Тот, второй

Нового тренера Россель нашел быстро. Не прошло и пары недель, как Барселоне представили грузного, добродушного аргентинца по фамилии Мартино; тот долго тряс ей руку, распинался о том, как обрадовался полученному приглашению, заверял, что не ударит в грязь лицом, и закончил свою пространную пылкую речь словами: — Можете звать меня Тата. — Можете звать меня Каэтана, — ответила Барселона, тщательно изображая безупречную улыбку. «Не стоит быть слишком суровой к нему, — сказала она себе, стараясь не думать о том, какой неприязнью отозвалась в ней необходимость снова говорить на испанском. — Он здесь ненадолго. Тито скоро вернется, и я уже никогда больше не отпущу его от себя». *** В последние недели она засыпала с трудом, но о таблетках или спиртном даже думать себе запретила — ворочалась в неожиданно неуютной, будто незнакомой постели до утра, изредка погружаясь в неверный, ускользающий сон, который могло нарушить даже резкое движение ветра за наглухо закрытым окном. В квартире, где она жила в одиночестве почти четверть века, теперь не хватало чужого присутствия; Барселона зажмурилась крепче, пытаясь увлечь себя мыслями о чем угодно, только не о тех нескольких часах, что они провели здесь вместе с Тито, и вдруг услышала у себя над головой его голос: — Каэтана. Она подскочила бы на постели, но обнаружила, что не может шевельнуть и пальцем; тело ее стало чем-то похожим на безвольный мешок с песком и более не подчинялось ей. — Тито? — спросила она в темноту, с трудом узнавая собственный голос. — Это ты? — Это я, — отозвался он; Барселона не видела толком его лицо, только очертания знакомого профиля в свете городских огней, просачивающемся сквозь закрытые шторы. — Я вернулся. — Вернулся, — повторила она, будто в трансе. — Ты… тебе уже лучше? — Намного, — он был совсем рядом, но проклятая слабость не позволяла его коснуться, и от этого Барселона приходила почти что в исступление. — Болезнь ушла. Я могу вернуться к работе. Прости, что заставил ждать. — Это я заставила тебя ждать слишком долго, — шепнула Барселона, понимая вдруг, что по лицу ее текут слезы. — Я была так к тебе холодна. Не могла вспомнить даже твое имя. — Я не держу зла, — ответил Тито со своим всегдашним спокойствием. — Главное, что все разрешилось. — Да, это главное, — согласилась Барселона. — Поцелуй меня. Он склонился к ней, и она затаила на секунду дыхание, но ощутила только быстрое, скользящее касание губ и больше ничего. — Это все сон, — произнесла она громче и четче; окутавшая ее тело тягостная пелена начала расползаться в стороны, и прорвались сквозь нее первые звуки внешнего, настоящего мира. — Ты мне снишься. Когда я открою глаза, то не увижу тебя. Тито — вернее, тень, говорившая с ней его голосом, — не успел ответить. На столике рядом с кроватью заверещал будильник, и Барселона перевернулась на бок, протянула руку, на ощупь нашла кнопку выключения. За окном уже рассвело, и виа Лайетана, как обычно в начале рабочего дня, была забита гудящими машинами; одно из окон с вечера осталось приоткрытым, и Барселоне пришлось встать с кровати, чтобы захлопнуть его, повернуть ручку до громкого щелчка, похожим в тот момент на звук ружейного затвора. — Это все сон, — повторила она, поднимая ладонь и неловко утирая глаза и щеки — в отличие от явившегося к ней Тито, слезы, которые она пролила по нему, были настоящими. *** Нужно было держаться, не подавать виду хотя бы ради того, что Тито, вернувшись, не хотел бы увидеть на месте команды дымящиеся руины. Поэтому Барселона делала, что должно, пусть ей и приходилось себя заставлять — занималась рутинной работой, приходила посмотреть на тренировки, чтобы все видели, что она не отстранилась и не ушла в себя, что ей не наплевать на происходящее, что она по-прежнему со своими людьми, как и полагается любому из ее породы. Но это было бесполезно, все равно что пытаться удержать в кулаке воду, сочащуюся между пальцев; сидя в тени на скамейке и глядя на тренировочное поле, Барселона видела лишь смутные, одинаковые человеческие фигуры, похожие на ожившие куклы, лишенные лиц и имен. — Босс! Эй, босс! Она не сразу поняла, что зовут ее — новенький, который появился этим летом, почему-то называл ее именно так, а не принятым в клубе обращением по фамилии отца. Смуглый юноша по имени Неймар был почти мальчишкой и даже по-испански говорил из рук вон плохо, но это не умаляло того, как восхищался им Россель; «Лучший талант своего поколения — теперь, когда Гвардиола не вставляет нам палки в колеса, мы просто обязаны его заполучить» — так он сказал Барселоне еще летом, и она не стала возражать, что «талант» — слово громкое, но на деле мало что значащее, когда речь заходит об упорстве, усердии и желании трудиться ради общего блага. Впрочем, этот мальчик как будто был только счастлив от возможности оправдать возложенные ожидания, а к Барселоне, когда им доводилось поговорить, обращался хоть и почтительно, но бесстрашно, будто не прожила она на свете на добрую сотню лет больше, чем он. — Вы выглядите грустной, босс, — сказал он, плюхнувшись на скамейку с ней рядом и достав из кармана куртки телефон. — Хреново себя чувствуете, да? — Все в порядке, — ответила Барселона мирно. — Это все дурная погода. Неймар бросил быстрый взгляд в небо, где уже неделю кряду не проплывало ни единого облака, и снова увлекся телефоном — включил какое-то видео, сунул его Барселоне под нос. — Во, глядите, что мне скинули вчера. На экране было видно кота, который свалился со стола в попытке укусить собственный хвост; видя, что Неймар заинтересованно следит за ее реакцией, Барселона выдавила улыбку. Восторженное отношение к кошкам было одной из вещей, которые она понимала в человеческой породе хуже всего, но юноша явно думал, что может разогнать ее тоску столь незамысловатым образом, и лучше было его не обижать. — Как тебе у нас? — спросила она, чтобы он не вздумал показывать ей других котов. — Ты хорошо осваиваешься? Никаких трудностей? — Все окей, босс! — заявил Неймар с гордостью. — Скорее бы сыграть первый матч — только о том и думаю. Хотя в Европе, конечно, все по-другому. Но я привыкну. — По-другому? Что, например? — Ну… — столкнувшись с Барсой взглядом, Неймар разом утратил добрую часть своей залихватской уверенности. — Например, еда… и некоторые вещи в клубе… наши патроны ведут себя совсем не так, вы знаете, босс. Себаштьян, у которого я играл раньше, был… будто одним из нас. Даже тренировался с нами время от времени. — О, вот как, — Барселона не показала, в какую отчаянную неловкость он ненароком поверг ее своими словами: все из ее породы, несомненно, знали толк в игре, но именно ей за всю свою жизнь так и не довелось хотя бы раз ударить по мячу. — Возможно, стоит попробовать… как-нибудь. Ты сможешь меня чему-нибудь научить. — Да ладно вам, босс, — Неймар уставился на нее с детским восторгом, — это мне, думаю, стоит поучиться у вас! Столько классных парней играли в ваших цветах — например, Рональдиньо… или вот сейчас Лионель… — Да, про Лионеля, — подхватила Барса, хватаясь за любую возможность изменить направление разговора, — ты ладишь с ним? Вы не ссоритесь? — Нет, босс, — доложил Неймар, будто солдат на утреннем построении. — Но мы почти не разговариваем. Последнее время он какой-то квелый. Ходит набычившись. Попробуй подойди к нему. Барселона, выслушав его, вздохнула. Про себя она давно уже подозревала что-то подобное, просто пока не получала подтверждения своим мыслям. «Это все из-за Тито, — подумала она с горечью, — Лионель тоже скучает. Ничего, он сразу придет в себя, когда Тито вылечится и вернется». — Я знаю, что его беспокоит, — сказала она, поднимаясь со скамейки; Неймар тоже вскочил, пряча обратно в карман телефон и своих бесконечных котов. — Но это скоро пройдет. Нужно просто еще немного подождать. *** Одним из главных открытий для Барселоны с началом сезона стало то, что она начала присматриваться к вещам, прежде казавшимся ей незначительными и не стоящими ее внимания. Например, она не задумывалась прежде с завистью, как обращается со своими людьми Севилья — так, что ее ловкость могла бы сделать честь дирижеру гигантского оркестра. Все знали, как не повезло ей с человеческим обликом — Футбольный Бог, отправившись подбирать для нее оболочку, был до неприличия пьян, и взгляд его упал на тело танцовщицы фламенко из мьюзик-холла, кем-то задушенной и выброшенной после этого в реку. Труп пролежал в воде несколько часов, но Всеотца это не смутило — он обсушил его, привел кое-как в порядок и вдохнул в него новую жизнь, не заботясь, что та едва сочетается с закоченевшей плотью, которую тронуло уже разложение. Чтобы никто не видел синеющих на ее коже трупных пятен, Севилья закрывала тело старомодной, тяжелой одеждой и на лицо набрасывала вуаль; даже в паре шагов можно было почувствовать холод, который от нее исходил, и она понимала, что люди пугаются этого, чувствуют в ней опасность, но это не мешало ей быть рядом со своими неотступно и в то же время деликатно, для каждого находя подходящие слова поддержки или утешения. — Ты был лучшим сегодня, — мягко выговаривала она своему хорвату после игры, — только не обвиняй себя ни в чем. Это была трагическая случайность… — Нет никакой случайности, — к ним подскочил ее новый тренер, тот самый баск, который, как герой из сказки, умудрился улизнуть потрепанным, но живым сначала от Валенсии, а потом от Спартак, — если мы не будем более плотно играть в средней линии… Севилья обернулась к нему, ничуть не раздраженная тем, что ее прервали, взяла его за руку, сомкнула вокруг его запястья тонкие пальцы в блестящей черной перчатке. — Ты сорвал голос, — сказала она укоризненно, наблюдая, как лицо человека неуловимо расслабляется и даже появляется на нем легкая, немного застенчивая улыбка. — Для начала тебе нужно выпить воды. А потом у тебя будет масса времени, чтобы объяснить всем, где они ошибались. Человек не спорил. Севилья увела его, цепко обвив рукой его локоть, и попавшейся им на пути Барселоне быстро кивнула, словно бы извиняясь, что не может уделить ей достаточно времени. — Они как будто хорошо ладят, — заметил Мартино у Барселоны из-за спины. Она ответила, не поворачивая головы: — Они оба чокнутые. Они друг друга нашли. *** Вплоть до начала зимы мало что предвещало грядущую беду: команда продолжала выигрывать игру за игрой, но Барселона не могла прогнать точившее ее предчувствие, что победы эти — притворные, не настоящие, как те сны, что приходили к ней каждую ночь и разлетались в клочья, стоило зазвенеть будильнику. Сама она казалась себе старым, покинутым домом, чье гниющее нутро прячется за наскоро выкрашенным фасадом, и ни один забитый мяч, ни один взрыв ликования на «Камп Ноу», ни один сокрушенный соперник не могли изменить этого. — Барса не сдает позиции, я вижу, — переговаривались между собой журналисты, собравшиеся возле зала для пресс-конференций после кубкового матча с Хетафе. — Не знаю, как вы, а я ожидал от Мартино худшего. — Ну, он все-таки не мальчик с улицы. Опыта ему хватает. — Да уж, опыт в таких вещах главное! Интересно, что Виланова об этом думает — не ожидал его сегодня здесь увидеть… — Выглядит бедняга так себе, это точно. Но я думаю, ему спокойнее от того, что команда в надежных руках. — Или наоборот, — кто-то засмеялся, — он ревнует. — Вот не знаю! Можно было бы и спросить, но вряд ли он в подходящем настроении для интервью. — Простите, — Барса остановилась возле них, перевела взгляд с одного лица на другое, — вы сказали «Виланова»? Он здесь? — Да, мэм, — отозвалась девушка-фотограф, сосредоточенно пережевывающая жвачку, — наверху, в ложе для важных гостей. Она сказала еще что-то, но Барселона уже не слышала. Мартино крикнул ей из другого конца коридора «Каэтана!», энергичными жестами прося подойти, но Барселона, мгновенно забыв про него, бросилась в другую сторону, к лестнице, ведущей наверх. Ей пришлось бежать против людского потока, текущего с трибун к выходу; несколько раз ее толкнули в плечо и однажды она поскользнулась, приложилась о ступеньку коленом, и продолжила подниматься, припадая на правую ногу, но не остановилась ни на миг, пока перед ней не возникла дверь ложи. — Тито! — крикнула она, вбегая внутрь, но голос ее бесполезным эхом отразился от стен и затих. В ложе никого не было. — Где он, — Барселона налетела на первого подвернувшегося стюарда, схватила его за руку с такой силой, что тот чуть не заорал от боли, — где Тито? Он был здесь? — Да, мэм, — залепетал стюард заплетающимся языком, — он ушел минут пятнадцать назад… — Что значит «ушел»? — рявкнула Барселона. — Я даже не видела его! Не поговорила с ним! — Я не знаю, мэм, — стюард, кажется, был близок к тому, чтобы упасть в обморок, — только отпустите меня, вы сломаете мне что-нибудь… «Он не виноват», — напомнила себе Барселона и разжала пальцы, буркнув напоследок «Извини». Стюард отступил и бросился бежать, как напуганная косуля. Барселона осталась в ложе одна, оглянулась по сторонам еще раз, хотя в этом не было никакого смысла, и принялась спускаться вниз, еле-еле передвигая ногами. Колено было разбито в кровь, и промокшая ткань брюк липла к коже; руки ходили ходуном, как при сильнейшем похмелье, но Барселона кое-как извлекла из сумки телефон, нашла номер Тито, набрала один раз, затем другой. «Абонент находится вне зоны досягаемости сети». — Да чтоб тебя, — выдохнула Барселона, все еще не веря до конца в то, что случилось, — почему? Ей неоткуда было получить ответ. Хромающая и разбитая, она спустилась обратно в подтрибунку, чтобы увидеть команду — они обернулись к Барселоне, стоило ей показаться в коридоре, и она поняла вдруг, что между ними — пропасть, и она видит перед собой незнакомцев и чужаков. Совсем как после Сьерра-де-Гвадаррама, когда игроки подошли к ней, надеясь получить свою порцию вдохновения перед матчем, и она осознала, что не ощущает более внутренней связи ни с одним из них — и более того, не желает этой связи всей своей поврежденной душой. — Каэтана, — Мартино, разумеется, едва ли мог понять, что происходит, и Барселона предостерегающе подняла руку, приказала «Не подходите ко мне» и, сдерживая приступ тошноты, пробежала сквозь расступающихся перед ней людей к выходу. *** Секретарша Росселя, едва увидев перед собой Барселону, спрятала куда-то под бумаги недоеденную пачку арахиса, забормотала испуганно, не хуже давешнего стюарда с «Камп Ноу»: — Извините, у него переговоры… — Ага, — хмыкнула Барселона, распахивая дверь кабинета, — прямо сейчас и со мной! Сидевшие за столом мужчины, не ожидавшие вторжения, едва не подпрыгнули на своих стульях; на лице Росселя появилось выражение человека, готовящегося к тому, что ему сейчас отрежут пораженную гангреной ногу. — Простите, господа, — вкрадчиво попросил он, — мы можем продолжить позже? Патрону нашего клуба мое расписание не указ. Подхватив свои папки и портфели и боязливо косясь в сторону Барсы, мужчины гуськом вышли из кабинета. Барселона и Россель остались вдвоем. — Чем обязан, госпожа Гампер? — осведомился он, складывая руки на животе. Барселона швырнула на стол перед ним газеты — все, которые ей удалось скупить сегодня утром в киоске. — Обязаны мне? Например, теми миллионами, которые вы, используя мое имя, присвоили на трансфере Неймара! Россель бегло взглянул на полосы газет — все они говорили об одном и том же, — подхватил одну из них двумя пальцами, точно это была крыса или змея. — Госпожа Гампер, если вы будете всерьез воспринимать все, что случайно прочитали в прессе… — Случайно? — расхохоталась Барселона, поражаясь про себя беспримесной наглости этого человечка. — Да все СМИ обсасывают это который месяц, а я до сих пор не слышала от вас ни слова оправдания! — Оправдываться не в чем, — заметил Россель холодно, сгребая газеты в кучу и отодвигая к краю стола. — Сделка была совершена в рамках закона. Мне нечего скрывать. — А те сорок миллионов того, что вы называете дополнительными выплатами, конечно, приснились всем нам? — поинтересовалась Барселона, не настроенная отступать. — Сколько таких «законных сделок» вы успели провернуть за те три года, что сидите в этом кресле? Есть ли какие-то пределы вашим невероятным аппетитам, господин Россель? Выходя из себя, она резким движением руки сшибла на пол стаканчик с карандашами и ручками; Россель только поморщился от звука, с которым его пишущие принадлежности разлетелись по углам кабинета. — Знаете, в чем ваша главная проблема, госпожа Гампер? — спросил он, не меняясь в лице. — Нет, я бы даже сказал две. Две проблемы. Барселона презрительно усмехнулась: — Вы слишком увлеченно рассуждаете о чужих проблемах для человека, который по уши в дерьме. — Ну, еще не по уши, пока лишь по пояс, — заметил Россель. — Так вот, госпожа Гампер, во-первых, вы чрезмерно эмоциональны и слишком рьяно реагируете на многое, что можно было бы спустить на тормозах. Это сослужило вам плохую службу уже не раз и, смею заверить, еще сослужит. И вторая ваша проблема — вы слишком снисходительно относитесь к собственным слабостям и при этом не готовы прощать их никому другому. Я, со своей стороны, всегда старался быть максимально терпимым к вам — даже когда вы были готовы наплевать на команду и игру, только чтобы оставить тренером своего любовника… Пощечину от Барселоны он стерпел, глазом не моргнув. — Как смеешь ты так о нем говорить, ублюдок, — проговорила она, отбрасывая всякую вежливость, — как смеешь вообще открывать свой поганый рот? Теперь-то я понимаю — Пеп был прав насчет тебя. Он тебя насквозь видел! — Как и вас, — откликнулся Россель равнодушно, — и думал, что сможет вас полностью контролировать в одиночку. Я пытался убедить его, что это невозможно, но он стоял на своем. Куда это его завело — сами знаете. Барселона прищурилась, глядя на него. — Убирайся. Чтобы завтра я тебя здесь не видела. — Сожалею, госпожа Гампер, — Россель развел руками, будто бы его огорчение было искренним, — но решать это будет руководство клуба, никак не вы. — Я тоже кое-что могу, сукин ты сын, — пообещала Барселона, жалея, что у нее нет при себе отцовского револьвера — в этого скользкого подонка она выстрелила бы сейчас, не задумываясь, — и если ты задержишься здесь больше чем на сутки, клянусь — я сделаю все, чтобы превратить твою жизнь в ад. — Обещаю, госпожа Гампер, — сказал Россель, прежде чем она вышла вон, напоследок пнув в стену один из рассыпавшихся карандашей, — я буду иметь ваши слова в виду. *** «А ведь мы с Тито действительно могли быть, как люди это называют, любовниками», — рассеянно думала Барселона, сидя вечером в своей квартире и наблюдая, как над виа Лайетана собираются сумерки. Вообразить было неожиданно легко: заканчивается вечерняя тренировка, и Барселона, попрощавшись с игроками, проходит мимо Тито, даже не смотрит на него, но мимолетно дотрагивается до его руки, и он столь же незаметно возвращает ей касание — между ними не произнесено ни слова, но они оба знают, что сегодняшний вечер он проведет с ней. Барселона представила себе и это, и многое другое до мельчайших деталей и сама смутилась от собственных мыслей — давно ли она считала, что чем-то подобным пристало развлекаться разве что Валенсии? «Это все чушь, глупость, — выругала она себя, поднимаясь из-за стола и делая несколько нервных шагов из стороны в сторону, — он не хочет видеть меня. Не отвечает на мои звонки. Почему? Почему он не сказал, что придет на матч? Почему не дождался меня, не послал кого-нибудь за мной? Неужели все-таки поверил в то, что говорил ему Пеп насчет меня? Неужели решил, что это я убиваю его?». Следующая мысль настигла ее, как удар: «А если Пеп был прав насчет Росселя, может, он был прав и по поводу всего остального?». жоан гампер покончил с собой но я не оставлю вас каэтана если вы собираетесь ехать в мадрид я не отпущу вас одну мы разыщем мануэля и привезем его в безопасное место я уверен что его люди нам помогут заглушите мотор и выходите с поднятыми руками Барселона успела схватиться за край стола, прежде чем осесть на пол. Ее снова одолевало бессилие, но она не надеялась, что это признак очередного сна, который мог бы когда-то закончиться. *** Четвертьфинал Лиги Чемпионов был проигран. Атлетико смотрел на Барселону с превосходством, но не пытался издеваться и насмешничать, и она, пожалуй, была ему за это благодарна. — Что ж, — сказала она, напоминая себе, что надо держаться — хотя теперь уже было не очень понятно, ради чего, — лучше уж ты, чем он. — Сделаю все возможное, чтобы так и оставалось, — Атлетико мелко улыбнулся, подходя к ней — ближе, чем она подпустила бы кого угодно другого. — У тебя не все гладко идет, я же вижу. Хочешь прогуляться? Выпить? Одну руку он положил Барселоне на талию, другой будто бы невзначай убрал ей за ухо прядь волос. Барселона распахнула глаза: всем была известна прямолинейность матрасника, и все же он продолжал удивлять, когда это ожидалось от него меньше всего. — Что это с тобой, Алехандро? — Барселона отстранила его, и он тут же отступил, ничем не выказав возможной обиды. — Сколько лет мы уже этого не делали? Двадцать? Тридцать? — Есть вещи, которые не устаревают, а просто приобретают выдержку, — ответил Атлетико. — Может быть, я соскучился. Барселона качнула головой: — Пусть выдерживаются и дальше. Я сегодня не в том настроении. — Как знаешь, — отозвался он, по-видимому не особенно разочарованный. — Тогда выпью сам бокальчик-другой со своими и завалюсь спать. Доброй ночи. «Наверное, еще в прошлом году я бы согласилась», — думала она, провожая его взглядом. Атлетико никогда не претендовал на то, чтобы занимать в ее жизни какое-то особенное место, но это все равно было так, и они оба могли только смириться с этим, каждый по-своему. А еще он когда-то дал ей слово, что не выиграет больше ни одного трофея, если расскажет хоть кому-то о том, что видел на Сьерра-де-Гвадаррама, и, судя по тому, как складывался для него этот сезон, продолжал держать свою клятву. — Вы не могли бы оставить нас ненадолго? — спросила Барселона, возвращаясь к своим; унылые и раздавленные, они разбредались из раздевалки и на Барсу как будто стыдились даже посмотреть. — Мне надо поговорить с Лионелем. Ее просьбу быстро исполнили — похоже, никто из ее людей не хотел без веской причины оставаться надолго в ее обществе. Лионель, успевший переодеться, остался сидеть на скамейке у шкафчика, и на Барселону глянул исподлобья, будто маленький зверек, примеривающийся, куда бы укусить. — Вот как, — произнес он негромко, стоило ей приблизиться, — ты все-таки решила снизойти до меня. — Что с тобой происходит? — спросила Барселона прямо, не находя в себе сил на долгие предисловия. — Всем нам сейчас нелегко, но ты… ты последнее время как будто пародия на себя самого. — Чемпионат мира скоро, — ответил Лионель бесстрастным тоном, напомнившим ей о Пепе. — Я хотел бы играть осторожно, чтобы избежать травм. — «Играть осторожно» и «играть на отвали» — вещи разные, — заметила Барселона, чувствуя, как истончается ее и без того невеликое терпение. — Ты отправишься в сборную и поедешь за своим трофеем — а что насчет тех, которые ты выигрываешь для меня? Они больше не имеют для тебя значения? — А что имеет значение для тебя? — спросил он, поднимаясь на ноги, и Барселона осознала с изумлением, что он вовсе не опечален и не стыдится, а зол не на шутку. — Сколько раз я задавался этим вопросом и никогда не находил ответ! Барселона отшатнулась от него. — О чем это ты? — О том, что мне, — сказал Лионель, кусая губы, будто в сомнении, начать ли ему орать или плакать, — нечего больше дать тебе. Я отдал все, что мог, и ты забрала, и нет ничего, что я мог бы отдать сверх этого! Кем я был для тебя все это время — просто твоей любимой игрушкой? Я хочу вспомнить хоть ненадолго, что значит жить своей жизнью! — Своей жизнью? — переспросила Барселона язвительно. — Ты читал, что пишут о тебе последнее время? Над тобой все смеются! Если это для тебя — та жизнь, о которой ты мечтал, я не буду препятствовать тебе. Я умываю руки. Лионель продолжал смотреть на нее, ничем уже не напоминая робкого мальчишку, который подошел к ней когда-то на тренировочном поле Ла Масии и произнес слова, которые, как ей тогда думалось, могли перевернуть ее жизнь. — Я не один, кто так думает, — произнес он с неясной угрозой. — Все давно видели, как тебе безразличны наши усилия. И давно к этому привыкли, думая, что это просто твоя натура. Но оказалось, что не все тебе так побоку, да? Что нужно было по-другому стараться и это не оставило бы тебя равнодушной? — Замолчи, — сказала Барселона, чувствуя, как в раздевалке становится теснее, как стремительно пропадает из нее воздух. — Кем ты себя возомнил, что говоришь со мной так? У нас здесь нет королей! Слова вылетели у нее сами собой, будто их породил весь этот сезон, фальшивый и лицемерный, никому не нужный, состоящий из одних только ничтожных обещаний и несбывшихся надежд. Выносить их было сложнее, чем жестокую пытку, и все, чего хотела Барселона в тот момент — разрушить мираж, найти за ним хоть что-то настоящее, даже если бы это стоило ей всего. — Конечно, — сказал Лионель, подхватывая сумку с вещами, — в этом клубе есть место только для королевы. Не глядя больше на Барселону, он прошел мимо нее к выходу. *** На то, как Реалу вручают Кубок Короля, Барселона смотрела с мыслью, что уже ничего не чувствует. «Наверное, так было и с отцом в последние дни, — думала она уже ночью, сидя за столом в гостиной с открытой бутылкой вина и положив перед собой револьвер. — Ему не оставили ничего больше — только смерть». Он выпил напоследок рюмку коньяку, вставил патрон в барабан, поднес к виску дуло и нажал на спусковой крючок. Днем все его соседи были на работе и никто не услышал выстрела — да если бы и услышал, ничем не смог бы помочь. «Я была так близко». Реал долго уговаривал своего дружка-короля помиловать отца, и в конце концов тот согласился — подписал бумагу, снимающую с него обвинения в измене, разрешил вернуться на пост президента клуба. Барселона опоздала к нему на час или полтора. Когда она смогла найти отца в том клоповнике, где он был вынужден жить после того, как его бизнес пошел прахом, он лежал на полу в луже крови и содержимого собственного черепа. футбольный клуб барселона не может умереть и не умрет «Ты был жесток ко мне, отец. Вы, люди, можете сбежать. Мне бежать всегда было некуда». Вино в бутылке заканчивалось, но в холодильнике было загодя припасено еще несколько. Барселона наполнила бокал до краев. *** — Нам надо поговорить. Лионель поймал ее на базе после тренировки. Не надо было уметь предсказывать будущее, чтобы понять, о чем пойдет разговор. — В кабинете, — кивнула Барселона и пошла вперед широким шагом, чтобы он не догнал ее, не увидел, как меняется ее лицо. «Он сейчас скажет мне, что уходит, — говорила она себе, открывая дверь, огибая стол и предлагая сесть Лионелю, — я поблагодарю его за годы, которые он здесь провел, и за трофеи, которые мне принес. А потом буду жить дальше, как всегда и делала. Другого выбора у меня все равно не будет». Лионель мялся и молчал. Барселона распахнула окно, впуская в кабинет апрельское солнце, напитанный морской влажностью воздух и крики детей из младшей группы, тренирующихся на поле по соседству. — Слушаю тебя, — сказала она, вернувшись за стол. Попыталась представить, что она — существо неодушевленное, вроде камня или куска льда, от которого любые произнесенные Лионелем слова отразятся, не задев и не навредив. Получилось из рук вон плохо: именно сейчас, в самый неподходящий момент, сотворенная для Барселоны душа начала болеть так, будто ее пронзили штыками одновременно с нескольких сторон. — Я должен извиниться, — выпалил Лионель, будто боялся, что слова забудутся, если он не произнесет их достаточно быстро. Барселона даже не поняла в первую секунду, на каком языке он говорит. — Что? — Я должен извиниться, — повторил он медленнее, похожий сейчас на человека, которому готовились вынести приговор. — Я был расстроен нашим поражением и наговорил тебе много… глупостей. Я не должен был этого делать. Надеюсь, ты меня простишь за это. Барселона неторопливо вдохнула и выдохнула, ущипнула себя за руку, вслушалась в шум за окном. Нет, это был не сон. Все было по-настоящему. — Так ты не уходишь? — спросила она, выглядя при этом, должно быть, как полная идиотка. Лионель, заметно смущенный, ответил: — Если только ты сама не решишь, что нам пора попрощаться. В конце концов, я… — О, не неси ерунды, — плохо соображая, что делает, она поднялась со стула, приблизилась к Лионелю, взяла его за обе руки и крепко сжала, — ты — самое ценное, что у меня когда-либо было. Конечно, я не хочу и думать о том, что ты можешь уйти от меня. «Давай же», — сказала она себе скорее для проформы, потому что потянуться к его душе, зачерпнуть ее оказалось очень легко и совсем не страшно. Он был все еще растерян, но рад возможности остаться, а еще чудовищно, пронзительно одинок — наверное, это было неизбежным следствием его блестящей судьбы и его неповторимых способностей. Люди, подобные ему, всегда ощущают себя чужими всюду, куда бы ни направились — другие существа человеческой природы не могут восполнить их нужду в принятии в полной мере, как бы они ни старались, и наверное именно потому им так важна бывает поддержка откуда-то извне. — Мне жаль, что ты думал, будто тебя все покинули, — сказала Барселона, отпуская руки Лионеля; теперь он глядел на нее, как прежде — с восторгом и обожанием, и она еле справилась с порывом потрепать его по щеке, как ребенка. — Я позабочусь, чтобы этого не повторилось. *** В кабинете, который прежде занимал Россель, сидел теперь другой человек — его звали Бартомеу, и он нравился Барселоне не больше любого другого бюрократа из тех, которыми полнились руководящие кабинеты, но по крайней мере не вызывал у нее желания немедленно его пристрелить. Следующим утром после разговора с Лионелем она заглянула в кабинет сама — без особой на то нужды, просто поделиться своим хорошим настроением с кем угодно, кто будет способен ее выслушать. — Все хорошо, что хорошо кончается, — подытожила она, рассказав в подробностях о том, что произошло вчера, — думаю, мы сможем смотреть в новый сезон с оптимизмом? Только найдите мне нового главного тренера, умоляю. Кого-нибудь, с кем не надо ломаться об этот жуткий язык. — Мы уже рассматриваем несколько кандидатур на замену Мартино, — сказал Бартомеу умиротворенно, — тем более, раз уж Месси решил остаться… — Да, слава Богу, — сказала Барса, картинно поднимая глаза к потолку, — и какая только муха его укусила? Хорошо, что в конечном итоге он опомнился. Бартомеу ее шутку не поддержал. В лице его что-то дрогнуло, и он сказал тише, на пару секунд опустив взгляд себе под ноги: — Бог не единственный, кого вам стоит благодарить, госпожа Гампер. — Вот как? — поинтересовалась Барселона, закидывая ногу на ногу и жалея, что уже лет пятнадцать как бросила курить. — Кого же еще? Вас? — Нет, — произнес Бартомеу, будто был вынужден выдать ужасный секрет, совершенно этого не желая. — Я говорю о Тито Виланове. Это он убедил Месси остаться. Вот теперь Барселона без всяких понуканий ощутила, что превратилась в кусок льда — или ее ударило молнией, или еще каким-то образом обездвижило. — Тито? Он… — на языке возникло так много слов, что она потерялась среди них, не зная, за какое лучше схватиться первым, — он в городе? — Да, — ответил Бартомеу, — и он умирает. Еще зимой он думал, что идет на поправку, но последнее время ему становилось все хуже. Он просил, чтобы мы не говорили вам. Но вчера его увезли в больницу, и врачи говорят, что он не протянет долго… Барселона подскочила на ноги. Стул за ее спиной, жалобно скрипнув, неуклюже завалился на бок. — Я еду к нему. — Госпожа Гампер, — забормотал Бартомеу какую-то чушь, — подождите, он же в реанимации, вас туда не пус… госпожа Гампер! Барселона не собиралась его слушать. Она выбежала из здания, на ходу находя в сумке ключи, крикнула дремлющему в будке охраннику «Открывай! Открывай ворота!» и помчалась туда, где был запаркован мотоцикл — мирно пережидавший последние непогожие дни в брезентовом покрывале, сейчас он должен был сэкономить минуты, которых оставалось все меньше и меньше. *** — Простите меня, мэм, — врач, в которого Барселона вцепилась мертвой хваткой, поначалу тоже решил вести себя как идиот, — он в сознании, но его состояние критическое, и я не могу… Ни рассусоливать с ним, ни пытаться его убедить не было времени. Оставалось только одно. — Вы же болеете за Барселону, — уточнила она, заглядывая ему в глаза, — верно? — Да, — ответил врач настороженно, порываясь сбежать, но Барселона не позволила ему этого сделать, — но я не понимаю, какое это имеет… С его душой она не церемонилась — сжала что было силы в кулаке, смяла, как пустой бумажный стаканчик, раздавив любую волю и возможность к сопротивлению. Врач только слабо вздохнул и уставился на нее остановившимися, враз отупевшими глазами; не отпуская его руки, Барселона повелела ему: — Отведи меня к Тито. Прямо сейчас. В палате было светло и тихо, только гудели и попискивали установленные у стены аппараты, от которых к единственной кровати тянулись какие-то трубки и провода. Оставив своего подневольного проводника в коридоре, Барселона прикрыла за собой дверь и остановилась, охваченная странным смятением, не решаясь сделать и шага. В первую секунду ей почудилось, что до ее уха доносится шум вентиляции или шелест бумаг, забытых кем-то на подоконнике, но потом она осознала, что это человеческий голос, в котором с трудом можно было разобрать ее имя. — Каэтана. — Да, — сказала она, удивляясь, как громко звучат ее слова в окружающей стерильной тишине. — Да, это я. Ты не хотел меня видеть? Почему избегал меня весь этот год? Даже о том, что ты здесь, я узнала от этого кретина Бартомеу. — Не хотел, — голос по-прежнему было едва слышно, и Барселона подошла к кровати чуть ближе, — не хотел пугать тебя своим видом. Барселона фыркнула. — Ну и хрень. Я была в военном госпитале в тридцать седьмом, в отделении для тех, кто подыхал от гангрены — вот там было чего испугаться, да и пахло, сам понимаешь, не розами… — И поэтому, — голос срывался на свистящее нашептывание, но упрямо не умолкал, — ты даже не взглянула на меня с той секунды, как зашла сюда? Что-то невидимое, очень холодное уперлось Барселоне в грудь, и она вздрогнула, повернула голову, чтобы встретиться с Тито взглядом. Нет, это был уже не он, только жалкий остов человека — высохшее бледное тело, теряющееся в больничном одеяле, безволосый, обтянутый кожей череп. Только глаза его, слишком большие на полумертвом лице, хранили еще некий отсвет жизни, но Барселоне достаточно было коротко посмотреть в них, чтобы понять, что это конец. — Я пришла, — сказала она нерешительно, все еще не веря, что говорит с тем, кого запомнила исполненным жизнью и желанием — и от кого теперь не осталось почти ничего, — пришла сказать спасибо. За Лионеля. Мне сказали, это ты уговорил его остаться. — Просто напомнил, что ревность к собственному тренеру, еще и умирающему — вещь недостойная лучшего игрока мира, — в голосе Тито появились отголоски его прежних мягких интонаций, и Барселону обдало мистическим ужасом, будто ей пытался заморочить голову чревовещатель или гипнотизер. — Команде нужен лидер. И Лионель нужен тебе. А ты нужна ему. Ты сама говорила о том, что вас связывает. Я это не забыл. Барселона склонилась к нему и поцеловала в щеку, в уголок рта, в бескровные губы, и прикрыла глаза, задохнувшись от знакомой сладости, от движения чужой души, податливой и открытой — чувства в умирающем теле остались прежними, и их все так же было слишком много, чтобы Барселона могла полностью осознать их. — Я никогда… — глаза Тито сверкнули, и он на короткий миг стал снова похож на себя: конечно же, он не забыл ничего из того, что произошло между ними, и воспоминания наверняка донимали его так же мучительно и неотступно. — Пеп как-то сказал мне, что ты ненавидишь людей. Разрушаешь их. Приносишь им несчастья. Я в это не верил. Барселона только усмехнулась. — Даже сейчас? — Никогда, — повторил он чуть тверже, продолжая неотрывно, словно в попытках запомнить, смотреть на ее лицо. — Я не думал, что ты испытываешь ненависть к людям, Каэтана. Мне казалось… ты боишься. Боишься, что они причинят тебе боль. Найдя рядом с собой пластиковую табуретку, Барселона подвинула ее ближе, опустилась на нее, посмотрела на Тито испытующе. «С него, — мелькнула у нее мысль, непрошенная, холодная, пришедшая откуда-то издалека, — никаких клятв брать не понадобится». — Когда началась война, я была здесь, в городе, — заговорила она, поражаясь, как непринужденно льются слова — будто она готовила их заранее и репетировала перед зеркалом, — а Мануэль, тот, кого ты знаешь под именем Реал Мадрид, оставался в столице. Я любила его когда-то, можешь себе такое представить? Или мне казалось, что я его люблю. Ровный, белый свет ламп под потолком высвечивал их обоих не хуже стадионного прожектора. Тито внимательно слушал. — Я не могла связаться с ним несколько дней и поехала в Мадрид сама, думая, что этот болван угодил в беду, — продолжила Барселона, еще сильнее жалея, что у нее нет при себе сигарет. — Хосеп Суньоль, тогдашний президент клуба, вызвался поехать со мной. Он был моим другом. Он опекал меня, когда мой отец был изгнан из города, а потом погиб. Думаю, он даже любил меня — так, как умеете любить вы, люди. Тито слабо шевельнул рукой, и Барселона накрыла его исхудавшие пальцы своими. — Нас предали, — сказала она, надеясь, что в ее голосе не слышно ни одной лишней эмоции. — Один из помощников Хосепа сказал, что Мануэля держат в тюрьме к северу от Мадрида. Он завел нас в горы Сьерра-де-Гвадаррама. Там нас уже ждали франкисты. Они остановили машину, вытащили Хосепа и тех, кто был с ним, наружу и пристрелили их у меня на глазах. Потом… потом я сказала им, что они не смогут меня убить. Тогда мне казалось, что в этом мое превосходство. Тито молчал. Должно быть, ждал, когда в истории появится неведомый герой, который спасет ее в последний момент. — Они сказали, что и не собираются убивать меня, — добавила Барселона, понимая, что на лицо ее рвется улыбка. — У них была идея получше. Ей казалось, что она вновь услышит их голоса, подзуживания друг друга, раскатистый смех, за которым не было слышно ее рыданий, и почувствует на своем теле их руки, из которых было не вырваться, но ничего этого не было — только больничная палата и проклятый свет, от которого было больно глазам, и гудение аппаратов, и запах лекарств, и Тито, который услышал и понял все. — За что же мне любить вас, людей? — спросила у него Барселона. — За то, как быстро вы превращаетесь в зверей, стремящихся перегрызть глотки друг другу? За то, как самозабвенно, не задумываясь, уничтожаете лучших из вас? За то, как безжалостно обходитесь с теми, кого считаете потерпевшими поражение? Тито не ответил ни на один из ее вопросов. Поднял руку, очень тонкую, состоящую из одних костей, потянулся к Барселоне и коснулся ее лба и волос, и произнес только: — Прости. Барселона чуть не рассмеялась ему в лицо. За кого он просил? За себя? За тех ублюдков? Или за все свое никчемное человечество разом? — Ты же хотел знать, что со мной происходит, — сказала она, отстранившись. — Теперь ты знаешь. Надеюсь, ты этим доволен. Исполненная брезгливости к себе самой, а особенно к своей слабости, она сделала движение, чтобы встать, но Тито успел окликнуть ее — отчаянно, из последних сил: — Не уходи, Каэтана… Барселона опустилась обратно на табурет. Поймала руку Тито, зачерпнула его. Конечно же, ему было страшно; люди вообще боятся оставаться со смертью наедине. Какой-то из аппаратов у стены пару раз тревожно мигнул. Времени уже не было. — Конечно, я не уйду, — сказала Барселона певуче и успокаивающе, стараясь, чтобы в ее словах невозможно было усомниться. — Ни о чем не волнуйся. Тебе надо поспать. Я буду здесь. Когда ты откроешь глаза, то увидишь меня. Она придвинулась к нему ближе и осторожно, чтобы не потревожить бесчисленные медицинские приборы, устроила голову у него на груди. Тито продолжал невесомо обнимать ее за плечи, и она оставалась неподвижной, пока его дыхание не прекратилось. Аппараты издали пронзительный, монотонный звук, похожий чем-то на вой ночной сирены; не дожидаясь, пока в палату придут, Барселона быстро поднялась, открыла дверь и вышла.