Не написано Чаком

За день до того, как всё рухнуло, Агата приготовила ужин. Потом она будет вспоминать это почти с ненавистью. Не потому что ужин был чем-то важным сам по себе. Картошка, мясо, немного овощей, хлеб, который она нашла в пакете на кухне Бобби и поджарила на старой сковороде. Ничего особенного. Ничего, что могло бы остановить демона, сорвать план Азазеля или удержать судьбу от следующего удара. Просто еда. Простые движения руками. Нож по доске. Масло на сковороде. Пар над кастрюлей. Запах лука, чеснока и жареного мяса, который постепенно вытеснял из дома Бобби привычный запах старых книг, оружия и машинного масла. Но именно поэтому потом это будет больно. Потому что в тот вечер они почти были живыми. Не спасёнными. Не спокойными. Не счастливыми. Просто живыми. Сэм сидел за столом, обложенный распечатками Аша и старыми страницами из дневника Джона. Он пытался собрать карту детей Азазеля, но уже в третий раз перечитывал одну и ту же строку и не замечал, что держит карандаш неправильной стороной. За последние недели видения стали хуже. Не чаще даже — глубже. Они больше не приходили как отдельные вспышки. Иногда Сэм после них несколько минут не мог понять, где находится. Иногда смотрел на Дина так, будто проверял, не случилось ли уже то, чего он боялся. Иногда просыпался среди ночи и выходил на улицу, думая, что никто не слышит. Агата слышала. Дин тоже. Они оба делали вид, что нет. Дин сидел у окна, чистил оружие и слишком внимательно следил за тем, как Сэм двигается, дышит, моргает, берёт кружку, опускает голову к бумагам. Он давно научился смотреть незаметно, но рядом с Агатой это не работало. Она чувствовала его внимание даже спиной. Не мысли. Не слова. Нить. Постоянно натянутую от него к Сэму. Если Сэм падал, Дин был уже на полпути к нему. Если Сэм замолкал, Дин напрягался. Если Сэм врал, что всё нормально, Дин делал вид, что верит, но внутри становился ещё громче. Агата помешала мясо и закрыла глаза на секунду. Дин был громким всегда. Теперь она понимала почему. Не потому что он был слабее других. Не потому что его боль была больше. У Сэма боли было не меньше. У Бобби — тоже. У каждого охотника, который достаточно долго жил, внутри был целый склад мёртвых, вины и незаконченных разговоров. Но Дин звучал иначе. Его разум не просто шумел. Он сопротивлялся. Каждому сценарию, где Сэм становится монстром. Каждой линии, где приказ Джона оказывается сильнее братской любви. Каждому плану Азазеля, где Сэм должен остаться один, испугаться себя и шагнуть туда, куда его толкают. Дин был не частью пророчества. Он был тем, что пророчество не могло просчитать до конца. И именно поэтому Азазель должен был его сломать. Агата открыла глаза. — Ты опять пережаришь, — сказал Дин. Она медленно повернула голову. — Ты чистишь пистолет в трёх метрах от плиты и решил критиковать мою готовку? — Я многозадачный. — Ты раздражающий. — Это тоже задача. Сэм поднял голову от бумаг и почти улыбнулся. — Можно хотя бы сегодня не ругаться? Дин и Агата одновременно посмотрели на него. — Нет, — сказал Дин. — Нет, — сказала Агата. Сэм устало покачал головой, но улыбка всё-таки задержалась на лице. Короткая. Слабая. Почти детская. Такая, от которой Дин на секунду перестал чистить оружие. Такая, от которой Агата отвернулась обратно к плите, потому что почувствовала слишком много сразу. Иногда предчувствие беды приходит не холодом. Иногда — теплом. Тем самым, которое ты вдруг боишься потерять. Бобби вошёл на кухню с телефоном в руке и лицом человека, который услышал слишком плохую новость, но пока не хочет произносить её вслух. Дин сразу заметил. — Что? Бобби посмотрел на Сэма, потом на Агату. — Звонила Эллен. Сэм отложил карандаш. — Что-то по Ашy? — Он нашёл ещё совпадения. Агата выключила плиту. Тишина стала гуще. — Какие? — спросил Сэм. Бобби бросил папку на стол. — Дети Азазеля. Те, кто ещё жив. Те, кто умер. Те, кто пропал. И ещё кое-что. Дин поднялся. — Говори. — Последние несколько дней часть из них исчезла. Не умерли. Не на охоте. Не в больницах. Просто исчезли. Сэм побледнел. — Сколько? — Достаточно. Агата почувствовала, как руна под рёбрами стала холодной. Не горячей, как обычно перед опасностью. Холодной. Как в ту ночь, когда Азазель пришёл во сне. Она подошла к столу, но не сразу посмотрела на бумаги. Ей почему-то казалось: если она увидит имена, линия закрепится. Глупо. Детски. Но страх редко выбирает умные формы. Сэм взял первую страницу. — Это не случайно. — Нет, — сказал Бобби. — Не похоже. Дин смотрел только на брата. — Сэм. — Я в порядке. — Я ещё ничего не сказал. — Ты собирался. Агата тихо сказала: — Он не собирался. Он уже испугался. Дин резко повернулся к ней. — Не сейчас. — Я не влезала. Это видно. Сэм закрыл глаза. — Она права. Дин сжал челюсть. — Отлично. Тогда все знают, что я испугался. Можно идти дальше? Бобби тяжело выдохнул. — Есть ещё одно. Аш нашёл закономерность по местам исчезновения. Не точную, но похоже, что их не просто убирают. Их собирают. Слово ударило по комнате. Собирают. Агата почувствовала, как где-то далеко, за пределами дома, за пределами дороги, за пределами их возможности подготовиться, сдвинулась огромная тёмная конструкция. Не новая. Она существовала давно. Просто теперь начала сходиться. Сэм медленно опустил бумаги. — Отбор. Агата посмотрела на него. Он произнёс её слово. То самое. Дин резко сказал: — Нет. Бобби потер лицо ладонью. — Парень… — Нет. Мы не будем сидеть и говорить так, будто это уже случилось. — Оно уже случается, — сказал Сэм. — Не с тобой. — Дин. — Не с тобой. Дин сказал это так, будто сам мир должен был остановиться из уважения к его отказу. Агата почувствовала, как слабая линия в комнате дрогнула. Не глобальная. Не та, что вела к Азазелю. Другая. Маленькая. Человеческая. Сэм хотел сказать брату правду. Дин хотел не дать ему произнести её. Оба понимали, что боятся одного и того же. Сэм тихо сказал: — Если он собирает их, он придёт и за мной. Дин шагнул к нему. — Он не придёт. — Ты не можешь это знать. — Я могу не позволить. — Ты не везде успеешь. Тишина стала такой резкой, что Агата почти услышала, как она ломается. Дин побледнел. Сэм понял, что сказал, сразу. — Дин… — Нет. Всё нормально. Это было худшее, что он мог сказать. Потому что ничего не было нормально. Агата почувствовала это так ясно, что едва не согнулась. В комнате было слишком много страха. Страх Сэма стать частью чужого плана. Страх Дина не успеть. Страх Бобби снова смотреть, как дети Джона идут туда, куда их гонит демон. И её собственный страх — не видение, не мысль, не линия, а простое человеческое понимание: они уже стоят перед дверью, которую не хотят открывать. На плите что-то тихо зашипело. Агата вздрогнула. Еда начала подгорать. Слишком бытовая деталь для такого момента. Она резко повернулась, сняла сковороду с огня, и запах горелого мяса смешался с напряжением так нелепо, что Сэм вдруг тихо сказал: — Кажется, ужин пострадал первым. Никто не засмеялся. Потом Бобби вдруг буркнул: — Винчестеры в доме. Ещё легко отделался. Сэм выдохнул. Дин отвернулся, но Агата заметила, как у него дрогнул уголок губ. Именно это почти добило. Потому что они всё ещё пытались быть собой. Даже перед катастрофой.

***

Ужин ели молча. Не потому что было нечего сказать, а потому что слов стало слишком много. Они лежали между тарелками, кружками и распечатками, как оружие, которое никто не решался взять первым. Сэм ел медленно, больше из уважения к Агате, чем из голода. Дин ел быстро, почти механически, как человек, который превращает любое действие в обязанность. Бобби сделал вид, что подгоревшее мясо — обычная часть рецепта, и даже добавил соус, чтобы это доказать. Агата почти не притронулась к своей тарелке. Дин заметил. — Ты сама готовила и сама не ешь? — Я не голодна. — Плохая отмазка. Ты сама так говорила. Она подняла взгляд. — Теперь ты используешь мои слова против меня? — Учусь у лучших. Сэм посмотрел на них и вдруг сказал: — Мне нравится, когда вы ругаетесь. Дин замер с вилкой в руке. — Что? Сэм пожал плечами. — Это раздражает. Но… нормально. Агата почувствовала, как в Дине что-то болезненно сжалось. Сэм продолжил тише: — После смерти отца всё было как будто… сломано. А вы ругаетесь, и иногда кажется, что мы всё ещё здесь. Все. Никто не ответил сразу. Бобби опустил взгляд в тарелку. Дин смотрел на Сэма так, будто брат только что ударил его в самое незащищённое место и даже не понял. Агата почувствовала, как внутри поднимается волна боли. Не её. Их. Но она не закрылась. Позволила ей пройти рядом, не забирая внутрь. Дин наконец сказал: — Сэмми… — Я не хочу драматизировать, — быстро добавил Сэм, будто испугался собственной откровенности. — Просто говорю. — У тебя плохо получается не драматизировать, — сказал Дин. Сэм слабо улыбнулся. — Семейное. Агата посмотрела на них и вдруг поняла: именно такие моменты Азазель хотел уничтожить. Не оружие. Не охотничьи навыки. Не знания. А это. Связь, которая удерживает человека от превращения в функцию чужого плана. Дин был громким, потому что любил громко, даже когда молчал. Сэм был опасен для Азазеля, пока оставался любимым. Агата была опасна, если могла это увидеть и усилить. Морвейны не ломали судьбу силой. Они держали людей в точке выбора достаточно долго, чтобы те успели выбрать себя. И Азазель убил их за это. Она вдруг встала. Дин сразу посмотрел на неё. — Что? — Книга. — Что книга? — Там была страница о связях. Сэм тоже поднялся. — Каких связях? Агата уже шла в гостиную, почти не слыша их шагов за спиной. Она открыла вторую книгу Морвейнов, ту, что нашли в подвале дома медиума, и начала быстро перелистывать страницы. Руна под рёбрами нагревалась с каждой секундой. Не болезненно. Требовательно. — Здесь, — выдохнула она. Сэм наклонился рядом. Дин стоял за её спиной слишком близко, но она не отстранилась. На странице был рисунок: три линии, переплетённые вокруг центрального узла. Одна тёмная. Одна светлая. Одна почти невидимая, но именно она удерживала остальные от полного слияния. Под рисунком была надпись. Агата прочитала медленно: — “Если тьма метит кровь, ищи не кровь, а того, кто удерживает имя. Кровь можно испортить. Имя возвращает человек.” Сэм нахмурился. — Это про меня? — Да, — сказала Агата. Дин посмотрел на страницу. — А “тот, кто удерживает имя”? Агата молчала. Ответ был слишком очевиден. Сэм сам сказал: — Дин. Дин резко выпрямился. — Нет. Бобби тяжело вздохнул. — Опять начинается. — Я не какой-то мистический держатель имени. Агата повернулась к нему. — Ты каждый раз называешь его Сэмом, когда все остальные говорят “особенный ребёнок”, “демоническая кровь”, “угроза”, “план Азазеля”. Дин смотрел на неё жёстко. — Потому что он Сэм. — Именно. Сэм опустил взгляд. И в этот момент Агата почувствовала, как у него внутри что-то дрогнуло. Не видение. Не демонический след. Человеческое. Боль от того, что его всё ещё называют по имени, когда он сам иногда боится, что оно ему больше не принадлежит. Дин повернулся к брату. — Эй. Сэм покачал головой. — Всё нормально. — Нет. — Дин… — Я сказал нет. Дин подошёл к нему ближе. — Слушай меня. Мне плевать, что там в книгах. Мне плевать, что Азазель влил тебе в рот, когда ты был ребёнком. Мне плевать, какие видения ты видишь и какие идиоты вроде Гордона считают, что уже всё поняли. Ты Сэм. Сэм смотрел на него. — А если однажды нет? Дин даже не моргнул. — Тогда я найду тебя обратно. Фраза была простой. Без пафоса. Без обещания победить демонов, судьбу и Ад. Но именно поэтому она сломала Агату почти физически. Потому что это было слабое место плана Азазеля. Вот оно. Не оружие. Не заклинание. Не кольт. Дин Винчестер, который смотрит на брата и отказывается признавать в нём чужую собственность. Агата почувствовала, как руна вспыхнула так ярко, что ей пришлось схватиться за край стола. Дин сразу повернулся. — Агата? Она не могла ответить. Перед глазами на секунду потемнело. Не видение. Глубже. Как если бы сама линия открылась и показала не событие, а принцип. Сэм стоит на краю. Азазель тянет его через кровь. Дин удерживает через имя. А она… Она может усилить удержание. Но только пока Дин жив. Только пока рядом. Только пока его самого не вырвали из линии. Ад. Слово вспыхнуло в памяти. Угроза Азазеля. “Он попадёт в Ад.” Агата резко вдохнула. Дин уже держал её за плечо. — Эй. Что ты увидела? Она посмотрела на него и вдруг не смогла вынести, что он стоит так близко. Живой. Тёплый. Злой. Упрямый. Слишком громкий. Слишком важный. — Тебя нельзя терять, — сказала она. Слова вышли сами. В комнате стало тихо. Дин замер. Сэм побледнел. Бобби выругался почти беззвучно. Агата поняла, что сказала, и отступила на шаг. — Я не… Дин не отпустил её сразу. — Что это значит? Она закрыла глаза. Солгать было бы проще. Но они уже слишком далеко зашли. — Если Азазель не может забрать Сэма, пока ты удерживаешь его, он попытается убрать тебя. Дин медленно отпустил её плечо. — Ну, пусть встанет в очередь. Сэм резко сказал: — Дин. — Что? Я должен испугаться? — Да! — сорвался Сэм. — Иногда было бы неплохо! Дин замолчал. Сэм стоял напротив него, бледный, злой, с мокрыми глазами, хотя он явно пытался не дать им стать такими. — Ты всё время делаешь вид, что если шутить, то ничего не страшно. Но мне страшно, ясно? Мне страшно за себя, за тебя, за неё, за то, что он уже начал собирать всех нас, а мы до сих пор не понимаем, как это остановить! Дин не ответил. Сэм резко выдохнул. — И если Агата говорит, что тебя нельзя терять, может, хоть раз не превращай это в шутку. Дин смотрел на него долго. Потом тихо сказал: — Я не знаю, как по-другому. Вот это и было стекло. Не крик. Не смерть. Не кровь. А это тихое признание человека, который всю жизнь выживал через сарказм, приказ и удар первым. Сэм опустил голову. Агата почувствовала, как внутри неё что-то треснуло. Она подошла к Дину, медленно, чтобы он мог отстраниться. Он не отстранился. — Тогда учись, — сказала она тихо. Он посмотрел на неё. — У тебя? — Нет. С нами. Слово повисло между ними. С нами. Он сам сказал его на складе. Теперь она вернула. Дин смотрел на неё так, будто это слово было опаснее любого заклинания. Потом отвёл взгляд. — Посмотрим. Но не ушёл. Ночью Сэм исчезал во сне. Не физически. Пока нет. Но Агата чувствовала, как что-то тянет его. Они остались в доме Бобби. Формально — чтобы утром ехать по новой зацепке Эша. На деле — потому что никто не хотел выпускать Сэма из виду. Дин занял кресло у двери. Бобби остался внизу с ружьём и телефоном. Агата села на полу рядом с диваном, где должен был спать Сэм, и раскрыла книгу на странице с тремя линиями. Сэм сначала пытался возражать. — Это смешно. Дин даже не поднял глаз. — Спи. — Вы не можете караулить меня всю ночь. — Смотри, можем. — Дин. — Сэм. Агата тихо сказала: — Просто дай нам эту ночь. Сэм посмотрел на неё. И, возможно, именно её голос убедил его сильнее, чем упрямство Дина. Потому что в нём не было приказа. Только просьба. И страх, который она не стала прятать. — Ладно, — сказал он. Он лёг, но долго не спал. Дин тоже. Дом постепенно затих. Бобби ходил внизу, потом сел у телефона. Часы на стене тикали слишком громко. За окнами шумел ветер. Агата читала одну и ту же строку, пока буквы не начали расплываться. “Имя возвращает человек.” Она подняла взгляд на Сэма. Он спал беспокойно. Пальцы иногда сжимались, дыхание сбивалось. Демонический след внутри него был ярче обычного. Как уголь под пеплом. Дин заметил, что она смотрит. — Что? — Он светится сильнее. — Очень неудачная формулировка. — След Азазеля активнее. Дин сел ровнее. — Видение? — Нет. Пока нет. — Тогда что? Агата закрыла книгу. — Как будто его зовут. Дин стал совершенно неподвижным. — Откуда? — Не знаю. — Агата. — Я правда не знаю. Он поднялся и подошёл к дивану. Сэм спал. Дин смотрел на него так, будто пытался удержать взглядом. — Можно поставить защиту? — спросил он. Агата подняла глаза. Вопрос был новым. Не “что ты делаешь”, не “не лезь”, не “я тебе не доверяю”. Можно? Она кивнула. — Могу попробовать. — Что нужно? — Его согласие лучше, но он спит. — Это проблема? — Если я не вхожу глубоко — нет. Это будет внешняя граница. Как соль у двери. Дин почти усмехнулся. — Ментальная соль. — Не называй это так. — Уже назвал. Она встала и подошла к дивану. Дин остался рядом. Не мешал. Но и не уходил. Агата положила два пальца на запястье Сэма, туда, где бился пульс, и вторую руку — себе на руну. Сначала было тихо. Потом пришёл зов. Не голосом. Направлением. Он тянул Сэма куда-то далеко, в место, которого Агата не видела. Там были другие. Испуганные, злые, сломанные, отмеченные. Дети Азазеля, уже собранные или почти собранные. Линии сходились к одной точке, как дороги к старому городу. Cold Oak. Название вспыхнуло и исчезло. Агата резко вдохнула. Дин схватил её за локоть. — Что? — Место. — Какое? — Cold Oak. Сэм во сне застонал. Дин сразу наклонился к нему. — Сэмми. Агата попыталась поставить границу, но зов оказался сильнее. Не как атака. Как приказ, который был вложен в кровь много лет назад и теперь просто активировался. Она усилила руну. Боль прошла по телу так резко, что колени почти подогнулись. — Агата. — Не отвлекай. — Ты побледнела. — Дин. — Ладно. Она представила свет. Не стену. Границу. Круг вокруг Сэма. Его имя в центре. Не “особенный ребёнок”. Не “сосуд”. Не “план”. Сэм. Сэм Винчестер. Брат Дина. Человек. Зов на секунду ослаб. Сэм выдохнул спокойнее. Агата почти улыбнулась. И тогда что-то ударило в ответ. Не Азазель напрямую. Глубже. Та самая система. Та гладкая холодная поверхность, о которую она разбилась в момент аварии. Только теперь она не была стеной. Она была механизмом. Событие уже началось. Точку можно задержать. Но не отменить. Агата вскрикнула и отлетела назад. Дин поймал её раньше, чем она ударилась о стол. — Агата! Сэм проснулся резко, задыхаясь. — Что? Что случилось? Бобби вбежал с ружьём. — Демоны? Агата пыталась вдохнуть, но грудь сжимало. Руна горела так, будто под кожу залили расплавленное железо. — Я не смогла, — выдохнула она. Дин держал её за плечи. — Что не смогла? Она посмотрела на Сэма. — Остановить. Сэм побледнел. — Что? — Зов. Бобби выругался. Дин резко сказал: — Но он здесь. — Сейчас — да. Слово “сейчас” прозвучало как приговор. Дин понял. Сэм тоже. Агата сжала пальцы на руке Дина. — Я задержала. Не остановила. Тишина стала почти невыносимой. Сэм медленно сел. — Cold Oak. Дин повернулся к нему. — Ты тоже видел? Сэм кивнул. — Название. И людей. Других. Бобби подошёл к столу. — Где это? — В Южной Дакоте есть заброшенный город с таким названием, — сказал Сэм почти автоматически. — Я видел его в одной из папок Эша. Дин резко повернулся к Бобби. — Звони Эллен. Сейчас. Бобби уже тянулся к телефону. Агата попыталась встать, но Дин удержал. — Сиди. — Я в порядке. — Даже не начинай. Она хотела возразить, но не смогла. Слишком больно. Сэм подошёл к ней. — Ты пыталась удержать меня? Она кивнула. — Да. — Спасибо. Эти слова были слишком простыми. И слишком тяжёлыми. Потому что она знала: этого недостаточно. Она задержала. Не спасла. И в их мире разница между этими словами почти всегда измерялась кровью. Эллен не ответила. Ни сразу. Ни через пять минут. Ни через десять. Бобби звонил снова и снова, и с каждым гудком комната становилась холоднее. Дин ходил от стены к стене. Сэм сидел за столом и смотрел на карту, уже почти не моргая. Агата держала ладонь на рёбрах и пыталась дышать так, как учила книга, но боль не уходила. Когда телефон наконец зазвонил сам, все вздрогнули. Бобби схватил трубку. — Эллен? Пауза. Его лицо изменилось. — Кто это? Дин остановился. Сэм поднялся. Агата почувствовала запах гари раньше, чем услышала ответ. Не настоящий запах. Эхо. Ментальный след, прошедший через линию связи. Огонь. Дым. Разрушение. Бобби медленно опустил трубку. — Roadhouse. Дин шагнул к нему. — Что? — Сгорел. Сэм прошептал: — Эллен? Джо? Эш? Бобби не ответил сразу. И этого хватило. Агата закрыла глаза. Она видела Roadhouse таким, каким он был: шумным, настороженным, живым. Эллен за стойкой. Джо с вопросами, которые выдавали больше смелости, чем осторожности. Э у ноутбука, смеющийся над невозможными схемами. Охотники, которые смотрели на неё как на угрозу, но всё равно были людьми. Место, где Сэм впервые получил карту чужих судеб. Место, где Агата получила книгу. Теперь — огонь. Азазель убирал не только людей. Он убирал мосты. Бобби сел, словно у него резко закончились силы. Дин стоял неподвижно. — Эш? — спросил он. Бобби молчал. Сэм опустил голову. Агата почувствовала, как линия вокруг них стала уже. Меньше союзников. Меньше информации. Меньше времени. Дин резко ударил кулаком по стене. — Чёрт! Сэм поднял голову. — Это из-за нас. — Нет, — сказал Дин. — Дин… — Нет. Сэм посмотрел на него с такой болью, что Агата почти отвернулась. — Они помогали нам. Эш искал детей Азазеля. Эллен… — Это сделал Азазель, — резко сказал Дин. — Не ты. — Но из-за того, что он ищет меня. Дин шагнул к нему. — Сэм. — Скажи, что это не так. Дин молчал. Потому что не мог. Сэм усмехнулся без радости. — Вот. Агата встала, несмотря на боль. — Сэм, вина — это то, чем он управляет вами обоими. Он посмотрел на неё. — А если это не вина? Если это факт? — Факт — что Азазель убил их, потому что они могли помочь. Вина — это когда ты начинаешь думать, что должен был исчезнуть раньше, чтобы спасти всех остальных. Сэм замер. Дин резко посмотрел на неё. Потому что она попала. Снова. Сэм тихо сказал: — Ты слышала? — Нет. — Тогда откуда… — Потому что я тоже так думала после Морвейнов. Тишина стала другой. Агата сжала пальцы. — Когда выживает один, очень легко решить, что мир ошибся. Что если бы тебя не было, остальные жили бы. Но это ложь, которую смерть оставляет вместо себя. Сэм смотрел на неё, и в его глазах впервые за ночь появилась не только паника. Боль. Понимание. Дин стоял рядом, слишком тихий. Бобби опустил лицо в ладони. Никто не сказал, что всё будет хорошо. Потому что это было бы оскорблением. Сэм исчез под утро. И в этом была самая страшная часть. Они не провалились в бой. Не услышали крика. Не увидели вспышки демонического света. Не успели даже понять, где именно допустили ошибку. Просто на несколько минут всё стало почти тихо. Бобби задремал в кресле с телефоном в руке. Дин сидел у стола, пытаясь просчитать маршрут до Cold Oak. Агата стояла у плиты и готовила кофе, потому что руки должны были делать хоть что-то. Сэм вышел в коридор, сказав, что ему нужно умыться. Обычная фраза. Обычный шаг. Обычная дверь. Потом чашка выпала из рук Агаты и разбилась о пол. Дин вскочил. — Что? Агата уже бежала. Не к ванной. К выходу. Потому что линия Сэма исчезла из дома резко, как если бы кто-то перерезал провод. — Сэм! — крикнул Дин. Коридор был пуст. Ванная — пустая. Дверь на улицу открыта. На крыльце лежала капля крови. Маленькая. Почти незаметная. Дин замер. Агата почувствовала, как внутри него поднимается такой страх, что мир на секунду стал белым от шума. — Нет, — сказал он. Тихо. Не как раньше. Не как отрицание факта. Как просьба. Бобби выбежал следом. — Что случилось? Дин уже спустился с крыльца и осматривал землю, следы шин, мокрую траву, всё сразу. Он двигался быстро, но не хаотично. Страх внутри него был огромным, но тело действовало как машина: найти след, определить направление, ехать, догнать, забрать. Агата опустилась на колени рядом с каплей крови. Руна под рёбрами стала ледяной. Она коснулась крови пальцами. И мир провалился.

***

Cold Oak. Пыль. Сухая земля. Сэм открывает глаза в незнакомом месте. Люди вокруг. Другие дети. Азазель улыбается. И где-то там, за линией, уже стоит смерть. Не как возможность. Как тень, которая ждёт команды. Агата резко отдёрнула руку. Дин оказался рядом сразу. — Где он? Она не могла говорить. — Агата! Она подняла на него глаза. И именно это, кажется, испугало его сильнее любого ответа. — Cold Oak, — прошептала она. Дин выпрямился. — Едем. Бобби уже бежал за ключами. Агата попыталась подняться, но ноги дрожали. Дин схватил её за руку и поставил на ноги. — Ты со мной? Она кивнула. — Да. Он смотрел ей прямо в глаза. — Не уходи в видения. Не сейчас. Мне нужна ты здесь. Эти слова ударили странно. Мне нужна ты здесь. Не “твоя сила”. Не “твоя линия”. Ты. Агата кивнула ещё раз. — Я здесь. Дин задержал её взгляд на секунду дольше, чем нужно. Потом отпустил. Импала стояла у дома Бобби. Почти восстановленная. Не идеальная. Не прежняя. Но живая. Дин сел за руль так, будто возвращался в собственное тело. Агата села рядом. Бобби и она должны были спорить о том, кто едет, но времени не было. Бобби взял свою машину следом. Дин завёл двигатель, и звук Импалы разрезал утро, как обещание. Агата пристегнулась. Дин бросил на неё короткий взгляд. — Что? — Ничего. — Не начинай. — Я не сказала ни слова. — Ты думала. Она посмотрела вперёд. — Я думала, что сердце живое. Он понял. Пальцы на руле сжались. — Остальное соберём. Но голос был слишком тихим. Потому что оба знали: иногда даже живого сердца недостаточно, если приехать поздно. Импала сорвалась с места. Дорога к Cold Oak тянулась перед ними серой лентой. И впервые за всё время Агата не слышала будущего как шум. Она слышала только одну линию. Сэм. Сэм. Сэм. И рядом с ней — Дина. Громкую. Отчаянную. Разрывающуюся на части, но всё ещё сопротивляющуюся. Пока он сопротивлялся, Агата тоже не имела права сломаться. Но где-то далеко, в заброшенном городе, событие уже становилось узлом. И она чувствовала: если они не успеют, Дин Винчестер потеряет единственного человека, ради которого всё ещё умел жить.