Дурдом

В тот вечер Домовладелец проснулся от дикой жажды. Странно, потому что, во-первых, накануне он выпил литровую бутылку воды. А во-вторых почему-то спал так крепко, что его не смогли разбудить ни звуки дома, ни, наверное, даже пушечные выстрелы за окном. Домовладелец перевернулся на спину, откинул одеяло и прислушался. На кухне тем временем явно происходило что-то… очень оживлённое. Не громкое, но достаточно активное и слегка подозрительное. Голоса, шёпот, смех и в ответ — шиканье, призывающее к порядку и тишине. Чё ещё придумали? Надо бы сходить проверить. И прихватить с собой воды заодно. А можно и перекусить, кстати — если остались пирожки с капустой, которые готовили вчера. Домовладелец свесил ступни на пол, пальцами зарылся в прохладный ворс ковра. Посидел так недолго, лениво выискивая взглядом носки. Поморгал, зевнул. Голова гудела после сна, но к этому ощущению за месяцы постапокалиптической жизни Домовладелец уже успел привыкнуть. И даже к надоедливому народу за стенкой. Однако этот странный голод в последнее время не давал покоя. Домовладелец никогда не страдал от обжорства и к пище относится весьма неизбирательно — тем более с наступлением конца света, когда любой съедобный кусок стал восприниматься божьей благодатью. Есть пожрать, и ладно. Нет — ну, потерпит, чё. А теперь… это было странно. На него не похоже. Домовладелец отбросил ненужные мысли, чтобы наконец отыскать заброшенные под кровать носки и напялить их на озябшие ноги. Параллельно он заметил, что по ночам с наступлением октября стало гораздо холоднее. Это радовало. Как возвращение к привычному жизненному циклу. Глядишь, зимой солнце совсем успокоится. Но до зимы надо ещё дожить. Почёсывая живот под свитером, он вышел в коридор. Действительно: из кухни доносился шёпот множества голосов, тихий, убаюкивающий говор Гадалки и… запах, чем-то похожий на церковный ладан — но в сто раз хуже. Отвратительно въедливый, резкий, как аммиак, и для обострившихся рецепторов просто невыносимый. Чё за фигня-то происходит? Домовладелец невольно закрыл рукавом нос и пошёл вслед за вонючим шлейфом. Он привёл его к кухне и заставил, задержав дыхание, ворваться внутрь. Хлопнула дверь, которую он забыл придержать, а вместо этого застыл на пороге как вкопанный. Чуть челюсть не уронил. — И, как всадник на коне бледном, то есть Смерть, придёт к тебе трансформация! — воскликнула Гадалка голосом заклинателя. И в тот же миг пару десятков глаз обратились на Домовладельца, помешавшего… чему? Ну, судя по внешним признакам, какому-то сатанинскому обряду, не меньше. Тут и там по кухне были расставлены зажжённые свечи, медленно и безжалостно капающие воском — причём прямо на те поверхности, на которых и были установлены. Вокруг стола толпились жильцы — человек десять, не меньше. Их худые измождённые лица со всех сторон освещали зловещие оранжевые отблески. В неверном свете скулы и подбородки казались острее, глазные впадины — глубже. Создавалось впечатление, что кожа истончилась и местами пропала, оставив обнажённые кости черепов. И все соседи смотрели на Домовладельца со смесью страха и какого-то религиозного восторга, как на недавно предсказанное явление. Предзнаменование — то ли массовой гибели, то ли всеобщего спасения. От этих взглядов загривок покрылся мурашками. За столом, на своём привычном месте, важно восседала Гадалка. Её сине-голубые волосы, стянутые в пучок, блестели серебром проседи. Тонкую кожу шеи обхватывала чёрная лента с закреплённой на ней пентаграммой — слишком тяжёлой для такого хрупкого украшения. Рот, странный, неправильно изогнутый, создавал впечатление, что Гадалка злится, даже если улыбается. Или улыбается, даже если злится. Напротив женщины, спиной к Домовладельцу, разместился Гробовщик. В пространстве между ними лежали три карты рубашкой вниз. А ещё — стояли две тонкие тлеющие палочки, воткнутые в горизонтальную подставку. Пепел падал прямо на столешницу, но не это заставило лицо Домовладельца перекоситься от ужаса. Запах — ладана, травы и чего-то ещё — невыносимый, тошнотворно яркий. Этот запах, который пробудил его головной болью и жаждой, точно источали эти две дамские сигареты размера XXL. Домовладелец, замерев в проходе, рассматривал обновлённую обстановку своей кухни. И чем дольше смотрел, тем шире открывался его рот. Даже адепты культа смерти вели себя приличнее и все свои ритуалы проводили снаружи, вдали от глаз приличных людей! Знали, видимо, что неподготовленного человека это может нехило травмировать. Наверное, стоило оставить их на подольше. А из дома погнать поганой метлой пару-тройку дурных голов — тех, кому пришла светлая идея превратить его кухню в языческое святилище. Немая сцена длилась ещё секунд пять. Первым отмер какой-то подозрительно весёлый и розовощёкий Есенин. Изрядно выпивший, наверное. — О, спящая красавица к нам пожаловала! Не, ну точно за воротник заложил. И немало. — И вам доброго утра… — промямлил Домовладелец, не решаясь войти и приблизиться к источнику мерзкого запаха. — Чем у вас тут воняет? Ощущение сакральности момента разбилось вдребезги о его простецкий вопрос. Как будто святилище разом превратилось в деревенский туалет. Хотя… там-то сразу понятно, чем пахнет. — Это благовония, — фыркнула Гадалка, тасуя колоду. — Сандаловые палочки для рассеивания негативной энергии. — Убирайте эту туфту! Меня ща стошнит. — Да нормально же… Ароматно, — поддакнул Есенин, совершенно неприлично ухмыляясь рядом стоящему Мёрзнущему, и толкнул того локтем. — Приятно даже, а? И правда… э-э, негатив весь снимает. На удивление Домовладельца, парень в куртке не отстранился от пьяного Есенина, а, наоборот, придвинулся к нему ближе, улыбнулся и… хихикнул. Так же глупо и поддато. А на его бледно-синюшных щеках даже заиграло какое-то подобие румянца. Ну, или Домовладельцу так показалось из-за освещения.  Они тут все напились, что ли?! Он два ящика пива на неделю заказывал, так-то, хлопотал, организовывал — а его даже не разбудили! Впрочем… остальные жильцы выглядели обычно: хмуро и невесело — ни намёка на бурную попойку и кипящий в крови алкоголь. Только упомянутые двое продолжали о чём-то шептаться, как влюблённые школьники за последней партой. Ну и Наркоман счастливо лыбился в пустоту. Но у последнего всегда была веская причина. Обижаться на то, что Есенин пил с кем-то, кроме него самого, не осталось ни сил, ни желания. Всё забрал дым от благовоний — аж глаза заслезились и в носу засвербило. — Так, всё, пропустите, — сказал Домовладелец, подавляя тошноту. — Дайте окно открою, если уж у вас всех последние мозги про… — Нельзя! — взревела Гадалка и схватила Домовладельца за запястье, заставив остановиться на полпути. Пальцы у женщины были холодные и противные на ощупь — как чешуя дохлой рыбы, — а острые ногти впились в кожу до боли. Он поспешно отдёрнул руку и идти дальше не решился. Потёр оцарапанное место и поморщился — чувствуя, как снова приковал к себе внимание соседей. — Дайте к чайнику хотя б пройду, — пробормотал Домовладелец, чувствуя себя непрошеным гостем на собственной кухне. — Попить-то можно, уважаемая ясновидящая? Гадалка вздёрнула тонкую бровь, продолжая перебирать карты. Только сейчас до него дошло, что они были не игральные. — Сядь, — приказала Гадалка ему и, не дав времени ответить, обратилась к Гробовщику. — А ты дай ему место! Гробовщик поспешно поднялся, уступая Домовладельцу табуретку. Гляди-ка, и он теперь ее слушается! Такими темпами мадам скоро всех соседей зомбирует и подчинит своей воле. Думая об этом, он послушно присел на краешек освободившейся табуретки. Мысленно ругнул себя за автоматическое подчинение, но сделал такой важный вид, будто прогнал Гробовщика сам, и тут же перевёл тему: — Кто-нибудь мне объяснит, что вы тут творите? — Не творим, а вытворяем! — хмыкнули из толпы голосом Стоунера. — И не мы, а Гадалка! — подхватил Темщик, незаметно пристроившийся рядом с женщиной, как церковный служка у алтаря. — Лысик, ну я же просила! Изумрудно-зелёная лента, вплетённая в волосы Гадалки, качнулась, а пентаграмма на чокере звякнула, ударившись о бусы. Ясновидящая цыкнула и заворчала на парня — впрочем, с весьма очевидными ласковыми нотками. Так обычно женщины капризничают перед теми, кто им небезразличен. По крайней мере, в представлении Домовладельца, который мало что знал о женщинах. Тем более такого возраста и склада ума. — Прости, Всезнающая и Всевидящая… — последовал его благоговейный ответ. Домовладелец насторожился. То есть вместо того, чтоб следить за домом и друг другом (в условиях, когда любой может оказаться монстром), его соседи расклады заказывают и шашни друг с другом крутят? И если Есенин со своей ледышкой ещё хоть как-то сочетались визуально, то эти двое… Домовладельцу даже страшно было представить, что за пара из них получится. Ужас, да и только. — Ясно, — пожал плечами он, собираясь встать и сделать наконец то, за чем пришёл на кухню: попить и смыться обратно к себе. — Развлекайтесь. — А давай с нами! — встрял Есенин, в который раз доказывая, что пьян вусмерть. — Спроси чё-нибудь у карт. Домовладелец окинул его скептическим взглядом. Здрасьте, приехали. И он туда же. — Ага, ещё чего? Я, конечно, сильно извиняюсь перед Всевидящей… — он театрально приложил ладонь к груди. — Но полезнее с сортиром поговорить, чем с  разноцветными картонками. — Глупец, — зашипела Гадалка. — Ничего вокруг себя видеть не хочет. Бывают же… бараны. А вот теперь в тоне её голоса уже не осталось ни следа игривости. Наверное, так женщины говорят с теми, кого искренне презирают. — Ну, бараны хотя бы живут как хотят, а не как им прикажет Марс в третьем доме или Венера в ретрограде, — спокойно парировал Домовладелец, нисколько не задетый злой болтовнёй. Он уже упоминал, что к некоторым, даже к самым противным, соседям и их бесконечным выпадам уже успел привыкнуть? Выработал некий иммунитет — как и к околесице Бледного. Атака пришла оттуда, откуда не ждали: возмутился Есенин, который наутро, скорее всего, даже не вспомнит, что говорил и делал. — Да что ж ты вечно как тургеневский Базаров, ей-богу! — воскликнул он громко. — Всё против народа! Не хочу, не буду, отрицаю! Давай, приобщайся к совместной деятельности. А то можно и всю жизнь прос… — он не договорил, встретившись взглядом с Девочкой, кашлянул и закончил: — Проспать, ага. Дочка Соседа тоже оживилась. По привычке взяла Домовладельца за свитер и начала клянчить: — Да, посиди с нами! Ну пожалуйста! Тут интересно очень! — Девочка взобралась ему на колени. — Тётя Гадалка сказала, что дядя Гробовщик скоро разбогатеет, представляешь? А ещё мы разговаривали с духом мужа Вдовы! Он просил передать тебе благодарность. Сказал всем спасибо за то, что помогли похоронить. Домовладелец с сомнением почесал подбородок. С духом мужа Вдовы, говорите? Гадалка их всех либо здорово споила, либо накурила комнату благовониями до такой степени, что волей-неволей вызвала массовые галлюцинации. Тем не менее, ребёнку Домовладелец отказать не решился. В её просьбах он всегда слышал только светлую искренность — и каждый раз эта непосредственность подкупала его. И даже умудрялась умилять. — Ладно… — сказал он наконец. — Только недолго. И без… вопросов там всяких. Я в ваших ритуалах не участвую. — Не-е, так не пойдёт, чувак! — отозвался Наркоман. — Если садишься за стол, обязательно задаёшь вопрос. Такие тут правила. — А ещё — оплата после консультации, — добавила Гадалка, нескромно улыбаясь. — Для энергообмена с кверентом. Домовладелец фыркнул. Ну охренеть просто! Энергообмена, ёпт. Обманом заманила его за стол, а теперь оплаты требует, хотя ничего полезного ещё не сделала. Профессиональная шарлатанка. И что за кверент ещё такой? Она его оскорбила, что ли? Гадалка тем временем прекратила тасовать карты — и в этот момент вокруг всё замерло, как будто само время остановилось в ожидании чуда. Жильцы притихли — наверное, вытреннированные молчать в тряпочку, пока великая ясновидящая держит речь. — Что тебя волнует, хозяин дома? — понизив голос, спросила она. — М-м… — Домовладелец осмотрелся по сторонам, натыкаясь на любопытные взгляды жильцов. — А вам не кажется, что это немного… интимный процесс? Наркоман невпопад расхохотался. — Да ты чё, братух, тут все свои! Мы ж не в трусы тебе лезем, ёма. Тут все друг друга слушают. И никто не стесняется! Домовладелец покривил ртом, но спорить не стал. Толку-то? Всё равно одолеют, паскуды. Он всего лишь зашёл попить водички. Ну, литр-другой — как получится. Зашёл за одним, получил… то, что получил. Как всегда. С другой стороны, может, Есенин и прав. Иногда бывает полезно побыть среди людей. Недолго. — Ну… ладно, — на выдохе произнёс Домовладелец, окончательно сдаваясь. — Что карты знают о моём будущем? Брови Гадалки изогнулись дугой. — Задай более конкретный вопрос, — стремительно теряя терпение, сказала она скорее в качестве очередного приказа, чем совета. Домовладелец уже пожалел о том, что позволил себя в это втянуть. — А это чё, не конкретный? — Задай вопрос, который сейчас тебя волнует больше остальных, — ядовито отчеканила женщина. — И уточни период! Иначе карты над тобой посмеются. Ага, блять, посмеются. Это же он с ума сходит, доверяя бредням местной сумасшедшей, которая одевается как ведьма и в свободное время плетёт из палок ритуальные подобия человечков. Посмеются, как же. — М-м… Что меня ждёт в… э-э… — он замялся, понятия не имея, какой срок обозначить. — В следующие… м-м-м… — В следующие три месяца, — перебила его лепет рассвирепевшая Гадалка. И закрыла глаза. Медленно и надолго — позволяя насладиться запахом сандаловых палочек, повисшим в кухне непроницаемой пеленой. Домовладелец еле сдерживал рефлекторные позывы чихнуть от всей души, но, боясь лишний раз навлечь на себя гнев Всевидящей, сидел смирно. Огоньки свечей дрожали от каждого вздоха, тени ползли по лицам, превращая знакомое в гротескное. Захмелевший Есенин, например, в таком свете казался скульптурой античного философа — ну, если бы античные философы хлебали втихаря пиво и позволяли себе фривольничать с дрожащими от холода собеседниками. Девочка сидела на коленях Домовладельца и затаив дыхание смотрела на стол, с нетерпением ожидая очередного расклада. Пальцы её теребили край его синего свитера — она делала так всегда, когда боялась или когда ей было очень интересно. Гадалка наконец подняла ладонь, острыми ногтями поскребла по срезу колоды и взяла первую карту, но не выложила, а продолжала держать, нагнетая обстановку до максимума. Прошло пять секунд. Десять. Темщик перестал дышать. Рыжик под батареей зевнул, обнажив острые клыки и розовый язык. Волосы на руках Домовладельца вдруг встали дыбом. — Вижу… — голос Гадалки сел, стал глубже, грубее. Она кашлянула, сбросила с себя наваждение. — Тьфу ты, в горле пересохло. Лысик, дай воды. Темщик метнулся к чайнику и поднёс женщине кружку. Домовладелец вздохнул. Ну и цирк. Гадалка сделала глоток, промокнула губы платком и — уже без всякой патетики — деловито шлёпнула на столешницу первую карту. Вторую. Потом — со скоростью пулемётной очереди — и третью. Та выпала вверх ногами. Гадалка поморщилась и поправила её. — Вот теперь правильно. Домовладелец бегло осмотрел потускневшие картинки. Три карты. На одной — мужик на коне держит чашу в вытянутой вперёд руке. Рыцарь какой-то, наверное. А, тут же подписано. Действительно: рыцарь кубков. На второй — люди, радостные, над ними — радуга и ещё много таких же чашек. Подпись гласила: десятка кубков. На третьей карте красовался расписанный символами золотой круг на голубом фоне, по четырём углам от которого сидели какие-то крокозябры с книжками. Колесо фортуны — прочитал Домовладелец под картинкой. Остальные жильцы вместе с ним рассматривали карты и с хорошо читаемым нетерпением ожидали расшифровки расклада. На секунду в комнате повисло глубокое молчание, прерываемое лишь потрескиванием старых фитилей, и странное ощущение сакральности снова шевельнулось в душе Домовладельца. — О-о, — вся злоба Гадалки моментально улетучилась. Её накрашенные тёмной помадой губы растянула гадкая ухмылка. — Везёт же некоторым… Слова Гадалки прозвучали скорее как приговор, чем как выражение белой зависти. — Чё там? — Ой, мне тоже такая картинка попадалась, дядя! — шепнула ему на ухо Девочка, не решаясь повышать голос. — С колесом! Это хорошая карта. — Когда как, милая, — ответила ей Гадалка. — Но в нашем случае… она и правда хороша. Да… точно хороша. Домовладелец занервничал против воли. Во все эти штуки он, разумеется, не верил (не полоумный ведь и давно не ребёнок!), но что-то внутри тихонько заскреблось мышью. Возможно, простое, легко объяснимое желание знать, куда ему двигаться дальше. Получить совет если не от людей, которые на него надеятся, так от чего-то свыше — если оно там про них ещё не забыло. — Ну что там? — с чрезмерным для скептика нетерпением спросил Домовладелец и поудобнее усадил Девочку на коленях. — Рассказывай уже! Гадалка снова закрыла глаза, сосредотачиваясь на картах. Губы с опущенными вниз уголками почти беззвучно зашевелились. Зрачки хаотично двигались под густо подведёнными веками. И когда только карга марафет успевает наводить? — М-м, вижу… дом, — заговорила женщина. — Большой, просторный. С длинной историей. Домовладелец поджал губы, разом растеряв весь свой азарт. Ну удивила, в натуре. Он, получается, тоже экстрасенс, если старый дом вокруг себя видит. Надо бы ему эзотерическую практику вести и оплату после консультаций брать — негоже настолько великий талант зазря растрачивать. Да и на что он надеялся? Получить подсказку от шарлатанки? Она ведь только притворяется, что с духами на контакте. На самом деле ничего она не знает — как и все они, постепенно поглощаемые ужасом и медленно сходящие с ума. — И всё? — фыркнул Домовладелец. — Ничего поинтереснее нет? — Молчи! — вдруг окрысилась на него Гадалка, не открывая глаз. — Я думаю! Вернее… смотрю и запоминаю предсказание. Её пальцы, унизанные перстнями, зависли над картами, и Домовлалелец заметил, какие они тонкие и белые — как у мертвеца. Или у тех, кто большую часть жизни предсказывает будущее. Он слегка помотал головой. Никаких предсказаний не бывает. Их выдумали люди, чтобы другие люди им поклонялись или хотя бы доверяли их словам. А все древние жрецы и оракулы активно потребляли травки да грибы с разными затейливыми эффектами, чтобы вызывать у себя «видения будущего». То есть обычные галюны. У них дома такой жрец уже есть — вон стоит у стеночки, посасывает давно погасший косяк и даже этого не замечает. Гадалка тем временем продолжила вещать: — Вижу… Мужчину, — она  сказала это с едва заметным удивлением и вдруг расплылась в улыбке. То ли злобной, то ли по-настоящему искренней. — Семью вижу. Счастливую, с детьми. Домовладелец сдвинул брови. — Мужчина? Это… это же я, в смысле? Гадалка приоткрыла один глаз. Повела носом. Прищурилась. И, быстро догадавшись, что Домовладелец не понимает её тонких намёков, просто сказала: — Это с тобой рядом, в смысле, — и добавила для пущей ясности: — Твой… спутник. Домовладелец оторопел. Что? Какой ещё, нахрен, спутник? Он чё, планета Земля, чтобы в спутниках нуждаться? — Как это? — только и смог пробормотать Домовладелец, хлопая глазами с абсолютно искренним удивлением. Кто-то из жильцов тихонько прыснул в кулак. Девочка завозилась на его коленях. Гадалка молча глядела на карты, и ему самому пришлось нарушать неловкую паузу. — Какой ещё спутник? Я… — Домовладелец закашлялся, ощущая себя обманутым и униженным. — Я не понимаю, о чём ты. Гадалка подняла на него глаза. — Какой? Высокий. Брюнет, — невозмутимо ответила женщина так, будто читала вслух чью-то анкету, продиктованную потусторонними силами. — Знаешь такого? Домовладелец моргнул. В голове уже вовсю крутились шестерёнки, двигались поршни и кипела работа, временно остановленная сном. Там с тяжестью формировался ответ — медленно и неохотно, как трогается с места многотонный состав или как пробуждается посреди зимы медведь-шатун. — Высокий? — голос его предательски дрогнул. — Брюнет? Горячая волна прилила к лицу, когда он осознал, что остальные тоже обо всём догадались. И что это было совсем не сложно. — Что это за ересь такая?! Может… э-э, там же женщина нарисована! На картинке с радугой! Разве нет? Гадалка поцокала языком, качая головой. Так, будто журила нерадивого ученика, который не видит очевидного даже в упор. — Это? — предсказательница острым ногтем ткнула в силуэт рыцаря. — Это не женщина. Сто процентов. Кто-то на задворках опять заржал, уже не сдерживаясь. Домовладелец стиснул зубы. — Никакого мужика не должно быть! И не будет! Он сказал это слишком громко. Соседи переглянулись, Девочка на его коленях удивлённо подняла голову, и Домовладелец заставил себя улыбнуться ей через силу — наверное, вышло не очень-то дружелюбно. Он выдаёт себя. Бурная реакция — самый очевидный признак небезразличия, он знал это. И всё равно не мог не взбеситься. Это же возмутительно! Высокий брюнет. Знаешь такого? О, он знал. Знал гораздо лучше, чем ему хотелось бы. Домовладелец вспомнил, как около недели назад стоял у окна, выпрашивая помощи с КЧС и слушая бархатные неоднозначные ответы. Я подумаю над этим, человек. Мне нравится, как ты унижаешься. Он вспомнил, как Бледный смотрел на его руки, когда передавал сумку. Как улыбался и наклонял голову, произнося «зайчик» — с такой интонацией, будто пробовал слово на вкус. Будто находил его… довольно сладким. Этот псих дарил ему цветы. Охранял его дом. Кормил его. Интересовался его самочувствием и человеческими заботами. И вот уже несколько месяцев кряду постоянно был рядом, мозолил глаза и упорно добивался его внимания. Но это не судьба. Это… это просто наказание какое-то. Кармическое. Возможно, в прошлой жизни Домовладелец кому-то сильно насолил — если вынужден так страдать в нынешней. — Так, всё, — уже спокойнее сказал он, вставая и осторожно пересаживая Девочку на табуретку. — Хватит с меня ваших эзотерик. Чушью маетесь. Лучше б работу нашли. — Берегись, хозяин дома, — Гадалка собрала карты, и голос её вновь наполнился знакомым ядом. — С таким отношением к миру недолго живут. — Да и поскорее бы сдохнуть уже, — буркнул он в свитер. — Пойду я. Спать. — Сладких снов, дядя! — Девочка помахала ему рукой. — Чё, хозяин, не хочешь ещё погадать? — оскалился Темщик. Домовладелец хотел бы сделать вид, что не услышал, но хитрая улыбка пацана так и напрашивалась на то, чтобы её поскорее стёрли. — Завались, шкет. — Между прочим, — добавила Гадалка, — он теперь мой ассистент. Прошу относиться к нему с уважением. — Ага! — с энтузиазмом закивал бритой башкой Темщик. — Мы с Га… со Всезнающей и Всевидящей таких бабок срубим, когда это всё кончится! Вы прикиньте, расклады Таро — это ж реально тема. Все хотят знать своё будущее… Домовладелец закатил глаза. Вот это планы на жизнь у людей! Оптимиста только могила исправит. Ну, такова жизнь. Кому-то — компания профессиональных пиздаболов, а ему вот… высокий брюнет в окне. И голова в противогазе, насаженная на колышек возле дома. Да ну их всех в одно место! Понапридумывали лабуды… Карты Таро, свечки, благовония, суженые-ряженые всякие. Чушь! — Посуду не забудьте помыть, — сказал он, выходя. Сказал и невольно запустил цепную реакцию, которая всегда заканчивалась одинаково: волнением и закономерным выбросом наружу миллионов килоджоулей энергии. Как хорошо, что сам Домовладелец оказался вне зоны досягаемости взрывной волны, когда на кухне началась ссора. — А чья там очередь? — Темщика вроде бы… — А вот и нет! Я мусор выношу сегодня, так-то! — Ну и чё мешки до сих пор стоят тогда? — Так у нас таинство тут, его ж нельзя нарушать. Закончим, и я пойду! А кто от посуды гасится-то? — График посмотри, там же чёрным по белому напи… — МОЛЧИТЕ! Вы мешаете Всевидящей сосредоточиться! Домовладелец тем временем стоял в коридоре — у окна с приоткрытыми жалюзи — и невидящим взглядом смотрел на улицу. Рыцарь кубков. Колесо Фортуны. Десятка чаш. Дом, семья, дети. Высокий брюнет. Глава семейства, над которым возвышается радуга из десятки кубков. Ну и бред! Домовладелец вздохнул. Бред, галдёж и бардак. Прилюдный позор. И всё из-за кучки странников, которых он впустил в своё родовое гнездо, приютил и пригрел, как родных. Сам виноват, получается. Не, нифига. Это он тут хороший и ответственный владелец жилплощади, который ежедневно призывает всех к миру и порядку, а они — иждивенцы по большей части, да ещё и вечно чем-то не довольные. Нахлебники. Он усмехнулся своим мыслям. Вернее, тому, что, хоть и ворчит, скорее чувствует облегчение, чем раздражается. Пусть соседи делают что хотят. Гадают, ругаются, курят в неположенных местах, ломают его сантехнику, рисуют на его обоях, дерут когтями диваны. Пусть хоть на голове стоят сутками напролёт. Лишь бы больше не было в доме той мёртвой скорбной тишины, которая висела над ним во время войны с КЧС. И лишь бы люди не трогали своего хозяина и дали ему спокойно проспать всю свою невесёлую жизнь. Что, в конце концов, в этом ужасного?

***

Золотисто-оранжевый закатный свет заливал спальню. Мягко, ласково — непривычно. Ни агрессивной, убийственной белизны, ни жжения в глазах, ни моментальных ожогов. Всего лишь тёплый, уютный свет, от которого люди успели отвыкнуть. От которого раньше на душе становилось спокойно, а теперь почему-то хотелось плакать. Он раскачивался в кресле-качалке, глядя в окно. Деревянные полозья поскрипывали ритмично и убаюкивающе. Снаружи — знакомый вид: поле, могила мужа Вдовы с возложенными цветами. Вдалеке — уже давно не жилые панельки. Небо чистое, как голубое бутылочное стекло, и солнце… оно светило и выглядело нормально. По крайней мере, он мог на него смотреть и нежиться под его лучами. Только вот… Он не чувствовал тепла. Ни солнечного, ни  того, что производило его собственное тело. Должно было производить. Перманентно. Что? Что происходит? Почему солнце не сжигает его заживо? Почему он всё ещё… жив? И жив ли? Свет падал на лицо и сложенные на животе руки, но кожа оставалась безучастной — ни тепла, ни покалывания, ни даже обыкновенного ощущения, что сейчас его касается что-то приятное. Под пальцами — привычная ткань старого свитера, однако плоть под ней казалась чужой, как будто натянутой на каркас. Он не слышал звука вторжения в спальню, потому что то, что вошло туда, двигалось абсолютно бесшумно и беспрепятственно. Он не слышал, однако почувствовал — каким-то особым образом, который раньше был ему недоступен. Воздух в комнате стал плотнее, и сама тишина обрела вес и форму. Он ощутил чужое присутствие так, будто оно отозвалось внутри него самого. Где-то очень глубоко, под слоями кожи, жира и мышц — изнутри костей грудного отдела. В сердце. Там, где полагалось быть только его собственному пульсу. Там, где теперь билось что-то ещё — в унисон, но отдельно. Потом рука легла ему на плечо. Сравнительно не холодная, она всё ещё ощущалась как неестественная. Пальцы — длинные, с идеально гладкой кожей — сжимали его с пугающей нежностью, словно проверяя: выдержит ли, не растворится ли от прикосновения. — Как вы себя чувствуете? — спросил тот, кто появился в спальне без разрешения и стука. Голос был знакомым до дрожи — бархатный, чуть насмешливый, но сейчас в нём звучало что-то новое.  Он не хотел отвечать. Он был в ужасе — от прикосновения. От осознания. От того, что против воли его душа наполнилась не только страхом. В груди разрасталось нечто странное: большое, тёплое и тягучее — безграничная радость, которую он не испытывал никогда в жизни. Ни в детстве, ни в юности, ни в те редкие моменты настоящего, когда ему казалось, что всё ещё может наладиться. Это чувство было чужим, навязанным, принадлежащим кому-то чужому — но от этого не менее реальным. Он не хотел отвечать, но губы зашевелились сами. — В порядке, — вырвалось из его рта, а потом уголки губ поползли вверх, как бы натянутые невидимыми нитями. — Заждались. Заждались? Что он такое несёт? Слова прозвучали как бы со стороны — тонкие, покорные, полные радости, которую он не выбирал, но которую испытывал слишком уж явно. Которая точно была — в теле этого странного мужчины. Мужчины, как две капли воды похожего на него самого. Говорящего его голосом. Живущего в том же доме. Но это не мог быть он. Было и кое-что ещё, помимо этой незнакомой радости. Что-то такое же инородное. Паразитическое. Он остановился. Кресло тут же перестало скрипеть, и комната погрузилась в топкую тишину — больше похожую на тягучую карамель, чем на голодное болото. Свет мягко лился из-под стекла — настолько долгожданный, насколько и разочаровывающий. Пустой. Мёртвый. Или это он мёртв, поэтому не может ощутить тепла, по которому незаметно для себя соскучился. Он погладил живот. Под синей тканью свитера вдруг обнаружилась непривычная округлость — мягкая, тёплая. Живая. Он, запертый в теле, которое ему не подчинялось, содрогнулся от отвращения. Под ладонью — там, где всегда было плоско (а во времена службы в армии даже начали проступать мышцы пресса), теперь угадывалась лёгкая выпуклость. Он улыбнулся, словно ожидая чего-то. И всепоглощающие двойственные ощущения: радость и ужас — смешались в один тугой пульсирующий ком. Что? Что это такое? Кто-то изнутри толкнулся ему в ответ, слегка растянув кожу над пупком. Толчок был слабым, но отчётливым — как движение плода на позднем сроке. Кожа на мгновение приподнялась под его пальцами, и он ощутил ими маленькую, едва сформировавшуюся конечность. Кто-то был там, внутри. Кто-то живой и крохотный. Он замер, боясь пошевелиться. Восторг (не его, но такой мнимо реальный!) захлестнул с головой, и на секунду он сам поверил, что всё правильно. Что так оно и должно быть. Что этот толчок — пожалуй, самое важное, что когда-либо случалось в его жизни. А потом холод пробрался до костей и наконец — до мозга. Он оцепенел. Неприкасаемый для солнца, в холодных лапах монстра, он и сам был не теплее дощатого пола. Вероятно, потому, что успел стать одним из них. — Что такое, зайчик? — раздалось сверху. Бархатное, гипнотическое и, в общем-то, такое же, как всегда. Однако теперь он не чувствовал опасности и прекрасно знал: ему никогда и не угрожали. Это была забота, на которую способен лишь гость, восставший из мёртвых, — зловещая, вымученная, но… искренняя. Это откровение окончательно лишило его рассудка и заставило биться в истерике внутри (не)своего тела, внешне оставаясь спокойным и безмятежным. Он беззвучно кричал и рвался, но мышцы не слушались. Он продолжал сидеть в кресле-качалке, уложив ладонь на живот. Рядом с чудовищем, проникшим в его дом. И, судя по всему, не только в дом. … Домовладелец не сразу понял, что уже не спит. Весь в поту, дрожащий и чертовски напуганный, он пару секунд смотрел в потолок своей спальни, прежде чем подскочить на простыни и отбросить одеяло с такой силой, что оно с шорохом улетело на пол. Толком не пробудившись, он резким движением задрал застиранную домашнюю футболку до самой груди и осмотрел себя. Впалый живот с полоской волос, уходящей вниз, под трусы. Домовладелец тщательно ощупал его.  Ничего необычного. Никакого движения внутри. Никакой… наполненности. Его затошнило от одного воспоминания об этом неестественном чувстве. О живом сгустке в его внутренностях. О бестемпературной руке, нежно поглаживающей его плечо. О солнце, которое больше не могло ему навредить. Он встал с постели — слишком напуганный, чтобы заметить, как хорошо выспался. Лучше, чем за все последние ночи вместе взятые. Тело ощущалось странно — словно он впервые оказался в нём и только начинал привыкать к чужим размерам, комплекции и возрастным изменениям. Тело ощущалось так, будто долгие годы принадлежало кому-то другому, а он просто взял его напрокат. Но так и не вернул. Домовладелец оделся, отмечая, как дрожат мышцы, и ушёл на кухню. Там, слава богу, сейчас никого не было. Он снял с плиты остывший чайник и прямо так, из узкого горлышка, выпил всю кипячёную воду до дна — и, не морщась, проглотил даже остатки накипи. Вода слегка уменьшила напряжение. Что за херня ему снится? Это уже слишком. Такими темпами он скоро просто-напросто перестанет ложиться в кровать. Лучше совсем не спать, чем видеть по ночам… вот такое. Надо бы поинтересоваться у того парня в капюшоне, как ему удаётся (по его же словам) никогда не спать. Пока что это был единственный вариант, который полностью устраивал Домовладельца. Пускай нереалистичный и самоубийственный. Он постоял вот так, опираясь руками о гарнитур, ещё несколько минут. Глаза закрыты, брови нахмурены. Со стороны он, наверное, выглядел так, будто у него сильно разболелся живот и… Нет. Не надо больше про живот. Хватит телесного хоррора на сегодня. Не успел Домовладелец отмахнуться от этой мысли, как из гостиной грянул страшный шум. Судя по звукам, что-то разбилось о пол — большое и керамическое. Вслед за этим из той же комнаты полился поток отборного мата. Сразу несколькими голосами, наперекор друг другу. Шла ожесточённая разборка по очередному беспонтовому поводу, который жильцы умудрились раздуть до космического масштаба. — Да пошёл ты! Я вчера выносил! — Врёшь, вчера была очередь Гробовщика! — Верно! Всё по графику. — График твой — херня на постном масле! Судя по голосам, в эпицентре событий бушевали Темщик и Гробовщик, а Есенин как обычно подливал масла в огонь своими едкими (и к тому же поддатыми) комментариями. Кто-то наверняка сидел неподалёку и молча наблюдал за перепалкой — либо с интересом и азартом, либо с презрением и усталостью. Крики нарастали. Такими темпами недалеко и до драки — чего, к великому удивлению, никогда в этом доме ещё не случалось. За исключением того эпизода с толстяком в очках. Не вмешивайся, умолял себя Домовладелец. Просто вернись в спальню, пока никто не заметил. Ты должен вмешаться, отвечал ему окончательно пробудившийся мозг. Ну, та его часть, которая вроде была ответственна за логику. Вмешайся, иначе это никогда не закончится. Домовладелец потёр лицо ладонью. Ладно. В конце концов, ликвидировать ссору на этапе активной агрессии числилось и в его интересах тоже. Кому нужна очередная холодная война? Всё равно возвращаться обратно в спальню не очень-то и хотелось. И ложиться спать ближайшие двадцать четыре часа он не планировал. А лучше вообще… больше никогда. Домовладелец тяжело вздохнул и уже через секунду побрёл в гостиную. Картина открылась примерно такая, какую он себе и представлял. Посреди комнаты, как два петуха перед боем, друг напротив друга стояли Темщик и Гробовщик — ещё не очень злые, но к тому стремительно приближающиеся. Вдова сидела в кресле, молча наблюдая за представлением. У неё в ногах сидел Рыжик — кот меланхолично умывал морду толстой лапой. На диване, никого не стесняясь, развалились Есенин и Мёрзнущий — сейчас похожие на сладкую парочку больше, чем когда-либо ещё. На другом конце дивана Наркоман с блаженной улыбкой методично записывал что-то в блокнот — возможно, психоделический сценарий к своему будущему шедевральному фильму. На полу, обхватив плечи руками, из стороны в сторону раскачивался Неспящий. У его ног остывала кружка кофе. Остальные соседи, видимо, разошлись по другим комнатам, чтобы поспать — и правильно сделали. У дверей стоял раздувшийся от отходов и дурно пахнущий мешок с мусором — и, судя по вырванным из контекста фразам соседей, именно он стал яблоком раздора. Домовладелец остановился в проёме, никем не замеченный. — Это полная подстава, мужик! — орал Темщик, тыча пальцем в Гробовщика. — Ты что несёшь? Сам же сегодня ночью подтвердил, что твоя очередь, — отвечал тот. Пацан в белой футболке надулся. Очевидно, он чувствовал на себе чужие насмешливые взгляды и наверняка знал, что большинство соседей не воспринимают его всерьёз. Поэтому в отсутствии своей великой Всезнающей в зелёном халате выступал уже не так активно.  — Я вспомнил, что мусор выношу по вторникам, — заявил Темщик железобетонно. — Сегодня среда. Сечёшь, а? И график этот туфта полная! В доме куча народу, которых тупо нет в списке. Это, так-то, нечестно! Домовладелец едва удержался, чтобы не закатить глаза. Вот же сволочь. Спит в его доме, жрёт его харчи, заводит полезные знакомства — и какого-то чёрта всё ещё остаётся недовольным. Иногда ему казалось, что, выдели каждому жильцу индивидуальный телевизор, организуй трёхразовое питание по системе первое-второе-и-компот, эти приживалы даже так найдут, на что жаловаться. Такая уж у людей природа — постоянно стремиться сделать поменьше, а хапнуть побольше. К слову: да, пацан действительно выносил мусор по вторникам, а на дворе вот уже несколько часов как стояла среда, но… Домовладелец ведь не тупой. А и не нужно быть гением, чтобы догадаться: Темщик просто не выполнил свою обязанность вовремя, дотянул до следующей ночи, а теперь самоуверенно пытался убедить всех в том, что облажался кто-то из них. Точно не он сам. Тем временем мусор оставался, множился и начинал интенсивно пованивать, а рассвет приближался с каждой минутой. Днём, ясное дело, выбросить эти мешки уже никто не отважится — даже через открытое окно. Сборище детсадовцев, сваливающих вину и ответственность друг на друга. Замечательно. — Я те говорю: график требует пересмотра! — продолжал бушевать Темщик. — А кто должен его актуализировать? — неожиданно встрял Есенин, громко икнул и после ответил на свой вопрос сам: — Начальник наш, хозяин дома. Вон он собственной персоной, кстати. Все головы повернулись в сторону выхода — к Домовладельцу. Он так и стоял в дверях, скрестив руки на груди, и неподвижно смотрел на развернувшееся цирковое представление с выражением усталой обречённости на лице. — Чё уставились? — буркнул он. — Сами разбирайтесь. Не надо было слушать внутренний голос. Надо было возвращаться в спальню и сидеть на полу, медленно покуривая сигарету и дожидаясь восхода солнца. Но не спать. Не спать ни в коем случае. — Ты ж хозяин! — возмутился Темщик. — Должен справедливость навести! — Справедливость, — хмыкнул Домовладелец. — Ещё чего. — Не знаю, как остальные, а я вот батрачить за семерых отказываюсь. Это как минимум тупо. Домовладелец только дёрнул уголком губ. Тупо? Выяснять отношения от рассвета до заката, курить благовония и раскладывать карточки — вот что по-настоящему тупо. И перекладывать друг на друга вину за нестерпимую мусорную вонь, кстати, тоже тупо. А его график — очень даже полезная штука. Даже если его давненько не пересматривали. — Слушай, все отлично помнят, как на вечере гадания ты сам сказал, что займёшься этим, — сказала Вдова. — Я этого и не отрицал! — горячо возразил Темщик. — Но я тогда ещё не понял, что сегодня не мой день! Сами подумайте, разве вы хотите выполнять чужую работу? Пацан размахивал руками с видом авторитетного политика. Гробовщик и Вдова пытались наседать на него с правилами. Есенин, кажется, начал терять нить повествования и клевать носом — на его плече уже тихо дремал Мёрзнущий. Неспящий молча смотрел на всех из-под капюшона. Когда его взгляд остановился на Домовладельце, тот вздрогнул и поспешно отвернулся. Он помнил, как этот предельно странный (но довольно тихий, за что ему спасибо) парень заверял его, что сам не спит, но умеет видеть чужие сновидения. В тот момент это звучало, конечно, как бред сумасшедшего, но сейчас… Домовладелец бы точно не желал, чтобы кто-то узнал, что конкретно ему снится. Он и сам не хотел знать. Так продолжалось ещё некоторое время, пока у хозяина дома от криков не начала болеть голова.  Он понял, что встревать в ссору, спорить, доказывать — абсолютно бесполезно. Что спор затянется надолго, а мешок так и останется на пороге гостиной, распространяя ужасный запах на весь дом. Что если никто не поднимет свой зад, им придётся страдать и злиться друг на друга весь день. Домовладелец нагнулся, схватил мешок мусора за горловину и, не сказав ни слова, вышел в коридор, подальше от разгоревшегося с новой силой спора. Опять же — моментально забытый и никем не замеченный. За спиной стихали голоса, но один, самый настырный, догнал его уже в прихожке: — … и вообще, это же нечестно, что одни пашут, а другие… Домовладелец выматерился сквозь зубы, снимая ружьё со стены. Правильно люди говорят: хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам.

***

Приклад ружья на каждом шагу привычно похлопывал Домовладельца по спине. Он взял оружие не столько для защиты, сколько для ритуала — надеясь, что снаружи оно ему не понадобится. Естественно, он ошибался. Когда Домовладелец спустился с крыльца, спёртая атмосфера жилища показалась ему удушающей даже по сравнению с вечно прогретым воздухом улицы. И хотя ночами в октябре уже подмерзали уши и пальцы на ногах, ближе к утру вновь становилось тепло, как в тропических странах. Это была небольшая передышка перед тем, как огненный шар восстанет из мёртвых из-за линии горизонта и продолжит уничтожать землю. Домовладелец вдохнул поглубже, но вместо свежего воздуха его лёгкие наполнились мельчайшими частицами гари, пепла и погибших тканей. Сколько он не был снаружи? Месяц? Два? Когда это всё началось вообще? Он не помнил. Он лишь знал, что с тех пор дом превратился в крепость — вернее, даже в скорлупу, выходить из которой с каждым днём становилось всё сложнее и сложнее. Всё равно что нырять в ледяную прорубь с головой. На востоке небо постепенно окрашивалось в кроваво-красный. Надо бы поторопиться, если он не хочет сгореть заживо в трёх метрах от собственного жилища, как полный идиот. Чтобы пройти к мусорным контейнерам, надо было пересечь выжжённый пустырь, открытый со всех сторон. Затем — неспешным шагом прогуляться вдоль тропинки ещё минут пять-семь. Но это при условии, что опасность не поджидает его на каждом углу и ему не приходится прислушиваться к шорохам и вглядываться в предрассветные сумерки. Так что на свой хоббитский путь «туда и обратно» Домовладелец надеялся потратить не больше получаса. Естественно, он обсчитался. Вообще, в их стеснённых условиях выбрасывать отходы привычным образом (будто с миром ничего не случилось) было совсем не обязательно. В конце концов, можно и из окна вышвырнуть, да? Но если они начнут так делать, это будет первый шаг к полному краху и анархии, которые неизбежно следуют за вселенской катастрофой. Они ещё не настолько отчаялись, чтобы превращать участок дома в гадюшник и срать там же, где спят и едят. Они ещё держались. Или по крайней мере пытались делать вид. Ошеломительная вонь мусорных баков, перебивая даже запахи горения, ударила в ноздри метров за двадцать до пункта назначения. Домовладельцу пришлось закрыть нос рукавом — настолько ужасным было зловоние. Тлетворный букет кислого, тухлого и медленно умирающего с какой-то неопознанной примесью. Железистый аромат то ли крови, то ли ржавчины. Домовладелец уже целился в самый крайний бак, но, занеся руку, не успел отпустить мешок в свободный полёт. Из-за железного гофрированного листа вышел пёс. Потом ещё один. И ещё. Домовладелец замер. Три тощие дворняги, сбившись в кучу, приближались к нему с низким рычанием. Шерсть на драных загривках встала дыбом, глаза злобно сверкали в тусклом свете. Вот чёрт. Этого ещё не хватало. — Эй… пёсики. Он слабо посвистел, пытаясь показать псинам, что не представляет опасности, но те явно были настроены серьёзно. Они медленно приближались, скаля жёлтые зубы и продолжая рычать. Вперёд выступил более крупный кобель с порванным ухом — видимо, вожак маленькой стаи. Он залаял на Домовладельца, отрывисто и глухо, но с ноткой испуга. Как будто почуял в человеке то, чего не смог понять. — Тихо-тихо… хороший пёсик, — как можно мягче проговорил Домовладелец, отступая назад. — Не заставляй меня стрелять, ладно? Я положу это тут и свалю. Ты же не будешь меня кусать? Не будешь ведь?.. В ответ — лишь лай вожака, который подхватили остальные собаки. У Домовладельца заныло под ложечкой. Даже если он успеет бросить мусор, то времени снять с плеча ружьё, возвести его, прицелиться и выстрелить (хотя бы в воздух) ему точно не хватит. И он был абсолютно уверен, что эти бродяги бегали быстрее. И что их клыки были заточены вгрызаться в мягкие ткани и наживо отделять мясо от костей. Он не сразу заметил, как из-за баков бесшумно выдвинулась высокая бледная фигура. И псы расступились перед ней, опустив хвосты и прижав уши, как перед своим хозяином. — Привет, человек. Вздрогнув, Домовладелец выронил мусорный мешок. И сердце его провалилось не то что в желудок или ниже, запутавшись в петлях кишок, — оно, что называется, по-настоящему ушло в пятки. Перед ним, ссутулившись и улыбаясь, стоял Бледный. Как всегда расслабленный и довольный, в своей привычной позе — сложив руки в замок на впалом животе. Высокий. Брюнет. Знаешь такого? Домовладелец отмахнулся от навязчивого голоса Гадалки в своей голове. — Не припомню, чтобы ты когда-нибудь выходил дальше собственного крыльца, — наконец нарушил молчание гость. — Это неожиданный сюрприз. Но такой приятный. Он говорил медленно и размеренно, почти галантно. И это смешило, потому что шло вразрез с его внешним видом полуголой жертвы Чернобыльской катастрофы. А ещё Домовладелец поймал себя на мысли, что гость настолько высокий, что к этому трудно привыкнуть — даже спустя столько встреч. Рыцарь, блин, кубков. — А я не припомню, чтоб ты шарился по помойкам с собаками, — огрызнулся Домовладелец в ответ. — Это тоже сюрприз, но не то чтоб ты меня сильно удивил. — Так они добывают пищу. А я иногда показываю им, как сделать это… эффективнее. Бледный издал какой-то звук, отдалённо похожий на хихиканье. И тогда Домовладелец наконец понял, чем несло от мусорных баков. Это была не только смесь органического разложения, пепла и отходов — весьма подходящая для подобного места. Тот самый тускло-медный запашок крови и кладбища теперь нашёл себе причину. Кажется, этот маньяк делился с дикими дворнягами своей пищей. А все вокруг знали, чем Бледный предпочитает обедать. Теперь Домовладелец понял, что увидел вокруг помойки: тут и там на земле белели остатки обглоданных и обожжённых солнцем человеческих костей. — Когда-нибудь эти удивительно живучие существа будут править миром, — гость положил свою большую ладонь на голову одного из псов. Тот не сопротивлялся. — Когда-нибудь… но явно не сегодня, — язвительно заметил Домовладелец. — Сегодня они правят только вонючей помойкой. — М-м, кстати, — совсем не кстати промычал Бледный и заявил: — Мне придётся покинуть тебя… ненадолго. Учти, что ближайшую неделю я не смогу тебя навещать. К моему великому сожалению. Домовладелец приподнял брови в лёгком удивлении. Что? Целая неделя без доставучих «ты один дома?» и всего такого прочего? Это его новогодний подарок за прилежное поведение? Иначе как объяснить такую благодать? — Да плевать мне, — наконец сказал Домовладелец с наигранным безразличием. — Делай что хочешь. Он не стал упоминать, что рад перспективе целых семь дней не встречать гостя под своими окнами и отдохнуть от его философии геноцида. Он также не спросил, куда Бледный вдруг намылился и что собирается там творить. Ему-то какое дело? Одной проблемой меньше — хотя бы временно. — Ты выглядишь уставшим. Плохо спал? — Бледный неожиданно сменил тему, и его стеклянные глаза загорелись странным огнём. — Что снилось? Домовладелец сглотнул. На секунду он снова ощутил это: фантомное давление на плече, мягкая спинка кресла-качалки и отчётливое шевеление чего-то живого внутри него. Кого-то. — Не твоего ума дело! — взъелся Домовладелец с гораздо бóльшим рвением, чем сам от себя ожидал. — Чё ты мне зубы заговариваешь? На лице Бледного быстро мелькнуло недоумённое выражение. — Зубы? — В смысле… неважно, — Домовладелец фыркнул, не привыкший к недалёкости монстра в вопросах устойчивых выражений. — Хватит болтать. — И правда. Хочешь побыстрее заняться делом? Гость сделал шаг в его сторону. Плавный, бесшумный и не очень-то длинный, но расстояние между ними сократилось сразу и теперь измерялось двумя вытянутыми руками. Домовладелец среагировал незамедлительно: одним движением снял с плеча ружьё и наставил ствол на Бледного. Металл холодил руку, и это придавало призрачной уверенности, которой он на самом деле не чувствовал. — Н-не подходи! — голос выдавал его с потрохами. — Застрелю! Да и что с того, если в его словах звенит неподдельный страх? У него пушка! Этим всё сказано. — Хм, — Бледный склонил голову набок на манер одного из своих псов. — Дай-ка это сюда. И прежде чем Домовладелец успел сдвинуться, гость схватил ружьё за дуло, а через секунду с невиданной силой дёрнул его на себя. Сначала любой на месте Домовладельца подумал бы, что теперь-то ему точно крышка. Что сейчас монстр выхватит у него оружие, отбросит его в сторону и наконец сделает то, что по какой-то причине откладывал до лучших времён — нападёт и убьёт. Или — в самом худшем и нелепом случае — наставит пушку на её же хозяина и, не переставая скалиться, заставит простоять тут до восхода солнца. Или просто выжмет спусковой крючок, выпустив в него дробь. Дамы и господа, перед вами самая тупая на свете смерть. Всё это пронеслось перед мысленным взором Домовладельца за доли секунды. Он не успел ни пошевелиться, ни сказать слово, ни даже пискнуть в надежде на быструю и безболезненную смерть. Он лишь почувствовал, как его живот скрутило холодным узлом, а голова вжалась в плечи, защищая шею. Но Бледный в очередной раз удивил и застал его врасплох. Позже Домовладелец подумает, что мог безбоязненно стоять напротив и не демонстрировать гостю тех эмоций, которых тот от него так ждал. Потому что если маньяк не разделался с ним на крыльце во время уборки или проникновения в спальню, то почему вдруг станет делать это здесь и сейчас? Гость не выхватил ружьё — он вообще не сделал ничего из того, что Домовладелец успел себе нафантазировать. Но вопреки опасениям Бледный лишь крепко схватился за ствол и направил его на себя. Теснее, ближе, точнее. Прямо в центр грудины, обрамлённой торчащими рёбрами — туда, где у обычного человека находится сердце. — Если так хочешь избавиться от меня, человек, — сказал гость ровным тоном, — попробуй. Стреляй. Посмотрим, что будет. Рука Домовладельца дрогнула, и он стоял вот так, не способный запустить спусковой механизм, ещё целую вечность. Он знал, что ничего не выйдет. Что ни одно здравомыслящее существо (а в особенности такое живучее, как Бледный) не будет рисковать жизнью для красного словца. Что дробь двенадцатого калибра даже не оцарапает гостю кожу. А ещё в глубине груди, под ключицами, у Домовладельца заныло чувство — то самое, которое приходило к нему во сне. Тягучее, тёплое и отчаянное. Страшное. — Ну же, — подбадривал Бледный. — Стреляй. Попробуй убить меня. Покончи с этим. — Я… — пробормотал Домовладелец в полной растерянности. Давай! — настаивал кто-то в нём грубым и требовательным тоном отца. — Сделай хоть что-то полезное в своей жизни. Будь мужиком уже! Убей эту тварь! Домовладелец колебался ещё мгновение. — Убери руки, — выдохнул он, когда окончательно сдался. И Бледный, кажется, был полностью удовлетворён таким ответом. По крайней мере, он не перестал улыбаться и отпустил ружьё, которое Домовладелец едва удержал на весу. — Всё правильно. А теперь иди домой, да поторопись, — гость коротко кивнул подбородком в сторону горизонта. — Солнце уже встаёт. Домовладелец ещё несколько секунд просто пялился на него, пытаясь переварить всё услышанное и произошедшее, мысленно свести дебет с кредитом и осознать: он до сих пор жив. Ну охренеть просто, вышел на полчаса. Однако, никак не сумев упорядочить множество двойственных ощущений за столь короткое время, он в конце концов нахмурился, сварливо пробубнил: — Да пошёл ты, — и собрался уже уходить. Торчать тут до рассвета, чтобы сгореть заживо в объятиях монстра, он не собирался. Догадываясь, что кое-кто из присутствующих находит это романтичным и трогательным. И оттого только сильнее желая вернуться в свою старую скорлупу. — Увидимся через неделю, зайчик. Когда Домовладелец, отойдя на десяток метров, снова обернулся, Бледный махал ему на прощание своей костлявой пятернёй, как давний приятель. В ногах у него сидела стая псов. — Надеюсь, что нет! — проорал человек в ответ. Затем отвернулся и с гордым видом пошёл обратной дорогой, больше не оборачиваясь.

***

Домовладелец вернулся домой, когда первые, ещё достаточно слабые лучи восходящего солнца уже подпекали спину. Злой, красный, униженный и ещё раз злой. Заперся, сел на стул у двери и начал было по привычке разуваться. Вспомнил, что в этом нет необходимости. Что он не делал этого уже очень долго — казалось бы, настолько привычную для человека вещь. Просто встретить своё жилище с уважением и сохранить в нём чистоту. Да, он не делал так уже очень долго. Домовладелец зашнуровался обратно, повесил ружьё на крючок у входа. И только тогда заметил, что его металлический ствол был слегка погнут. Едва заметно, но при тщательном наблюдении становилось вполне очевидно, что в том самом месте, где Бледный обхватил пальцами направленное на него ружьё, оно было немного искривлено. Чёрт, насколько же этот гость сильный? Это было первое, о чём Домовладелец невольно подумал. Второе — что из такого ружья стрелять теперь было невозможно. Для несведущего в оружии (или панически напуганного) человека оно всё ещё представляло смертельную опасность, но лишь гипотетически — потому что даже незначительные изломы в конструкции делали его бесполезным. Более того — непредсказуемым для самого стрелка. Он знал. Отец научил его. Стрелять, охотиться, защищаться. Убивать. Он задумчиво провёл пальцами по металлу, очерчивая мягкие грани двустволки. Кому-то отцы после смерти оставляют квартиры, бизнес-возможности и хорошие воспоминания о детстве. Кому-то — долги по счетам, проблемы с законом и говорящие фамилии, которые приходится менять. А вот его наследство. Ружьё, пара пачек дроби, трухлявый дом на окраине города и густая тьма в сердце, которую страшно признать своей. За спиной раздался хрипловатый голос. — Где был, солнышко? Домовладелец вздрогнул. О нет. Только не он. Хозяин дома резко обернулся. Волкодав стоял перед ним, ухмыляясь тонкими губами, а в его прищуренных глазах привычно плескалось превосходство над всем бренным миром. Как же бесит. Руки сжались в кулаки сами собой. Вот бы заехать этому наглому хмырю по зубам. Уронить бы его на пол и бить до тех пор, пока от этих зубов не останется ничего, кроме окровавленных пеньков. И плевать, что бывалый бандит, скорее всего, рассыпется в песок от одного тычка в бок. — Что, прости? — сквозь зубы процедил Домовладелец, из последних сил сдерживая ярость. — Я спросил, где ты был. Домовладелец фыркнул. Здрасьте, приехали, я ваша тёща. Он теперь подпротокольный элемент, оказывается. Всем и каждому обязан отчитываться. Где был, что делал, сколько времени потратил. Зэк под домашним арестом. — Мусор выбрасывал, — сказал Домовладелец через силу. — И вообще… я что, должен перед тобой отчитываться за каждый шаг? — Это ради твоей же безопасности. Волкодав стоял, глядя на него с какой-то раздражающей сытой наглостью. И его тонкая ухмылка-ниточка бесила Домовладельца почти так же, как зубастая лыба Бледного. Если не сильнее. — Ты что, мне угрожаешь? — Ни в коем случае. Пока что, — Волкодав оскалился. — В доме происходят странные вещи. Я просто наблюдаю. За всеми без исключения. — За собой не забывай следить. И хорош уже звать меня солнышком. Раздражает. Он прошёл мимо мужчины, демонстративно не глядя в его сторону и не дожидаясь ответа. Слишком устал. Слишком сильно злился из-за мелочей. Слишком близко подошёл к краю. Домовладелец ясно дал понять, что разговор окончен, но голос Волкодава догнал его уже на повороте. Догнал и заставил остановиться. — Последний вопрос, — сказал бандит, понизив голос. — Что ты сделаешь с гостем? Как поступишь, если монстр появится в твоём доме? Домовладелец обернулся через плечо и пронзил Волкодава хмурым взглядом. Ответ созрел моментально, острый и твёрдый. — Убью его, — бросил он. — Конечно, убью. Когда он шёл по коридору в спальню, его Дом покорно хранил молчание. И только стены со старыми обоями знали, что он соврал. Потому что только они были свидетелями того, как отец учил сына убивать. И того, как тот не усвоил ни одного урока. Как никогда не смог нажать на спусковой крючок и заставить себя застрелить ни одну косулю, в которую целился множество раз. А разве сможет человек, внутри которого всё ещё живёт тот перепуганный ребёнок, выстрелить в себе подобного? Когда дверь в спальню закрылась и щёлкнули замки, старый Дом озарило сияние поднявшегося из-за горизонта солнца. Но он, как и всегда, остался к этому убийственному сиянию безразличен. И Дом молчал. И в том молчании была таинственная, но несгибаемая сила.