Искра в темноте

      Надин пришла в себя от резкой, хлесткой боли. Кто-то методично и безжалостно бил её по щекам. Мир собирался из серого тумана медленно, слоями, возвращая контраст в зрение. Затылок ныл тупой, пульсирующей болью, а в желудке ворочалась тошнота. Под ногами — свернутая в ком ткань, на плече — ощутимое давление. В ушах стоял гул крови и противный писк, пока наконец не проклюнулись другие звуки. — Росс, очнись уже, — голос Поппи был сухим, почти раздраженным.       Надин быстро заморгала, стараясь сфокусировать взгляд. Пальцы Эмерсон, которыми она придерживала её за плечо, едва заметно подрагивали. В глубине её глаз, под привычной ледяной гладью, плескалась затаенная тревога, которую Поппи отчаянно пыталась погасить, сжимая челюсти до побеления.       Надин дернулась, осознав реальность: они на полу, в редакции, на них едва хватает одежды. Взгляд зацепился за шею Поппи: прямо под ключицей и на плече цвели два багровых пятна. Улики. Постыдные, немые свидетели. Надин отпрянула, излишне резко сбросила руку Поппи и вжалась лопатками в холодную стену. Поппи коротко хохотнула — звук получился сухим, сдавленным, почти болезненным. — Что шугаешься? — Поппи попыталась встать, но вышло резче, чем хотелось бы. Она качнулась, ноги затекли. Одна бровь испытывающе выгнулась дугой: недоумение или негодование? Черт разберет. Надин попыталась вдохнуть, но в груди застрял ком. Она судорожно искала оправдание — любое, самое абсурдное. А что она вообще хотела? Переписать то, что случилось? — Я… это не… — голос сорвался, превратившись в хрип. — Это была ошибка, Поппи. Мы не должны были… Что-то внутри еле слышно треснуло. Судорожный выдох. Поппи закрыла глаза, и её лицо мгновенно разгладилось, стало каким-то фарфоровым, абсолютно невозмутимым. Поппи развернулась и начала одеваться — почти механически, с пугающей, нарочитой аккуратностью. Присела рядом, подняла толстовку с пола. Накинула её, поправила волосы, устало царапнула шею, натянула капюшон, медленно застегнула молнию, тщательно скрывая шею, следы и свои руки, которые теперь были неподвижными, как камень. Когда она заговорила, голос был острым и шершавым: — Ошибка? — Поппи обернулась через плечо, бросив на Надин короткий, полный укора взгляд. — Росс, ты выглядела так, будто прекрасно знаешь, что делаешь. Мне было интересно, чем всё это закончится. Не ожидала, что ты такая неженка. Полагаю, ты просто хотела выпустить пар — поздравляю, получилось. Не бери в голову: что было, то было.       Надин осталась сидеть на холодном полу, всё в той же позе, кулаки непроизвольно сжимались. Фигура в капюшоне бесшумно растворилась за дверью, уходя вглубь школы.       В воздухе всё еще висел тяжелый, душный аромат их близости, смешанный с пылью — удушливый след того, что уже нельзя было „развидеть“.       ​Щеки горели от жгучего стыда — и за обморок, и за то, что Поппи видела её такой. Она готова была откусить себе язык, лишь бы не выдать, что-то опрометчивое.       ​Думать. Надо думать, что делать дальше. Но мысли сопротивлялись. Страшно. Приходилось насильно выстраивать их в хоть сколько-то понятное направление