Кровь на веснушках

Тьма сгущалась над городом, но в прокуренном зале бара для профессиональных героев было душно от чужого смеха. Кацуки Бакуго сидел в углу, сжимая стакан с янтарной жидкостью, и смотрел, как Мидория Изуку улыбается Шото Тодороки. Улыбается. Так, как должен улыбаться только ему. Рука Тодороки лежала на плече Деку — по-дружески, невинно, но Кацуки видел, как напряглись мышцы под зелёной футболкой, как уголки губ Мидории дрогнули чуть иначе. Он знал это тело лучше собственного. Знал каждую веснушку, каждый шрам. И эта чужая рука была посягательством на его территорию. Взрывная волна ревности прокатилась от солнечного сплетения к кончикам пальцев, и нитроглицерин на ладонях запузырился, впитываясь в стекло. Кацуки медленно выдохнул, подавляя желание разнести бар к чёртовой матери. — Каччан, ты идёшь? — голос Деку прорвался сквозь пелену, и Бакуго поднял глаза. Изуку уже стоял рядом, встревоженно заглядывая в лицо. Тодороки исчез. Кацуки молча поднялся, бросил купюры на стол и, не оборачиваясь, вышел. Изуку семенил следом, что-то щебеча о прошедшей миссии, но Кацуки не слушал. Внутри клокотала ярость — древняя, почти детская, замешанная на многолетней одержимости. Он никогда не умел делить. А Изуку Мидория был единственным, что он считал своим без остатка. Квартира встретила тишиной. Как только дверь захлопнулась, Бакуго развернулся и прижал Мидорию к стене, зафиксировав его запястья над головой. Глаза в глаза — алый огонь против зелёной глубины. — Какого хрена ты позволяешь ему себя трогать? — прорычал он, вдавливая бёдра в чужие. — Думаешь, я не вижу? Думаешь, мне насрать? — Каччан, это просто Тодороки, мы обсуждали операцию… — начал Изуку, но осёкся, когда губы Кацуки грубо накрыли его рот. Поцелуй больше напоминал укус. Зубы впились в нижнюю губу, разрывая нежную кожу, и металлический привкус крови наполнил рты обоих. Изуку застонал, но не отстранился — наоборот, подался вперёд, отвечая с той же голодной яростью. Он чувствовал, как ладони Кацуки прожигают запястья, как его возбуждение упирается в живот, и понимал, что сейчас не будет нежности. Будет утверждение права собственности. — Ты мой, Деку, — выдохнул Бакуго, отрываясь от губ и оставляя дорожку алых следов по шее. — Каждая твоя грёбаная веснушка. Каждый шрам. Каждый вдох. И если я ещё раз увижу кого-то рядом с тобой, я за себя не ручаюсь. Изуку задрожал. Не от страха — от возбуждения, смешанного с болью и многолетним пониманием, что Кацуки болен им так же, как он болен Кацуки. Он дёрнул руками, высвобождая запястья, и запустил пальцы в светлые волосы, притягивая к себе. — Тогда докажи. Дальнейшее было жестоким и влажным. Бакуго развернул его лицом к стене, сдирая одежду. Сухие пальцы вошли без предупреждения, и Изуку вскрикнул, но тут же закусил губу, снова раздирая ранку. Кровь капала на пол. Кацуки выругался, наклоняясь и слизывая алые капли с плеча, с позвоночника. Потом толкнулся внутрь — резко, заполняя до предела. Изуку застонал, царапая стену, чувствуя, как грубая сила двигает им, как чужие зубы впиваются в загривок, оставляя багровые отметины. — Ты чувствуешь? — хрипел Кацуки, вбиваясь с каждым словом. — Это я внутри тебя. Только я. Запомни это, Деку. Изуку не мог ответить связно. Мысли разлетелись осколками удовольствия и боли. Кацуки всегда был таким — разрушительным ураганом, и единственный способ выжить — отдаться ему полностью. Он выгнул спину, насаживаясь глубже, и сквозь стоны выдохнул: — Только ты, Каччан. Всегда только ты. Перед разрядкой Кацуки перехватил его горло, сжимая до хрипа, и кончил внутрь с низким рыком. Изуку последовал за ним, забрызгивая стену, теряя зрение на границе асфиксии. А потом они сползли на пол, мокрые от пота и крови, и Бакуго, тяжело дыша, прижался лбом к его лбу. — Ненавижу, когда ты так смотришь на других, — прошептал он, и впервые за вечер в голосе прорезалась уязвимость. — Я смотрю только на тебя, — ответил Изуку, гладя его по щеке. — Просто ты не всегда видишь. На следующее утро они получили экстренный вызов. Группировка злодеев с причудой костяных клинков захватила склад в портовой зоне. Крыша протекала ржавчиной, пахло гнилью и крысами. Бакуго и Мидория работали в паре, как всегда — слаженно, почти телепатически. Изуку анализировал траектории, Кацуки разносил всё в клочья. К тому моменту, как они загнали лидера в угол, пол был усеян щепками, кровью и телами. Но лидер оказался умнее. Воспользовался отвлекающим манёвром и метнул костяное лезвие — не в Бакуго, а в стену над ним, чтобы обрушить балку. Кацуки не успел среагировать. Зато успел Деку. Изуку толкнул его в сторону, закрывая собой. И костяной клинок, предназначенный для отвлечения, но изменённый в последний момент причудой, пронзил его плечо и бок — с влажным, отвратительным хрустом. Кровь ударила фонтаном, заливая лицо Бакуго горячей алой волной. Время замерло. Кацуки видел, как Изуку падает — медленно, нелепо, словно сломанная кукла. Видел расползающееся по зелёному костюму тёмное пятно. Видел, как розовеет пена на его губах — лёгкое задето. И в этот момент что-то внутри Бакуго оборвалось. Не просто ярость — холодная, расчётливая, первобытная жажда уничтожения. Он аккуратно, почти нежно, подхватил Изуку, уложил у стены, зажал рану ладонью. — Дыши, Деку, — голос прозвучал спокойно, что пугало больше крика. — Смотри на меня. Моргай, если слышишь. Изуку моргнул, цепляясь дрожащими пальцами за его руку. Кровь толчками выплёскивалась сквозь пальцы, растекалась лужей. Кацуки наклонился, поцеловал его в лоб — коротко, солоно от пота, и прошептал: — Сейчас я вернусь. Он выпрямился и повернулся к злодею. Тот стоял у дальней стены, выставив костяные лезвия из предплечий, и ухмылялся. Видимо, думал, что герой парализован страхом. Ошибся. Первое движение было молниеносным. Бакуго сократил дистанцию до нуля, уходя под выпад, и схватил врага за лицо. Пальцы сомкнулись на челюсти. Нитроглицерин вспыхнул. Бум. Нижняя челюсть разлетелась осколками, язык превратился в фарш. Злодей захрипел, отшатываясь, но Кацуки уже перехватил его руку — ту, что метнула клинок. Он дёрнул вверх и вбок, выламывая сустав, а затем поднёс ладонь к локтю. Взрыв. Рука отделилась. Сначала кость хрустнула, обнажая губчатое содержимое, потом кожа лопнула, как перезрелый плод, и конечность шлёпнулась в кровавую грязь. Кровь плеснула на стены, на потолок, на лицо Кацуки, смешиваясь с веснушчатой кровью Изуку на его щеках. — Ты. Тронул. Его. Каждое слово сопровождалось новым ударом. Бакуго не использовал причуду на полную — он хотел, чтобы ублюдок чувствовал. Сломал вторую руку, потом колено, размозжил грудную клетку серией направленных взрывов. Рёбра треснули, лёгкие схлопнулись, сердце обнажилось в развороченной ране, ещё трепещущее. Запах палёной плоти смешивался с железным запахом крови, и это было прекрасно. Кацуки наклонился к умирающему. Глаза злодея вылезали из орбит от боли и ужаса, но кричать он уже не мог — только булькать. — Ты даже не представляешь, — прошипел Бакуго, — что я сделаю с каждым, кто к нему прикоснётся. Но ты уже не увидишь. Он приставил ладонь к оголённому сердцу и активировал взрыв. Орган разорвало в клочья. Кровь, куски мяса и ошмётки костей разлетелись во все стороны. Тело рухнуло мешком. Бакуго вытер лицо рукавом, размазывая алую маску, и тут же сорвался к Изуку. Изуку был в сознании, но взгляд плыл. Он смотрел на Кацуки — перемазанного кровью, с ошмётками плоти на костюме, с горящими алым глазами, и не чувствовал ни отвращения, ни страха. Только щемящую, невыносимую любовь. — Ты всегда… такой красивый… когда злишься, — прохрипел он, и изо рта вытекла струйка крови. — Прости, что заставил волноваться. — Заткнись, Деку, — Кацуки упал на колени, снова зажимая рану, но кровь не останавливалась. — Не смей извиняться. Слышишь? Ты живой. Ты будешь жить, я сказал. Изуку слабо улыбнулся. Его рука поднялась — дрожащая, окровавленная — и легла на щёку Бакуго. Большой палец размазал по скуле смесь их крови. — Я знаю, что ты жестокий, Каччан. Знаю, что ты можешь разорвать человека на куски. Но ты делаешь это, потому что любишь. И я… я люблю тебя таким. Целиком. Кацуки стиснул зубы. Ненавидел себя за то, что позволил этому случиться. Ненавидел весь мир, который мог отнять у него единственного человека. Он наклонился и поцеловал Изуку — глубоко, отчаянно, смешивая их кровь, их дыхание. Это был не поцелуй-жажда, а поцелуй-молитва. — Я убью любого, кто посмеет, — прошептал он в разбитые губы. — Я весь мир разнесу, Деку, только останься. Пожалуйста. Изуку закрыл глаза, теряя сознание, но на губах застыла улыбка. Медики прибыли через четыре минуты. Вертолёт, реанимация, бесконечные швы, переливание крови. Кацуки не отходил ни на шаг, несмотря на окрики врачей. Он сидел в углу операционной, сжимая в кулаке окровавленный лоскут зелёного костюма, и смотрел, как штопают его сердце. В буквальном смысле. Когда Изуку пришёл в себя через три дня, первое, что он увидел, — это взъерошенный, осунувшийся Кацуки, сидящий на стуле рядом с койкой и держащий его за руку. — Придурок, — сказал Бакуго хрипло. — Ещё раз так сделаешь — сам прикончу. — Не сделаю, если ты перестанешь ревновать к каждому столбу, — слабо улыбнулся Изуку. Кацуки нахмурился, но ничего не ответил. Лишь поднёс чужую ладонь к губам и поцеловал пальцы — нежно, почти благоговейно. Изуку почувствовал, как по щекам катятся слезы. Не от боли — от переполнявшей его благодарности, что этот жестокий, вспыльчивый, опасный человек принадлежит ему так же безраздельно, как он принадлежит ему. Через две недели, когда швы сняли и реабилитация позволила вернуться домой, Бакуго запер дверь, усадил Изуку на кровать и медленно, тщательно раздел его. Не для страсти — для поклонения. Он целовал каждый шрам — старый и новый. Проводил языком по рубцовой ткани, выцеловывал веснушки, обводил кончиками пальцев очертания костей. Изуку дрожал, запуская руки в его волосы, но не торопил. Он понимал — Кацуки запоминает, что всё ещё здесь, что он цел. Когда ласки стали откровеннее, они легли лицом к лицу. Бакуго вошёл в него медленно, почти болезненно плавно, и замер, уткнувшись лбом в лоб. Их взгляды встретились — два озера, алое и зелёное. — Я чуть не потерял тебя, — прошептал Кацуки, и голос надломился. — Я бы не пережил, Деку. Ты — моя грёбаная душа. Без тебя я просто машина для убийства. — Я здесь, Каччан. Живой. И я никуда не уйду, — Изуку обхватил его ногами, притягивая глубже. — Люби меня. Со всей своей тьмой. И Кацуки любил. Медленно, сильно, выдыхая стоны в чужой рот, сжимая ягодицы до синяков и тут же зализывая их. Их тела двигались как единое целое, и в этой близости не было ни ревности, ни жестокости — только принятие. Принятие того, что они оба — ходячие катастрофы, нашедшие друг в друге единственный островок покоя. Кульминация накрыла их одновременно. Кацуки излился внутрь с низким, гортанным криком, Изуку выгнулся, расплёскивая семя по животу. Их пальцы переплелись так сильно, что побелели костяшки. А потом они лежали, восстанавливая дыхание, перемазанные, но счастливые. — Знаешь, — прошептал Изуку, рисуя узоры на груди Бакуго, — когда я увидел тебя там, залитого кровью того злодея, я испугался. Не за себя — за тебя. Мне показалось, что ты потерял контроль. — Я не терял, — Кацуки поймал его руку и поцеловал. — В тот момент я контролировал всё. Каждый разрыв, каждый взрыв. Он заслужил каждую секунду боли за то, что посмел тронуть тебя. Изуку вздрогнул, но не от ужаса. От осознания, что эта чудовищная любовь — его реальность. И он её хочет. — Тогда обещай мне кое-что, — он приподнялся на локте, глядя в алые глаза. — Ты не будешь больше ревновать без повода. Договорились? Если у тебя вспыхивает — приходи и говори. Не копи в себе. Мы же взрослые, чёрт возьми. Кацуки фыркнул, но уголок губ дрогнул. — Ладно, Деку. Но если ещё раз увижу, что кто-то кладёт на тебя лапы, я не буду разговаривать. Я просто взорву его. — Хотя бы предупреди, чтобы я успел отойти, — рассмеялся Изуку и чмокнул его в нос. Смех разлился по комнате, разгоняя остатки теней. За окном занимался рассвет, и алые лучи мешались с зеленью весенней листвы. Два цвета, которые навсегда сплелись в одну историю — жестокую, кровавую, но наполненную любовью до краёв.