хочу, — она сделала паузу, но измученно-удивленный взгляд Усоппа вымаливал продолжение. Робин чуть поерзала, опустила глаза в почти неразличимую в сумерках траву. — Знаешь, ты сжег флаг. Он был символом всего зла, которое преследовало меня с детства, и ты сделал это так легко, одним уверенным движением, и когда он сгорел, сгорело и мое прошлое. В ту секунду я впервые почувствовала себя свободной.              Усопп продолжал пялиться, пока Робин крутила в пальцах травинку, и не понимал, как можно благодарить его за что-то столь незначительное. Это не могло быть важным на фоне сражений, через которые прошли остальные, даже Нами и Чоппер одолели кого-то, пока Усопп то ли прятался, то ли лез на башню. Но Робин оторвала взгляд от травинки, снова перевела на его лицо и не выглядела так, будто врет.              — Это чувство было таким окрыляющим, словно с меня спали десятитонные оковы, к которым я так привыкла, что перестала их чувствовать.              — Это был просто приказ капитана… Луффи сказал – я сделал. Просто немой исполнитель…              — Для меня – нет. Когда я уходила с… Луччи и другими агентами, еще в Ватер-7, мне было одиноко и обидно, и так темно. Я закрывала глаза и все падала и падала в беспросветную темноту. Но пламя сгорающего флага ее развеяло. И это пламя подарил мне ты.              Губы Усоппа дрожали от внезапно подступивших слез. Он не знал, что должен говорить и чувствовать бесполезный трус, когда его благодарят так искренне и ярко.              — Конечно, после этого я погрузилась в еще большее отчаяние, когда Спандам почти довел меня до ворот. Я никогда не испытывала столько отчаяния, страха и воли к жизни одновременно, и эти чувства разрывали мне душу на части, — бодренько, нараспев произнесла Робин, не обращая внимания на до чертиков перепуганного Усоппа. — И я вцепилась зубами в бордюр, бывший тогда для меня последней спасительной соломинкой, и я была там одна с этим чудовищем, и думала, что жить мне осталось от силы минуту – и жизнь кончится, когда он проведет меня через врата.              — Прости меня! — выпалил Усопп, не понимая, когда закончилась благодарность и начались страшилки.              — Нет же, ты не так понял. Я не имела в виду, что ты подарил мне надежду, чтобы ее жестоко растоптали и отняли. Я хотела сказать, что тогда на мосту я была не одна. Думала, что одна, потому что проход обвалился, Луффи могло насмерть затопить в нем, всех вас могли безжалостно убить в другой части здания и никто бы не успел прийти. И меня провели бы через врата, и я бы плыла в тюрьму, проклиная себя за то, что из-за меня вы погибли.              — Господи, и зачем ты вообще представляла такое…              — Но там был ты, — произнесла Робин совсем другой интонацией, не загадочно-певучей, а ритмичной и спокойной, делая паузу, чтобы Усопп смог вдохнуть. — На том мосту я была не одна. Твой выстрел не дал Спандаму оборвать мою жизнь и провести через врата. Так ты спас меня снова. Дал мне шанс вернуться к вам живой, а не сломленной. Так что, господин снайпер, в этой битве ты стал моим героем. Спасибо тебе за это и за два твоих выстрела.              — Это были просто выстрелы…              Робин снова мотнула головой и вернула взгляд к его глазам. В ее Усопп видел честность, трепет, немного боли и такую яркую искру доверия, что наконец расплакался и тоже поверил в ее слова. Это причиняло ему боль: в конце концов быть трусом и слабаком было привычно, а замечать в себе что-то новое, пусть и хорошее, – страшно. Усоппа пугало все на свете, и даже то, кем он мог стать в этом путешествии, хотя и отправился в него, чтобы стать кем-то другим. Похоже, он и сам не верил, что у него получится, но зато верила Робин и видела это своими глазами. Оказалось, он мог быть крутым и значимым даже тогда, когда просто делал то, что умел, и с каждой катившейся по лицу слезой он принимал себя все больше и больше.              — Спасибо, Робин… Но я был не один.              — Я знаю. Вы все там были.              — Да. Так что… Если в следующий раз, когда закроешь глаза, тебе покажется, что ты падаешь в темноте, представь нас. Заставь себя представить. Потому что это будет правдой. В твоей темноте есть мы, а в моей… В моей была Нами.              И тут Усопп решил, что именно это и хочет ей сказать. Робин с глубоко понимающим видом кивнула.              — Вы просто прелесть.              — Мы с…?              — С Нами, конечно. Уверена, она очень скучает по парню, которому отдала первый поцелуй.              Усопп подпрыгнул, уставился на Робин и ошалело замахал руками.              — Мы с Нами не это, ну, нет! Блин, ты видела? Ты же вообще спала, как ты, блин, это делаешь?              — Годы тренировок и жизни на краю смерти, — многозначительно изрекла Робин.              — Так, эм, ладно, это мы потом обсудим… Но нет, ты поняла, у нас ничего такого, ты только никому не говори, ладно?              — Годы скитаний и предательств научили меня хранить тайны.              — Ой, блять, это мы тоже потом обсудим. Я сейчас пойду, а ты это, прекращай представлять всякие ужасы и пожалуйста, пожалуйста, забудь об этом вообще.              Робин наградила его таинственной улыбкой, и Усопп смущенно удрал в недра корабля, оставляя её наедине со своими увеянными готикой мыслями под звездным небом над кроной мандаринового дерева. Когда она подумала, что пора переходить к следующему человеку из списка благодарностей, Зоро сам вышел из-за угла и уселся рядом какой-то мечтательный и вдохновленный. Но слегка насупился, переводя взгляд на нее.              — Прости, что не остановил тебя тогда.              — Прости, что не смогла попросить о помощи.              Они понимающе и виновато переглянулись и без слов сошлись на том, что проблема, в целом, исчерпана. Не хватало только одного.              — Только ты тоже так больше не делай. Это был какой-то пиздец.              — Тоже?              — Да есть тут просто еще один, скажем так, суицидник.              Робин еще раз глубоко понимающе кивнула.              — Вы тоже просто прелесть.              — Ты о чем вообще? И в смысле “тоже”? — Зоро уставился почти так же удивленно и озадаченно, как и Усопп минуту назад.              — Да есть тут просто еще одна, скажем так, парочка, — многозначительно и немного смешливо парировала Робин.              — Кто тут парочка?! Мы, блять, даже не близко. Ты вообще о чем?              Робин снова загадочно улыбнулась, а потом осторожно устроилась у него на плече.              — Я больше не буду, обещаю.              — Договорились.              Зоро поймал ее руку, зарывшуюся в траву, переложил к себе на колени и принялся пальцами разминать ладошку. Массаж получался грубым и неуклюжим, но Робин чувствовала себя как никогда на своем месте в этих руках. Она прикрыла глаза и нарисовала в темноте закрытых век образ Зоро – и обнаружила, что он тоже там очень даже на своем месте. И было так странно, что она не могла представить его еще несколькими днями раньше. Теперь это было так легко и естественно, словно он был с ней всегда.              Его прикосновения плавно перешли на запястье и предплечье, и Робин расслабилась и доверчиво засопела. Из подсознания еще прорывался Луччи, и она была до слез счастлива и тронута тем, что все еще, вопреки ему, способна наслаждаться близостью с кем-то. Она подумает об этом потом, поплачет, глядя в спокойное море, наверно, никому не расскажет, потому что слишком страшно говорить об этом вслух. Но прошлое в прошлом, и жестокость Луччи тоже сгорела с тем флагом, и она не позволит ей воскреснуть пусть даже на мгновение в ее мыслях.              Она переплела с Зоро пальцы, чувствуя приятную тяжесть его головы на своей макушке, и вдруг вспомнила:              — Спасибо.              Зоро только хмыкнул, и Робин тихонечко погрузилась в сон.              

***

      

      Когда Усопп нашел Нами в новенькой штурманской рубке, она радостно облагораживала свое рабочее место, раскладывала на столе и в ящики карты и изучала такое же новенькое оборудование. На Мери, конечно, такого раздора не было.              Он помялся в дверном проеме, ожидая, не обернется ли она на него, и спустя томительную минуту она действительно обернулась, окидывая его уставшим, отстраненным взглядом. Она замерла с картой в руках, давая понять, что слушает.              Усопп собирался с духом. Казалось странным и непоследовательным с порога выпаливать что-то типа “твой образ придал мне сил, и я понял, что мое место рядом с тобой”. Нужна была какая-нибудь подводка, чтобы не слишком давить на Нами. И он начал с простого.              — Прости меня, пожалуйста. Я повел себя, как полный мудила.              Нами вздохнула, обессиленно опустилась на стул и бросила взгляд исподлобья.              — Хорошо, я прощаю тебя за то, что ты повел себя, как мудила.              Усопп растерянно стоял, не зная, что еще сказать. Нами была холодной и хмурой, и он понимал, что заслужил это, но хотел, чтобы все стало, как прежде. Он хотел обратно ту Нами, которая была его другом, и сейчас не видел ее перед собой.              — Слушай, я понимаю, правда понимаю, что все испортил и не могу теперь просто это стереть, как будто этого не было, но я скучал по тебе, очень скучал, и я хочу снова дружить с тобой, знаешь, танцевать, шутить, держаться за руки, гулять по новым островам. Конечно, тебе нужно время, чтобы полностью простить меня, я только хочу знать, сможешь ли ты это сделать и, наверно, сколько времени тебе нужно.              Прозвучало куда более требовательно, чем звучало в мыслях Усоппа. Захотелось провалиться под землю. А Нами только еще раз вздохнула.              — Я думаю, что смогла бы полностью простить тебя, просто не уверена, что хочу, — Нами сказала это, и сердце Усоппа замерло, а потом так заболело, словно его раскололи. — Знаешь, как это было для меня? Сначала я была в отчаянии, потому что ты ушел, как уходили многие до тебя, и ты стал новым пунктиком в моем брошенском списке. Я так плакала, что наутро даже глаз не было видно, и я не выходила из комнаты и даже в зеркало не могла посмотреть, так я саму себя ненавидела. А потом я кое-что поняла: если кто-то может выбрать или не выбрать меня, я тоже могу выбрать или не выбрать кого-то. И как и когда выбирать я тоже могу решать самостоятельно. И да, я бы очень хотела, чтобы несколько последних дней никогда не случились, но они случились, и сейчас я не готова выбрать тебя. Может, когда-нибудь это изменится, и если честно, я бы хотела, чтобы изменилось, — Нами замялась, зажмурилась, решаясь на продолжение. — Ты был и… остаешься очень важным для меня. Я люблю тебя. Но я не готова сейчас снова тебе поверить.              Слова долетали до Усоппа словно через метровый слой ваты. Во рту пересохло, в ушах шумело, и замершее пару мгновений назад сердце сейчас разогналось так, что еще немного – и выпрыгнет. Если сейчас он чувствует себя так, как же чувствовала себя Нами, стоя с ним в комнате гостиницы?              — Но я рада, что ты вернулся. Без тебя было совсем не то.              Усопп едва сдерживал слезы, но было нужно держаться, чтобы не давить на Нами еще сильнее.              — Что мне сделать, чтобы?...              — Я не знаю, — отрезала Нами, не дожидаясь окончания его вопроса.              Усопп постоял еще минуту, думая, стоит ли говорить что-то еще. Он ведь хотел. Но теперь, наверно, прозвучит как манипуляция. И все же Нами смогла сказать, что любит его, и будет неизмеримо нечестно, если она не услышит того же.              — Хорошо, тогда я не буду торопить тебя. Я просто, ну, постараюсь показывать тебе каждый день, что ты можешь мне верить. И буду верить сам, что когда-нибудь ты передумаешь. И я хотел сказать тебе… Хотел сказать, что, хотя я оттолкнул тебя, ты все равно осталась со мной. Когда мне было страшно, а мне было охренительно страшно все время с того момента, как меня схватили эти жуткие агенты, я вспоминал о твоих словах, и они меня исцелили. Я идиот, и я всю жизнь ждал чего-то. Сначала ждал, что отец вернется, а он не вернулся, потом ждал шанса проявить себя, и только когда все потерял, я понял, что ждать больше нечего, потому что у меня все было. У меня была ты, и я просто полный дурак, потому что позволил страху затмить тебя и твои 993 звезды, — Нами смотрела на него с такой неисчерпаемой болью, и ему казалось, что у нее в глазах блестят слезы. — Но на Эниес-Лобби я слышал твой голос, и это был лучший звук в мире, и я так хотел снова увидеть тебя, и видеть тебя каждый день, и стоять с тобой рядом, и этого оказалось достаточно, чтобы подняться к вам на крышу и посмотреть в глаза страху. Просто, понимаешь, я раньше не понимал, что этого мне достаточно. Думал, нужно еще что-то, чтобы быть с вами, а оказалось не нужно. И я люблю тебя, Нами, очень люблю. Прости меня.              Нами беззвучно плакала и ничего не отвечала. Усопп чувствовал, что если простоит тут еще хотя бы минуту, то или разрыдается, или бросится ее обнимать, или попросит хотя бы раз за последние несколько дней назвать его по имени, но ничто из этого не было правильным. Он обещал дать ей время, и хотя он врун, это обещание сдержать должен. Так что он собрал в кулак последние капли своей силы воли и исчез в темноте коридора, не увидев, как Нами дрожащей рукой достала из лифчика сложенный вчетверо листок бумаги и, уткнувшись в него носом, еще долго плакала.       

      

***

      

15 лет назад где-то посреди Гранд Лайн

      

      Крокодайл пил виски в кабаке в ожидании женщины. Он не знал ни ее имени, ни того, как она выглядит, даже не знал, существует ли она вообще, но до него дошел слух, что в этот день она должна появиться здесь. Ему нужна была не она сама, а ее способность: иногда то там, то здесь он слышал о неуловимой женщине, способной узнать все тайны любого человека. Сперва он не обратил на эти сказки внимания – мало ли чуши рассказывают пьяные пираты; потом заметил, что одна и та же сказка кочует с одного острова на другой; затем поверил, что женщина существует, даже если каждый раз ее описывают совершенно по-разному, и вот теперь она стала его последней надеждой. Допрашивать пленных дозорных было мучением: слабаки сдавались быстро, но не знали ничего важного, а те, которые знали, были сильнее и куда упрямее, и собирать информацию становилось долго и сложно. Двоих плененных капитанов он пытал уже месяц, но так и не смог узнать ничего полезного. А вчера снова услышал о ней.              У нее не было имени, точнее было, но каждый раз новое. Цвет волос всегда различался, некоторые говорили о шрамах на лице и руках, кто-то описывал ее божественно красивой с по-королевски бледной кожей. Ему не удалось выяснить ничего о ее целях, он даже не был уверен, что они у нее есть. В одних историях она была пираткой, в других – дозорной, иногда – просто наемницей. Ему казалось, что она или играет со всем миром, или бежит от кого-то. И Крокодайл знал, что достоверно о ней неизвестно ничего, кроме одного – она любит ром.              И сейчас, когда в почти пустом баре рядом с ним села женщина, стройная, высокая и шумная, и заказала ром, он был уверен, что это она. За окном колотил дождь, и ее волосы были насквозь промокшими, по потертой кожаной куртке на пол скатывались капли. Она перекинула волосы назад, блаженно потянулась и выхватила бутылку у официанта, когда тот принес заказ. Она протянула ему деньги и, кажется, подмигнула. Крокодайл наблюдал за тем, как она делает неосторожный глоток прямо из горлышка, как на ее лице вместо прежних беззаботности и веселья на мгновение отражаются печаль и усталость, но тут же исчезают, и как она улыбается краешками губ и поворачивается к нему, смотрит пристально и лукаво.              — Я тебе понравилась? Прямо взгляд отвести не можешь.              Она громогласно рассмеялась, и Крокодайл отвернулся, схмурив брови. Она была ужасна, бестактна, безвкусно одета, занимала все место в баре одними своими смехом и присутствием. Если бы он мог выбирать, ни за что бы не стал иметь с ней дел. Он поморщился, осушая стакан до дна, и повернулся к ней снова.              — Я хочу нанять тебя.              — Разве я похожа на проститутку? И что же меня выдало?              Крокодайл поморщился снова. Если она отпустит еще хотя бы одну шутку, он убьет ее и больше никогда не рискнет работать с кем-то со стороны.              — Я знаю, что ты не проститутка. Мне нужно, чтобы ты добыла для меня информацию. Мое предложение – миллион белли.              Она не отреагировала, только сделала еще глоток, разглядывая стеллажи с алкоголем. Он пытался прочитать ее мысли по выражению лица, но не выходило. Не было понятно, размышляет ли она, ждет ли повышения цены или и вовсе его не услышала. Только та же глубокая усталость снова промелькнула морщинкой между бровей.              — Отказываюсь.              — Два миллиона белли.              — Милый, не в деньгах дело. В мире нет таких денег, за которые ты мог бы меня купить.              В этот раз она сделала сразу два глотка, опустила взгляд в стол, подозвала официанта и заказала колбаски. И, похоже, действительно не ждала, что Крокодайл предложит ей больше. А еще как будто не ждала, что он уйдет. На мгновение он подумал, что мог бы заставить ее силой или шантажом, но тут же отбросил эту мысль – это не его методы, слишком дешево и грязно.              Он почти встал, чтобы уйти, но почему-то остался, молчаливым жестом приказал повторить себе виски. Она грызла колбаску, ее движения были пьяными и смазанными, и она продолжала пить ром и думать о чем-то. Ему принесли виски, и Крокодайл, раздраженный и растерянный, осушил его залпом, опустил на нее исподлобья уставший взгляд. И вдруг уголки ее губ дрогнули, она взяла его стакан, поднесла к лицу, принюхалась, поморщившись, поставила обратно.              — Виски – это для стариков. Ты на старика не похож.              Крокодайл был в бешенстве и все же не уходил.              — Чего ты хочешь? — его голос был ниже обычного. — Имя? Корабль? Защиту? Говори.              Она медленно поставила бутылку и повернулась к нему – теперь всем телом. Посмотрела в глаза, и в ее собственных плескались веселье и танцевали искры, уголки губ все еще были приподняты в полуулыбке.              — А ты не боишься? Я могу попросить что-то, что ты не захочешь отдать.              — Я не отдам того, чего не хочу.              — О, это интересно, — она усмехнулась, улыбнулась шире. — Ты тоже не из тех, кто торгуется.              — Я их тех, кто платит и получает результат.              Она чуть наклонила голову в бок, разглядывая его, как диковинную зверушку, и Крокодайл злился, изо всех сил стараясь не показать этого ни одним движением или вздохом. И вдруг она улыбнулась, но уже не насмешливо, а тепло.              — Знаешь, а ты первый, кто не предложил мне еще больше денег, не попытался взять меня силой, а просто спросил, что мне нужно.              — Только ты так и не ответила.              Она пожала плечами, возвращаясь к своей бутылке.              — Мне ничего не нужно. У меня все есть – корабль, команда и ром. Но… — она замолчала, перевела взгляд на окно, за которым бушевал дождь. — Но сегодня хороший вечер. А ты… Ты забавный.              Крокодайл сжал стакан так, что тот почти треснул.              — Я не забавный.              — Именно, — она снова повернулась к нему, смотрела задорно, так, словно играла с огнем и наслаждалась этим; неуправляемая, нахальная, она указала на Крокодайла пальцем. — Вот именно поэтому ты и забавный.              Она рассмеялась – негромко, ласково. Крокодайл сжал челюсть. Если бы это был кто-то другой, он бы уже стер его в порошок.              — Я согласна, — вдруг сказала она просто. — Я помогу тебе. Бесплатно.              Крокодайл было решил, что ослышался. Эта женщина точно была сумасшедшей.              — Почему?              — Потому что ты вытерпел меня дольше пяти минут, не застрелил, не застрелился сам и не ушел. Это дорогого стоит. А еще… — она сделала глоток из полупустой бутылки, облизнулась, задумавшись на секунду. — Еще потому, что тебе действительно нужно. Я вижу. У тебя уставший взгляд. Ты ищешь что-то давно. Может, я смогу помочь. А может, нет. Но попробую.              — Мне не нужны подачки, — Крокодайл почти рычал.              — Ладно-ладно, не злись. Я назначу свою цену. Будет сделка, все как ты любишь.              Она снова взяла его пустой стакан и плеснула туда немного рома из своей бутылки, поставила перед ним, тут же отдергивая руку.              — Вот моя цена. Выпьешь – и будем квиты. И пара условий. Во-первых, ты не будешь подглядывать, пока я добываю информацию. Во-вторых, ты не спросишь, как я это сделала. В-третьих, ты не попытаешься убить меня, когда я выполню свою часть сделки. Вот, всего три условия. Если выпьешь, я решу, что они тебя устраивают.              Крокодайл смерил ее тяжелым взглядом из-под схмуренных бровей. Он никогда не позволял диктовать себе условия. Никому и никогда. Всегда играл только по своим правилам. И все же на ее месте любой попросил бы деньги, попытался бы навязать ему унизительные условия – так был устроен мир, в котором он жил. А она всего лишь угостила его ромом.              Не отрывая взгляда от ее глаз цвета виски, он выпил – не залпом, а парой медленных глотков. Ром обжег горло, и его послевкусие было таким же, как и она, – терпким, долгим, дерзким. Она улыбнулась, ярко, по-своему, вставая со стула.              — Веди меня.               Крокодайл поднялся, направился к двери за стойкой бара, ведшей в кладовую.              — О боже, ты ведешь меня в подсобку, я растеряна.              — Ты можешь идти молча?              Ответом ему стал смех. Он уже сбился со счета, сколько раз пожалел, что связался с ней. Она совершенно невыносима, непрофессиональна, вульгарна. И почему-то немножечко интригует.              В кладовой оказался вход в подвал, он спустился туда, пропустив ее вперед, и она шла смело, не оглядываясь. Внизу были камеры, где он держал пленных. Она уже поняла, что это его бар, и совершенно не удивилась. Остановилась напротив камеры с двумя связанными, истерзанными дозорными. Он отпер запертую на ключ дверь.              — Теперь отвернись.              — Ты не спросишь, какая именно информация мне нужна?              Она покачала головой, заходя внутрь, остановилась, действительно дожидаясь, чтобы он отвернулся. И Крокодайл отвернулся, отошел от камеры на пару шагов, давая ей пространство и свободу действий. Услышал, как она сказала:              — Привет, мальчики. Может, расскажете мне то, что он хочет от вас? Иначе я узнаю сама. Выбирайте.              Раздался звук плевка, затем – шорох ткани, уставший вздох.              — Хорошо. Ну, как хотите.              И дальше – тишина. Крокодайл ожидал криков, любых других звуков, хотя бы движений, но не было ничего. Целую минуту он стоял в напряжении в полной, гробовой тишине. Затем послышались шаги, всего два спокойных, осторожных шага – она подошла ко второму дозорному. Крокодайл не видел ее лица, только услышал ее вдох – всего один, глубокий, как перед прыжком в воду. И снова – тишина. Крокодайл почти обернулся, но остановился. Он обещал заплатить ей неведением.              Она вышла к нему через минуту, уставшая, словно постаревшая на несколько лет. Ее глаза показались ему пустыми, затем – полными боли и еще чего-то, что он не мог распознать. А потом она моргнула, и все исчезло, во взгляде снова заплясали чертята, разошелся лесной пожар.              — Есть бумага? Я запишу.              Крокодайл достал из внутреннего кармана плаща блокнот и ручку, протянул ей, и она принялась записывать так старательно, закусив нижнюю губу. Он позволил себе только один лишний взгляд и тут же перевел его на блокнот, страницы которого стремительно покрывались округлыми, изящными буквами. Она остановилась, взяла блокнот за краешек, так, чтобы Крокодайл мог забрать его, избежав лишних соприкосновений.              — Здесь все, что ты хотел. Местоположение нужных тебе документов, ключ для их расшифровки, расположение и время пересменки дозорных. Я даже нарисовала для тебя схему.              Он посмотрел на лист. Рядом со схемой красовалось маленькое сердечко.              — Ну что ж. До встречи, Кроки.              Она направилась к лестнице, и Крокодайл подумал, что не представлялся ей. Потом подумал, что вообще-то должен ее убить, устранить, так как она слишком много знала. Но она поднималась по лестнице так спокойно, ни разу не обернувшись, и последней его мыслью перед тем, как она исчезла, было ее имя, которого он не знал. Но она сказала “до встречи”. Значит, еще узнает. И, может, потом убьет.