Дурдом

В прошлом, когда мир ещё держался на последней ниточке над пропастью, он любил пить пиво, читать поэзию и спорить с собутыльниками о политике. Вспыльчивый и упрямый, к своим тридцати семи годам он так и не женился, не обзавёлся детьми и не нашёл нормальную работу. И хотя он вырос в полной семье, своё детство он бы точно не назвал счастливым. Иначе бы не бухал и не читал бы стихи под старость лет. На самом деле его звали Артём, но все в доме прозвали его Есениным (или Длинным). Это его вполне устраивало. Есенин попал сюда чисто случайно — наверное, как и все остальные. Просто брёл куда глаза глядят и взаправду думал, что через час-два просто умрёт, поджарившись до золотистой корочки где-нибудь в грязной подворотне. Совсем не поэтический финал, да? Впрочем… собаке, говорят, — собачья смерть. Но он не умер. Ему не позволили — дом и его владелец. Есенин, если можно так выразиться, был одним из старожилов в той необычной общине, которая выстроилась вокруг Домовладельца. Он был первым, кто занял место на диване в гостиной, где пахло старыми книгами и затхлым постельным бельём. Он был первым, кто пил с хозяином дома до такой степени, что они оба уже не могли встать с места, и кто часами говорил с ним о покатившемся к чёрту мире. Вторым был Мёрзнущий, но он не пил и вообще не разговаривал. Поначалу. Есть мнение, что случайному попутчику в поезде легче объяснить все свои проблемы, чем кому-либо из близких. Есенин подумал, что они тоже в каком-то роде временные попутчики — только в транспорте, который не двигается. И неизвестно, сколько времени займёт дорога. Тогда они (каждый в разной степени, но единогласно) были уверены, что всё это рано или поздно закончится и когда-нибудь им придётся вернуться к привычному жизненному укладу. Так или иначе они с Мёрзнущим взаимодействовали. Сначала говорили ни о чём, и беседа не клеилась — да и обстановка вокруг была так себе. Просто смотрели телевизор, который Домовладелец перетащил в гостиную, и изредка перебрасывались парой дежурных фраз. Чё там на улицах творится, что на ужин, как дальше жить вообще собираешься. Вскоре Мёрзнущий оттаял — и смесь тоски о прошлом с тревогой за будущее отошла на второй план. Есенин узнал настоящее имя Мёрзнущего и несколько отрывочных фактов из его биографии. В ответ он рассказал о себе то же самое, и они договорились, что это останется строго между ними. Так и было до сих пор. Многочасовые разговоры обо всём на свете случались чаще и чаще, связь крепла на фоне происходящего, а нелюдимый парень в куртке на деле оказался вполне здравомыслящим и ранимым человеком с неординарным взглядом на мир. Хотя Есенин уже давно сомневался в том, с кем общается и сталкивается каждый день в стенах этого дома, сходить с ума от паранойи он не собирался. Пока гром не грянет, мужик не перекрестится — вот и они продолжат жить как обычно, пока гость, если он внутри, не обнаружит себя сам. Глупо и ненадёжно, но на этом и держался весь их быт — на призрачной надежде. Кто ж знал, что совсем скоро она рухнет. … В то утро, когда всё пошло по наклонной, Есенин и Мёрзнущий привычно отдыхали на диване. Только что они в четыре руки вымыли остатки посуды и теперь могли наслаждаться предрассветной тишиной. Большинство жильцов ещё спали. Лишь в другом конце комнаты Вдова вытирала пыль с полок в шкафе-стенке и, перебирая попавшиеся под руку вещицы, изредка бубнила себе что-то под нос. — Я бы сейчас музыку послушал, — сказал Мёрзнущий куда-то в шарф. — Точно, — кивнул Есенин. — Вот чего не хватает. Я б даже попсу какую-нибудь галимую с удовольствием послушал. Хрень, конечно, но… и то музыка. Жалко, что приёмник сдох. — Сейчас всё равно ничего не крутят. Одни новости и предупреждения о новых признаках или рейдах КЧС. — Да ну их, — фыркнул Есенин, — в баню. — Эй, — Мёрзнущий повернулся к нему вполоборота с каким-то странным выражением. — Что? — Думаешь, солнце скоро успокоится? Есенин помолчал несколько секунд. Он привык реалистично смотреть на происходящее, но парень выглядел до того несчастно, что язык не поворачивался лишить его веры в лучший исход. — Не знаю, — Есенин коротко пожал плечами. — Хотелось бы. Неозвученное «но…» и куча причин к нему прилагающихся повисли в воздухе тяжёлой маслянистой каплей. «Но», об которое спотыкался любой позитивный прогноз — и кое-что ещё. Странное, необъяснимое, словно имеющее отношение только к ним двоим. — Что ты будешь делать, если всё наладится? — спросил Мёрзнущий, придвинувшись на какой-то сантиметр ближе. — Если всех гостей… истребят. Если, — сразу заметил Есенин. — Не когда. Если всё наладится. — Вернусь в бар, из которого меня выгнали и надеру им задницы, — не меняясь в лице, сказал он совершенно серьёзным тоном. — А что? Я из-за них чуть не помер, вообще-то. Мерзнущий тихо хмыкнул, ничего не ответив. Первые лучи пробились сквозь заблаговременно опущенные шторы — и в гостиной тут же стало градусов на пять теплее. Или это странное чувство в груди заставило Есенина нервно поправить воротник изношенной рубашки. Солнце ли, неловкость ли — жар прокатился от лба до основания шеи. Вдова ушла, бросив им что-то напоследок, но наедине они не провели и минуты. И Есенин был бы парадоксально рад, что ему не придётся оставаться один на один с Мёрзнущим, но, столкнувшись взглядами с вошедшим, он тут же в этом засомневался. В дверях стоял Волкодав. — Доброе утро. — И тебе того же, — сдержанно кивнул Есенин. Мёрзнущий пробормотал что-то неразборчивое и отвернулся к окну, явно избегая бывалого бандита. Воцарилось ещё более неловкое молчание, чем прежде. Волкодав уселся в кресле, достал из кармана побитый портсигар и не спеша закурил, смакуя каждую затяжку, словно это была толстенная кубинская сигара из отборного табака, а не обычная дешёвая «Прима». Естественно, курить в доме не разрешалось — особенно днём, когда нет возможности открыть окно. Домовладелец сильно ругался, мол, все обои провоняют вашей парашей, хрен выветришь потом, курите на крыльце. Но Есенин догадывался, что хозяин больше переживает, как бы Девочка не надышалась канцерогенным дымом. Но Домовладельца рядом не было, и Волкодав успешно этим пользовался. Зная, что стукачить на него не будут. А если будут, то он надолго это запомнит. И при удобном случае отомстит. Есенина этот тип злил. Некоторое время они втроём сидели молча, как полные идиоты. Волкодав на их фоне выглядел расслабленно и делал тягу за тягой, рассматривая нервно струящийся дым. Потом посмотрел Есенину прямо в глаза и, слабо ухмыляясь, спросил: — Длинный, поговорим? Есенин нахмурился в недоумении. Не то чтобы ему сильно хотелось разговаривать с этим мужиком. Нездорового цвета лицо, изрезанное морщинами, отталкивало не только его, но и большинство других жильцов. И дело не только во внешности — в барах он видел типов пострашнее рожей. Но Волкодав… от него инстинктивно хотелось смыться куда подальше. Как от дворняги, которая только на первый взгляд кажется безобидной. Не рычит, но уже примеряется, куда вонзить острые клыки. — Ну так говори, — сухо ответил Есенин, стараясь не прозвучать как последний грубиян. — Я слушаю. Взгляд Волкодава скользнул по фигуре Мёрзнущего с таким очевидным презрением, что внутри заклокотала знакомая ярость. Да что он себе позволяет? Конечно, не все тут друг другу нравятся и не все ладят, они же люди, в конце концов… Но Волкодав точно переходил все границы. Мёрзнущий под чужим испепеляющим взором сцепил пальцы в перчатках и опустил голову ниже обычного, заранее сжимаясь и закрываясь от нападок. Стараясь выглядеть меньше и беззащитнее — менее интересно для социального хищника. — Наедине, — явно наслаждаясь ответной реакцией, невозмутимо добавил Волкодав. Есенина это добило. Щас прям. Будет он шушукаться, как школяры за последней партой на скучном уроке, чтоб другие не услышали, о чём идёт речь. Десять раз, как сказал бы Домовладелец. — Не хочу я с тобой наедине говорить, мужик, — честно и прямо сказал Есенин. Волкодав в ответ рассмеялся — коротко, с хрипотцой. Неприятный звук. Невесёлый и надменный, как будто сухим мелом по доске скребут. — Ладно, — до странности легко согласился он и сразу перешёл в атаку. — Слушай, ты не замечал ничего подозрительного за Домовладельцем? Есенин вскинул бровь. — Например? — Парень очень странно себя ведёт, когда дело касается этих тварей… гостей. В комнате как будто стало холоднее, хотя солнце поднялось выше и уже вышло из-за горизонта. Есенину показалось, что Мёрзнущий едва заметно вздрогнул и сжался сильнее, отодвигаясь на самый край дивана. Лицо он спрятал в шарфе по самые глаза. У Есенина под сердцем кольнуло жалостью и раздражением. Волкодав издевался над ними — методично и не очень-то скрытно. Вот же жук. — Ты о чём вообще? — теряя терпение, переспросил Есенин. Волкодав лениво стряхнул пепел прямо на край ковра под собой. — Ну, — он поводил кистью в воздухе, заставляя дым от сигареты колыхаться. — Странная политика. У него есть оружие, но он не использует его по назначению. По всему городу люди режут друг друга, как собаки. А он… редко проверяет соседей и на всякие странности закрывает глаза. Не думаю, что он слеп или глуп. Как будто делает это намеренно. И точно что-то скрывает. — Я не понимаю, к чему ты клонишь, — буркнул Есенин. Хотя в голове у него, где-то на дальних планах разума за шестью печатями, шевельнулась одна липкая мысль. А ведь правда. Какого чёрта? Домовладелец многое спускал на тормозах — порой слишком многое. Изолированный от большинства, он вроде бы и стоял во главе, но лишь формально. Потому что владел домом. Потому что никто больше не горел желанием занять его место. По крайней мере, до сих пор. — Я видел, как Домовладелец выбирался ночью наружу, — сказал Волкодав тем же спокойным тоном. — Общался с тем, кем не нужно общаться. А ещё я слышал, что возле дома недавно перебили целую армию Жёлтых Комбинезонов и больше они сюда не совались. Это ведь правда? Это была чистая правда, но Есенин не ответил. Впрочем, ответа от него и не ждали. Волкодав уже говорил сам с собой, по-актёрски размахивая руками. — Но почему? Почему маньяк из новостей, который по ночам ошивается в окрестностях, никогда не трогал нас? Почему солнце не сжигает дом дотла? Почему КЧС перестали приходить за свежим мясом? Есенин упорно молчал, сверля стареющего почемучку взглядом. У него не было ответов на все его глупые вопросы. А даже если бы были — он бы оставил их при себе. Есенин жил в доме с самого начала конца. Он много раз видел зловещий костлявый силуэт под окнами. Слышал о странных разговорах. Замечал за Домовладельцем вещи, о которых трудно спросить вслух. Знал, что в последнее время тот нервничает больше (и дольше) обычного. Есенин своими глазами видел, как то длинное стрёмное существо бескорыстно спасает их от вооружённого отряда КЧС. Именно. Спасает — а не просто лакомится лёгкой добычей, не боясь поймать пулю тощим животом. Спасает — или хотя бы охраняет территорию, которую по какой-то причине считает своей. Или не территорию вовсе. Есенин видел, слышал и предполагал множество вещей, которые после достаточных раздумий можно было бы с лёгкостью предъявить хозяину и потребовать от него честных ответов. А ещё он понятия не имел, откуда взялась та гора продуктов, когда они пухли с голоду, и как именно Домовладелец добывает себе сигареты, если курьеры задерживают доставку. Но никогда, ни разу в жизни он ещё не сомневался в том, что Домовладелец — действительно человек. Причём один из самых щедрых и добросердечных, что он когда-либо встречал. Есенин мотнул головой, словно пытаясь отогнать чужие лживые домыслы о его друге. О человеке, который спас ему жизнь. Тем временем Волкодав распалялся всё сильнее. — Знаешь, что я тебе скажу? Ты, я и каждый нормальный человек в этом чёртовом доме в смертельной опасности. Я не собираюсь терпеть монстров, которые спят через стенку. Если они вообще когда-нибудь спят, — он снова пристально взглянул на Мёрзнущего. — И раз у Домовладельца не хватает смелости использовать свою пушку по назначению, то это буду я. Когда окончательно всё выясню. Есенин резко подался вперёд, упираясь в колени острыми локтями. — Мужик, если тебе что-то мерещится, разбирайся с этим сам. Люди и так на измене ежедневно, а ты со своей паранойей. Нечего остальных кошмарить, раз сам за свою шкуру так боишься. — Ты слишком доверчивый, парень. — А ты слишком дохера на себя берёшь. Воцарилось молчание. Казалось, драка неизбежна, и Есенин был полностью к ней готов. Ничего не стоило ему вскочить с места, вытянуться во весь свой немаленький рост и как следует въехать нахалу по зубам. Он этого более чем заслужил. Однако Волкодав лишь покачал головой, как раздосадованный наставник, который не услышал от ученика правильного ответа. — Ладно, — сказал он, — бывайте. И, крякнув, тяжело поднялся с насиженного места, направляясь к дверям. Уже на выходе из комнаты он обернулся через плечо и небрежно бросил: — Я бы на твоём месте присмотрелся ко всем внимательнее. А я бы на твоём месте заткнул пасть и не пылил, — подумал Есенин, однако вслух ничего не произнёс. Дверь, ведущая в коридор, уже закрылась с тихим скрипом.

***

Вот уже которую минуту Домовладелец сидел на краю кровати с отсутствующим выражением лица. Недавно он пробудился от какого-то липкого сна, который не запомнил — и слава богу. Ещё в полудрёме он бессознательно натянул на себя штаны, свитер и один носок. Второй так и остался безвольно свисать в кулаке. А Домовладелец завис, уставившись в одну точку на стене — в стык отходящих от влажности обоев. Но их он не видел. Он думал. В комнате стояла духотища. Агрессивные лучи солнца пробивалось сквозь шторы, но от этого спальня больше напоминала затхлую пещеру неандертальца, чем обитель разумного человека. Разруха и бардак: пустые тарелки, грязные вилки и ложки, пачки дроби под кроватью, которая представляла собой слежавшийся комок простыней. Разруха и бардак — прямо как у Домовладельца на душе. Он медленно провёл ладонью по лицу, не смещая взгляда с обоев. Учти, что ближайшую неделю я не смогу тебя навещать. К моему великому сожалению. Что, во имя всего святого, Бледный затеял? И почему именно неделя? Отгулы взял? Едва ли у сверхлюдей есть понятие о тяжком труде и заслуженном отпуске. Однако тощий гость действительно не появлялся на пороге вот уже несколько дней кряду, и ничто в повседневной жизни Домовладельца не напоминало о нём. Ни сторожевого пункта под окнами, ни белоснежной лыбы, ни записки. Ни жухлых цветочков, ни очередной сумки с едой. Ничего. И вроде бы без Бледного быт должен стать спокойнее и безмятежнее, но по факту Домовладелец ощущал себя с точностью до наоборот, а сам стал дёрганным, измотанным и… почти скучающим. Как никогда прежде. Стоп, что? Скучающим? Ну и сказанул, конечно. Хоть стой, хоть падай. Он просто боится, что в отсутствие Бледного вновь нагрянут добровольцы из КЧС, только и всего. Домовладелец потянулся, чтобы беззаботно почесать поясницу и натянуть на босую ступню второй носок, но остановился, не донеся руки. Потому что наконец заметил беззвучно возникшего над кроватью Есенина. Сердце Домовладельца буквально ушло в пятки, и он рефлекторно дёрнулся, схватив себя за одежду в районе груди, как старик с подозрением на инфаркт. — Ёб… ты меня напугал, нахрен! И сколько он над душой вот так стоит, долбаное изваяние ангела на могиле? — Я тут уже минуту, хозяин, — словно читая мысли, ответил Есенин. И хотя на его лице осталось совершенно невинное выражение, нетрудно, в общем-то, было догадаться, что в душе он покатывается со смеху. Дитё малое, ей-богу. — Прости, — Домовладелец потёр пересохшие веки, возвращая себе способность нормально видеть, и без особого участия спросил: — Что-то случилось? Есенин опустился на кровать рядом, сгибаясь чуть ли не вдвое — высота ножек была гораздо меньше необходимого. Под весом второго человека пружины матраса надсадно скрипнули. — Пока нет. Но бандюган воду мутит. Домовладелец кинул на Есенина рассеянный взгляд. — В смысле? — Да в прямом. Гонит пургу про гостей в доме. Про какой-то заговор и… Эй, ты меня слушаешь вообще? — Да слушаю-слушаю! И что дальше-то? — Как — что? Ты перепил вчера? — Есенин приложил большую ладонь ко лбу Домовладельца, как бы проверяя температуру. — Или опять заболел? Тот ушёл от прикосновения и отвернулся, как капризный ребёнок, недовольный заботой матери. — Нормально всё. Как огурчик. Не видно? — Не видно! — в тон ему заявил Есенин. — Витаешь в облаках целыми днями. Сидишь тут, как принцесса в ожидании принца на белом скакуне. — Ой, не начинай, а… — поморщился Домовладелец. — И так тошно. — Влюбился, что ль? Домовладелец замер всего на секунду (и не потому что резко осознал какой-то факт, а потому что страшно возмутился!), но Есенину хватило и этого. — Ну колись! — продолжал издеваться он, и по голосу невозможно было доподлинно определить, говорит он серьёзно или стебётся. — Кассирша понравилась? Или Балетка? Или ты того… по мальчикам? Хех, не, ну, чтоб ты знал, я к этому вообще нормально отно… — Иди ты нахер! Домовладелец злобно схватил второй носок и с силой протолкнул в него ногу, пытаясь выместить всё своё раздражение на потрёпанном куске ткани. А ещё всеми силами стараясь уйти от разговора, свернувшего не туда. Есенин наблюдал за этим несколько безбожно длинных и мучительных секунд. А затем им был вынесен немногословный вердикт: — Ба, да ты покраснел! Домовладелец вскинул голову, уставившись на соседа со смесью недоумения, страха и праведного гнева. — Я НЕ КРАСНЕЛ! — огрызнулся он, наверное, более эмоционально, чем стоило. Поэтому тут же предпринял заведомо провальную попытку реабилитироваться: — Ты же по делу пришёл, да? Чё хотел-то? Озорная улыбка медленно сползла с лица Есенина. Огонь в глазах потух, плечи ссутулились, и вот перед Домовладельцем снова предстал уставший мужик в поношенной рубашке, шортах и сандалиях на носок. — Волкодав, говорю, что-то затевает, — сказал он, понизив голос. — Ходит вокруг да около, выспрашивает. Говорит, тебя в чём-то таком подозревает. Домовладелец насторожился. — В чём же? — А хрен его знает. Мне он не доверяет, поэтому всего не сказал. Только нагнал жути и свалил в закат. Или я чего не понял. Ну конечно. Волкодав. Очередная головная боль, которая не даст нормально уснуть. Домовладелец давно замечал на себе излишнее внимание с его стороны. Тяжёлый взгляд, неудобные вопросы и ежедневное «солнышко», которое скоро доведёт его до белого каления и нервного срыва. Домовладелец уже сто раз пожалел, что впустил Волкодава в дом, но изменить ничего не мог. Разве что… имел право просто выставить нежеланного жильца за дверь? Серьёзно потолковать, дать припасов на пару дней — и скатертью дорога, мил человек. Сам разбирайся. Нет. Это уж слишком. Каким бы ублюдком ни был Волкодав в прошлом и настоящем, он такой же жилец дома. И самосуд над ним исключён — даже если так решит большинство. Они тут пытаются выжить. И остаться при этом людьми. Желательно. — А ещё… — осторожно продолжил Есенин то ли сомневаясь, то ли чересчур тщательно подбирая слова. — Мне кажется, у мужика есть ствол. По крайней мере, он так сказал. — Ствол? — Ага. Домовладелец устало потёр переносицу. А вот это уже совсем не хорошо. Пушка в этом доме должна быть только у самого адекватного члена общины — то есть у самого Домовладельца. Иначе такой расклад может обернуться непредсказуемыми и очень страшными последствиями. Для всех — включая хозяина дома. Под рёбрами заныло от дурного предчувствия. Очень дурного. Того самого, которое обещало за собой череду трудностей и больших проблем. — Не нравится это мне, — сказал Есенин после длинной паузы. — А ты что думаешь? — Да параноит он просто, — слишком быстро ответил Домовладелец. — Сам знаешь, какие сейчас времена. — Я тоже так сначала решил. Они все напуганы до чёртиков и думают разное. Но не каждый ведь… ну ты понял. — Побурчит дед да успокоится, — легкомысленно сказал Домовладелец, заметив пристальный взгляд соседа. Сказал и не поверил даже сам себе. Но отступать было уже некуда. Как бы ни обстояли дела, он не мог позволить кому-то, кроме Волкодава, сомневаться в своих действиях. Иначе его схватят, распнут и вывесят на кресте прямо перед домом. А там и бледная сволочь подоспеет на свежатинку. Как бы ни обстояли дела, Домовладелец обязан пресечь гнилые слухи и снять с себя любые обвинения — естественно, ложные. А с кем он по ночам треплется (не так уж и часто!), не их дело. Сам с собой говорит. И со столетней оконной рамой. — Не знаю, хозяин, — Есенин задумчиво потёр подбородок. — Всё это сильно пованивает. — И что ты предлагаешь? — Присмотреться маленько. Послушать, о чём люди говорят. Поспрашивать. — Как будто я не делаю это каждый день. Не делает. Вот прям вообще. Когда инцидент с Очкариком слегка подстёрся из народной памяти, а сотрудники в жёлтом перестали посещать дом, он совсем прекратил проверки. Никто ведь не умирал. И не вёл себя слишком странно — не больше, чем обычно. Так зачем лишний раз напрягать жильцов и беспокоиться самому? — Ой, да ладно! — Есенин вдруг подался вперёд и ткнул пальцем Домовладельцу в грудь. — Честно тебе сказать? — Ну попробуй, скажи. Пришлось немного отодвинуться. Не испуганно или загнанно — просто демонстрируя, что он не любит, когда вторгаются в личное пространство. Хотя Есенину, кажется, не было до этого никакого дела: он продолжал рубить правду-матку. — Ты сидишь тут, как начальник профсоюза, до которого никогда не добраться. То обед, то ревизия, то ещё что. Запираешься в комнате и неизвестно чем занимаешься, хотя у самого каждый из нас как на ладони. — И что с того? — фыркнул Домовладелец, чувствуя нарастающее раздражение. — Да ничего! — брякнул Есенин сгоряча. Потом затих, сдерживая эмоции. Пока они сидели молча, в глубине дома кто-то закашлялся. Загудели старые трубы. Включился телевизор в гостиной. — Человек — существо социальное, — снова заговорил Есенин. — И в бедствии обычно тянется к себе подобным, а ты всё сам да сам. Всё один. Как будто стоишь отдельно. Для кого-то это может выглядеть… подозрительно. — Ну, значит, я скорее животное, чем человек, — пожал плечами Домовладелец, не видя в этом особой проблемы. — А если кому-то я кажусь подозрительным, цепей тут нет. Пусть валит. — Да ну тебя в баню, друг, — беззлобно махнул длинной рукой Есенин и встал. — Хотя бы подумай над этим на досуге. Потом он вышел из спальни, тихонько прикрыв за собой дверь. Предоставив Домовладельца самому себе. Себе и запутанному вороху мыслей. Ни с тем, ни с другим ему связываться не хотелось.

***

Вскоре после этого разговора Домовладельцу правда пришлось неохотно признаться: что-то действительно шло не так. Или ему показалось. Если честно, он так и не понял до конца. В течение следующих трёх дней он делал всё, что для него было нехарактерно в предыдущие. Во-первых, регулярно выходил из своей комнаты — что уже вызвало сотни косых взглядов со стороны соседей. Во-вторых, Домовладелец начал говорить. И это казалось чем-то неправильным и очень странным даже ему самому. Тем более вся та неловкая болтовня, которую он инициировал, каким-то чудесным образом всё равно сводилась к гестаповскому допросу с пристрастием. Фигурально, конечно. Но результат был очевиден: жильцы смотрели на него глазами по пять рублей и всеми силами уклонялись от вопросов. При этом между собой тараторили, не затыкаясь, как базарные бабы вокруг прилавка. Получается, проблема заключалась не в общем недоверии друг к другу. Проблема была в недоверии к хозяину дома. Это раздражало. С другой стороны, на их месте Домовладелец поступил бы точно так же. Кто хочет случайными ответами подписать себе приговор? С парнем, у которого есть ружьё, никто не будет честен. Кстати об оружии. За Волкодавом Домовладелец наблюдал пристальнее остальных, но никаких признаков гостя или опасного мятежника за ним не заметил. Домовладелец следил, зная, что за ним следят в ответ. И эта холодная война без слов продолжалась все три дня. Он даже нарыл в ящиках старую записную книжку, стёр с неё слой пыли и начал вносить туда разного рода заметки: от списков покупок, которые теперь не валялись по всему дому в беспорядке, до признаков, которые подозревал у жильцов. В основном он записывал всякую ерунду. Неспящий не спал. Мёрзнущий был холоднее льда. Гадалка постоянно тёрлась на кухне и подслушивала чужие разговоры. Темщик ковырялся в носу, пока никто не видит. Вдова могла часами смотреть в окно, не замечая ничего вокруг. Наркоман… про него и говорить нечего, он же постоянно на грибах. Всё это и куча других, ещё более нелепых, фактов постепенно перекочёвывали на страницы записной книжки. Кассирша разговаривала сама с собой. Балетка очень редко моргала. Волкодав ел слишком быстро. Мёрзнущий смотрел сквозь занавески в гостиной, не щурясь от яркого света. У Бывшего КЧСника часто носом шла кровь. Есенина и Девочку Домовладелец в расчёт не брал. Себя тоже. Поначалу. Часы сменялись, перетекали в сутки, сливались в один бесконечный поток времени, и к концу третьего дня Домовладелец почти перестал спать. Так ведь не должно быть, да? Возможно, это новая особенность гостей, о которой не говорят по новостям? А много ли им вообще говорят? И всё ли это правда? А если правда и он тоже теперь страдает бессоницей, значит ли это?.. Нет. Херня какая-то. Он вытащил карандаш из кармана и сделал очередную (самую неровную и бессвязную из всех) пометку: отсутствие сна, признак, потенциально. Закрыл книжку и пошёл в ванную — проверяться. Раньше он делал это без особых эмоций. Глаза, зубы, подмышки, ногти. Всё было в порядке. Зубы желтоватые, глаза ясные, привычного оттенка. Ногти чистые, сыпи нет. Волосы на подмышках на месте. Он не особенно надеялся что-то найти — поэтому не переживал. До тех пор, пока не нашёл. Капилляры в глазах полопались. Один из верхних зубов (правый клык) как будто стал более белым, чем все остальные. На запястье откуда-то появилось красноватое пятно, которое он до этого не замечал. Пятно слегка чесалось. Несколько секунд он просто стоял перед зеркалом без движения. Потом зачем-то провёл по клыку языком. Тот ощущался совершенно обычно, и оттого было только хуже. Потому что если бы зуб шатался, болел или крошился — всё можно было объяснить. Но зуб выглядел здоровым. Даже слишком. Пришлось фиксировать. Других Домовладелец тоже осматривал — чаще всего исподтишка. Когда понял, что это отпугивает жильцов и повышает общее напряжение. Парню с пушкой никто не покажет зубы, если они белые. Парню с пушкой наврут с три короба, лишь бы он отцепился. Но Домовладелец бдел. Бдел и записывал всё в свою волшебную книжечку. Ситуация вырисовывалась не очень радужная. Итого получилось четыре белоснежные улыбки. Кое у кого зубов было даже больше, чем должно быть у обычного человека. Ну, мало ли какие врождённые аномалии бывают. Или ему привиделось от недосыпа. Ещё у трёх наблюдалось покраснение глаз. У пяти — бледные покровы и странного вида ногтевые пластины. Кто-то жаловался на головные или другие боли. Чувствуя себя медиком-недоучкой, Домовладелец раз за разом листал исписанные страницы и перечитывал заметки, пытаясь найти логику или закономерность там, где их, скорее всего, никогда не было. Чем больше сведений он вносил, тем хуже складывалась актуальная картина. Слишком много признаков. Слишком много совпадений. Если верить его наблюдениям, дом был забит гостями под завязку. А ещё — гостем постепенно становился он сам. И всё это можно было списать на кратковременный психоз. Стоило только отоспаться, нормально поесть и свежим взглядом окинуть свои нетленные мемуары, как они тут же показались бы ему бредом сумасшедшего. И Домовладелец бы порвал книжку, а потом безжалостно сжёг на солнце. Но к счастью или сожалению, к концу третьего дня он наконец обнаружил нечто действительно важное. То, что в конечном счёте лишило его права и на ружьё, и на дом, и на всё, что он имел.