Баллистика чувств. Сквозь прицел — в сердце.

Штаб-квартира Щ.И.Т., Нью-Йорк.

Неделя после операции «Северный Предел».

Утренние тренировки вошли в привычку быстрее, чем Стив ожидал. Он просыпался в четыре тридцать без будильника — тело само привыкло к новому ритму, — одевался в темноте, чтобы не беспокоить соседей по этажу, и спускался в зал номер три ровно без пятнадцати шесть. За пятнадцать минут до начала, как она требовала. Пунктуальность, доведённая до абсурда. Она всегда была уже там. Сегодня, когда он вошёл, Астрид стояла у стойки с оружием и разговаривала с кем-то, кого он не ожидал здесь увидеть. Романофф сидела на скамье, закинув ногу на ногу, и вертела в руках одну из тренировочных стрел Астрид — с тупым наконечником и ярко-красным оперением. — Неплохо, — говорила Наташа, разглядывая стрелу. — Баланс почти идеальный. Клинт делал? — Клинт делал, — подтвердила Астрид. — У него талант к баллистике. Единственное, в чём он меня превосходит. — А в остальном? — В остальном мы не сравниваем. Разные специализации. Наташа усмехнулась и, заметив Стива, подняла руку в приветственном жесте. — О, Капитан. Ты как раз вовремя. Я тут напрашиваюсь на тренировку. Твоя наставница утверждает, что может уложить меня за сорок секунд. — Тридцать пять, — поправила Астрид, не оборачиваясь. — Я пересчитала после того, как увидела твою технику боя в записи с Соковии. — Тридцать пять? — Наташа приподняла бровь. — Это вызов? — Это констатация факта. Хочешь проверить — маты свободны. Стив молча наблюдал за ними, и где-то в глубине сознания у него зародилось странное чувство — что-то среднее между любопытством и облегчением. Он впервые видел, как Астрид общается с кем-то, кто не является объектом её тактического анализа или тренировочного процесса. С Наташей она говорила иначе — не теплее, нет, но ровнее. Как равная с равной. И это было… неожиданно. За эти недели он привык думать об Астрид как о ледяном монолите, который одинаково холоден со всеми. Но, кажется, даже у айсбергов была своя иерархия. — Ладно, давай попробуем, — сказала Наташа, вставая и потягиваясь. — Но учти: я не Роджерс. Я не дам тебе победить из вежливости. — Я никогда не веду бой, надеясь на вежливость, — ответила Астрид, и что-то в её голосе заставило Стива насторожиться. Это была не угроза — угрозу он бы распознал. Это было что-то другое. Предвкушение? Они встали на маты. Две женщины — рыжая и беловолосая, гибкие, как клинки, и такие же опасные. Стив отошёл к стене, скрестил руки на груди и приготовился смотреть. Первые десять секунд ничего не происходило. Они просто стояли друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, уплотнился до состояния стекла. Потом Наташа атаковала — быстро, низко, целясь в колени, — и Астрид ушла в сторону тем самым текучим движением, которое Стив уже научился распознавать, но всё ещё не научился предугадывать. Дальше всё слилось в один непрерывный танец. Они двигались так, словно репетировали этот бой годами: удар — блок — контратака — уклонение — снова удар. Наташа была быстрее, агрессивнее, она атаковала непрерывно, не давая передышки. Астрид же, напротив, была экономна — каждое её движение было минимальным, каждый блок переходил в захват, каждый захват — в бросок. На двадцать седьмой секунде Наташа провела серию из трёх ударов, которые должны были загнать Астрид в угол, но та — Стив моргнул и пропустил момент, — оказалась у неё за спиной. Ещё секунда — и Наташа уже лежала на матах, а Астрид сидела сверху, прижимая её лопатку к полу. — Тридцать две секунды, — произнесла Астрид, тяжело дыша. — Я была слишком осторожна в начале. Наташа, вместо того чтобы разозлиться, рассмеялась — коротко, хрипло, но вполне искренне. — Чёрт возьми, Бартон. Если бы я не знала, что ты на нашей стороне, я бы тебя боялась. — Если бы я была не на вашей стороне, ты бы уже не боялась. Ты была бы мертва. Наташа поднялась, отряхнулась и посмотрела на Стива. — Роджерс, ты вообще понимаешь, кто тебя тренирует? Она же… она как вдова, только с луком. И, кажется, даже злее. — Я в курсе, — сказал Стив. — И ты всё ещё ходишь сюда каждое утро? Добровольно? — Приказ Фьюри. — Приказ. — Наташа перевела взгляд на Астрид, потом обратно на Стива. — Ладно, не буду вам мешать. Снежная Королева, спасибо за урок. В следующий раз я продержусь сорок. — Сорок три, — сказала Астрид. — Ты недооцениваешь свой прогресс. Наташа ушла, бросив на Стива многозначительный взгляд, который он предпочёл не расшифровывать. Дверь закрылась, и они снова остались вдвоём. — Она тебе нравится, — сказал Стив и это был не вопрос. Астрид взяла лук и принялась натягивать тетиву — методично, размеренно, не глядя на него. — Романофф — профессионал. Она понимает правила игры. Она не задаёт лишних вопросов и не пытается залезть в душу. Да, она мне… симпатична. В той мере, в какой это понятие применимо к рабочим отношениям. — А я задаю лишние вопросы? — Вы, Капитан, — она наконец подняла глаза, — задаёте любые вопросы, которые приходят вам в голову. Это раздражает. Становитесь на мат. Он стал. Тренировка пошла своим чередом — упражнения, спарринг, стрельба (вернее, уклонение от стрельбы), — но что-то изменилось. Не в ней — в нём. Он вдруг понял, что впервые увидел Астрид Бартон не как противника, не как командира, не как бездушную машину, а как человека, у которого были предпочтения. Который мог отличить Наташу от остальных и найти в ней что-то, заслуживающее уважения. Которая, возможно, была способна на что-то большее, чем холодный расчёт. Это открытие не сделало её менее невыносимой. Но оно сделало её… интереснее.

***

Два дня спустя. Лаборатория Тони Старка.

— Нет, ты посмотри на это. Посмотри! Это же произведение искусства! Старк крутил в руках складной лук Астрид с таким выражением лица, какое обычно приберегал для бутылок коллекционного виски или новых моделей «Феррари». Он вертел его, щурился, заглядывал в сочленения, что-то бормотал себе под нос. Астрид стояла в двух метрах от него, скрестив руки на груди, и наблюдала за этим спектаклем с выражением, которое Стив про себя окрестил «уровень терпения: три из десяти». — Мистер Старк, — произнесла она ледяным тоном. — Я пришла к вам не для того, чтобы вы восхищались работой моего брата. Мне нужна модернизация наконечников. Желательно — с возможностью дистанционного подрыва. Задача ясна или нужны дополнительные разъяснения? — Ясна, ясна, — отмахнулся Тони. — Только скажи мне одну вещь. Ты всегда такая… жесткая, — он сделал неопределённый жест рукой, — или только когда рядом Капитан? Стив, стоявший у дверей лаборатории, почувствовал, как у него запылали кончики ушей. Он пришёл сюда исключительно потому, что Фьюри попросил его присутствовать при обсуждении технического оснащения команды, и уже начинал жалеть об этом. — Я всегда такая, — ответила Астрид. — Присутствие Капитана не меняет моего поведения. Это было бы неэффективно. — Ага. Неэффективно. — Тони отложил лук и взял в руки какой-то прибор, напоминающий гибрид паяльника и шприца. — Знаешь, Бартон, я изучил твоё досье. Ну, то, что смог достать, не взламывая серверы Фьюри слишком явно. Тринадцать лет оперативной работы. Сорок семь успешных миссий. Ни одного провала. Единственная выжившая из всей семьи, кроме брата. Это впечатляет. — Это не тема для разговора, Старк. — Для меня всё тема для разговора. Я такой. — Он не отрывался от работы, но голос его стал чуть серьёзнее. — Я просто хочу сказать: я понимаю, почему ты такая. Когда теряешь всё в детстве, то либо ломаешься, либо становишься… ну, такой. Я тоже потерял родителей рано. Правда, у меня были деньги, чтобы компенсировать. А у тебя, насколько я понимаю, был только нож и подвал. В лаборатории повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как гудит реактор в груди у Старка. Астрид не шевелилась. Её лицо оставалось неподвижным — ни единого мускула не дрогнуло, — но что-то в воздухе изменилось. Стив чувствовал это кожей: напряжение, которое возникало перед грозой. — Вы закончили? — спросила она голосом, который был тише обычного. Это было страшнее крика. — Почти, — сказал Тони, не оборачиваясь. — Я просто хочу, чтобы ты знала: здесь тебе не нужно прятаться. Мы все тут немножко сломанные. Бэннер — ходячая бомба. Тор — парень с синдромом отличника, который никогда не будет достаточно хорош для папочки. Наташа… про Наташу ты и сама знаешь. А наш Капитан, — он кивнул в сторону Стива, — до сих пор не может смириться с тем, что проспал семьдесят лет и потерял всех, кого любил. Так что ты в хорошей компании. Астрид молчала. Стив замер, не зная, вмешиваться или нет. Наконец она произнесла: — Я здесь не для того, чтобы быть частью команды, Старк. Я здесь, чтобы выполнять работу. Сделайте мне наконечники. Остальное — не ваше дело. — Будет сделано, Белоснежка, — Тони повернулся и изобразил шутовской поклон. — Через три дня получишь свои взрывающиеся стрелы. Будут как новенькие. Лучше, чем новенькие. Старковские. Астрид развернулась и вышла из лаборатории, даже не взглянув на Стива. Он подождал, пока дверь за ней закроется, и сказал: — Зачем ты это сделал? — Что именно? — Тони невинно заморгал. — Залез в её прошлое. Ей это не понравилось. — Капитан, никто этого не любит. Но иногда людям нужно напомнить, что они не одни. Даже если они ледяные принцессы, которые стреляют из лука и смотрят на всех как на помеху. — Он помолчал, потом добавил: — Она тебя зацепила, да? Стив открыл рот, чтобы возразить, но Тони его опередил: — Нет, не отвечай. Это риторический вопрос. Я просто хочу, чтобы ты знал: если ты решишь растопить этот айсберг, тебе явно понадобится помощь. Я, конечно, не эксперт в отношениях — ладно, эксперт, — но даже я вижу, что там всё гораздо сложнее, чем кажется. — Я не собираюсь ничего растапливать, Тони. Старк усмехнулся и вернулся к работе.

***

Жилая зона, комната отдыха. Вечер того же дня.

Джейн Фостер сидела на диване с чашкой остывшего чая и планшетом, на котором светились какие-то астрофизические графики. Она прилетела три дня назад — Тор настоял, чтобы она провела пару недель на базе, «подальше от британских дождей и поближе к нему», — и с тех пор Стив видел её редко. Джейн была из тех людей, которые могут запереться в лаборатории на двое суток и забыть, что им нужно есть и спать. В этом она была очень похожа на Старка. — Привет, Капитан, — сказала она, не отрываясь от планшета. — Вы не видели Тора? Он обещал принести мне сэндвич, и это было три часа назад. — Кажется, он в спортзале. Пытается побить рекорд по поднятию тяжестей. Или по разбиванию груш. Не уверен. — Типично. — Она вздохнула, но в её голосе было больше нежности, чем раздражения. — Ладно, значит, придётся идти самой. Кстати, как ваши тренировки с сестрой Бартона? Я слышала, она довольно… требовательна. Стив сел в кресло напротив. — Требовательна — это мягко сказано. Она гоняет меня так, словно я новобранец, а не человек с боевым опытом Второй мировой. — Может, это и хорошо? Свежий взгляд. Я сама в науке так работаю: если кто-то не критикует твою работу, значит, ты перестала расти. — Звучит разумно. Но когда критика звучит каждый день по шесть часов, это… утомляет. Джейн отложила планшет и посмотрела на него внимательно. У неё был взгляд учёного — цепкий, аналитический, но при этом человечный. Не такой, как у Астрид, которая сканировала людей на предмет угроз. Джейн скорее изучала их с любопытством. — Знаете, Стив — можно я буду называть вас Стив? — я довольно давно наблюдаю за командой. За Тором, за Тони, за вами всеми. И я заметила одну вещь. Вы, ребята, склонны окружать себя людьми, которые вас дополняют. Тони нужен кто-то, кто будет его заземлять. Тору нужен кто-то, кто понимает его асгардскую душу, но при этом стоит обеими ногами на Земле. А вам, кажется, нужен кто-то, кто будет вас расшевеливать. — Я не нуждаюсь в расшевеливании. — Нуждаетесь. Вы хороший человек, Стив, но вы застряли. В прошлом, в своих принципах, в своей скорлупе. Может быть, Астрид Бартон — это именно тот человек, который заставит вас двигаться дальше. Не потому что она добрая или понимающая. А потому что она — ходячий вызов. Он хотел возразить, но не нашёл слов. Джейн улыбнулась уголками губ — мягко, без насмешки. — Подумайте об этом. А теперь извините, мне нужно спасать мужа от самого себя. Если он разрушит ещё один спортзал, Фьюри вычтет ремонт из нашей зарплаты. Она ушла, оставив Стива в тишине гостиной. Он сидел и смотрел на её нетронутый чай, и в голове у него вертелась одна-единственная фраза: «Вы застряли». Может быть, она была права. Может быть, Астрид Бартон действительно была вызовом. Но проблема заключалась в том, что Стив не был уверен, хочет ли он этот вызов принимать. И ещё меньше он был уверен в том, что случится, если он всё-таки решится.

***

Квартира Астрид Бартон, сорок седьмой этаж. Нью-Йорк.

В тот же вечер, часом позже.

Её квартира была пустой. Не в том смысле, в каком пустуют дома после переезда — без мебели и штор, — а в другом, более глубоком смысле. Здесь были вещи: минималистичная мебель, пара книг на полке, лук в чехле у двери. Но не было следов жизни. Ни фотографий на стенах, ни сувениров из командировок, ни беспорядка, который неизбежно возникает, когда человек действительно живёт в пространстве, а не просто существует в нём. Астрид сидела на подоконнике, подтянув колени к груди, и смотрела на город. Это была её привычка с детства — забираться на подоконник и смотреть в окно. Тогда, в Айове, вид был другой: кукурузные поля, старый амбар, дорога, уходящая в никуда. Здесь — стекло и сталь, огни, бесконечный поток машин внизу. Но суть та же: она наблюдала за миром с безопасного расстояния, не участвуя в нём. Разговор со Старком не шёл у неё из головы. «Я тоже потерял родителей рано. Правда, у меня были деньги, чтобы компенсировать. А у тебя, насколько я понимаю, был только нож и подвал». Откуда он знает? Досье, разумеется. Старк имел доступ к информации, и он был слишком умён, чтобы не сложить кусочки в целую картину. Двенадцать лет, налёт ГИДРЫ, крики родителей, подвал. В досье это было изложено сухим казённым языком: «Объект пережила атаку на семейный дом. Родители погибли. Объект нейтрализовала трёх нападавших с помощью холодного оружия». Нейтрализовала. Какое холодное, стерильное слово для того, что случилось на самом деле.

Воспоминание.

Айова, июль 1999 года. Дом.

Вечер дышал теплом и покоем. Солнце, клонившееся к горизонту, заливало кукурузные поля расплавленным золотом, и длинные тени от старого дуба у дома тянулись через весь двор, как будто дерево пыталось дотянуться до сарая. В доме Бартонов пахло яблочным пирогом — Эдит пекла его по воскресеньям, и этот запах, смешанный с корицей и тёплым тестом, пропитывал каждую комнату, каждую занавеску, каждую половицу. Это был запах дома. Запах безопасности. Астрид сидела за кухонным столом, поджав ноги, и читала «Хоббита». Клинт, её старший брат, сказал на прошлой неделе, что она ещё маленькая для такой книги, — и она назло ему прочитала уже больше половины. Ей было двенадцать, и она всем пыталась что-то доказать. Упрямство было её второй натурой. — Ты опять за этой книгой, — сказала мама, помешивая яблочную начинку в большой эмалированной кастрюле. — Скоро глаза испортишь. — Я уже большая! А Клинт сказал, что я ещё мелкая, чтобы такое читать, — возмущённо жаловалась маленькая Астрид. — Я должна ему доказать обратное. — Клинт много чего говорит. — Эдит улыбнулась, и вокруг её глаз собрались тонкие морщинки — те самые, которые Астрид знала как родные. — Он просто не хочет, чтобы ты росла слишком быстро. Ты для него всё ещё та девочка, которая гонялась за ним по двору с игрушечным луком. — Я и сейчас могу за ним гоняться. — Не сомневаюсь. — Эдит помешала начинку и добавила ещё корицы. — Но сегодня у нас пирог. Твой любимый, кстати. Отец почти закончил с приёмником, так что скоро будем ужинать. Отец сидел в гостиной, склонившись над старым радиоприёмником, который сломался ещё весной. Он чинил его каждые выходные — не потому что не мог купить новый, а потому что любил возиться с техникой. В его больших руках, привыкших к оружию и тяжёлой работе, отвёртка казалась почти игрушечной. Он тихо насвистывал что-то — мелодию, которую Астрид не узнавала, но которая была такой родной и тёплой, как всё в этом доме. Клинта не было. Он уехал три дня назад — сказал, что на какие-то сборы, но сестра ему не поверила. Последнее время он стал скрытным, уходил куда-то по вечерам, а когда она спрашивала, куда, отвечал уклончиво: «По делам». Ей это не нравилось, но родители, казалось, знали больше, чем говорили, и не волновались. Значит, и она не будет волноваться. Клинт обещал вернуться. Он всегда возвращался. Она перевернула страницу. Бильбо Бэггинс как раз собирался в поход. За окном, над кукурузным полем, догорал закат. И в этом закате что-то мелькнуло. Астрид подняла голову. Это было не птичье движение — слишком быстрое, слишком целенаправленное. Тени скользнули по краю поля, у самого леса, и исчезли за сараем. Она нахмурилась. Отец говорил, что у неё глаз-алмаз: «Ты видишь то, чего не видят другие». Сейчас она видела тени, и они ей не нравились. — Мам. — М-м? — Там кто-то есть. В поле. Эдит обернулась к окну. Заходящее солнце било прямо в глаза, и она прищурилась, вглядываясь в сумерки. Поле было пустым. Только кукуруза колыхалась на ветру. — Птицы, наверное, — сказала она. — Или олени. Ты же знаешь, они выходят на закате. В прошлом году один чуть не съел всю твою морковку. — Это не олени. Олени не ходят так быстро. И не прячутся за сараем. — Астрид. — мама повернулась к ней, и в её голосе появилась та особая, твёрдая нотка, которая означала, что разговор окончен. — Не выдумывай. Лучше помоги мне с пирогом. Я хочу поставить его в духовку до того, как отец закончит и начнёт требовать ужин. Астрид не стала спорить. Она отложила книгу и подошла к столу. Но что-то внутри неё — какой-то древний, глубинный инстинкт, о существовании которого она даже не подозревала, — уже знал: что-то не так. Она взяла нож, чтобы нарезать яблоки, и на мгновение задержала его в руке. Лезвие было длинным, острым — мать всегда точила его перед готовкой. Астрид машинально проверила лезвие пальцем. Порезалась — чуть-чуть, до крови. И почему-то не положила нож обратно. А потом разбилось окно. Звук был таким резким, таким неожиданным, что Астрид вздрогнула и инстинктивно присела. Осколки стекла брызнули по кухне, зазвенели по полу, по столу, по кастрюле с начинкой. — На пол! — закричал отец из гостиной. Его голос, обычно спокойный и размеренный, сорвался на рёв. — Все на пол! Эдит метнулась к Астрид. Схватила её за плечи — сильно, до синяков, — и толкнула вниз, под стол. Астрид ударилась локтем о ножку стула, но не издала ни звука. Она смотрела, как мать, пригнувшись, бежит к двери, как отец вскакивает с кресла, опрокидывая приёмник, как входная дверь слетает с петель и в дом врываются тени. Тени стали людьми. Их было пятеро. В чёрной форме, в масках, с оружием. Они двигались быстро, слаженно, как единый организм. Астрид никогда не видела таких людей, но сразу поняла: это не грабители. Грабители не носят тактическую броню. Грабители не используют армейские команды. — Бартон! — рявкнул один из них — видимо, старший. — На колени! Руки за голову! Отец не встал на колени. Он был сержантом, два срока в морской пехоте, и он знал, что происходит с теми, кто сдаётся без боя. Вместо этого он бросился на ближайшего солдата. Его тело, всё ещё сильное и тренированное, сработало быстрее, чем сознание: захват, рывок, удар. Он выбил у противника автомат и, используя инерцию, развернул его и впечатал головой в дверной косяк. Раздался глухой стук, и солдат обмяк. Первый был нейтрализован. Но второй уже заходил с фланга. Астрид видела это из своего укрытия — видела, как он вскидывает автомат, как целится отцу в спину. Она хотела закричать, предупредить, но крик застрял в горле. Эдит оказалась быстрее. Она никогда не была военной, но она была матерью и любящей женой, а мать, защищающая своих детей, и жена, защищающая своего любимого — опаснее любого солдата. Она схватила со стола тяжёлую чугунную сковороду — ту самую, в которой только что грелась начинка для пирога, — и с размаху обрушила её на голову нападавшего. Удар был такой силы, что сковорода загудела. Солдат покачнулся, выронил оружие, и отец, не теряя ни секунды, добил его локтем в горло. Второй рухнул на пол. Двое были нейтрализованы. Осталось трое. Но эти трое были уже наготове. Они видели, как их товарищи упали, и больше не собирались недооценивать противника. Старший что-то рявкнул — короткую команду, — и все трое открыли огонь. Отец даже не успел отойти от поверженного солдата. Пули ударили его в грудь и плечо, отбросив назад. Он пошатнулся, схватился за дверной косяк и на мгновение замер. Астрид видела его лицо — искажённое болью, но спокойное. Он посмотрел на жену, и в этом взгляде было всё: любовь, прощание и приказ. — Эдит… уводи её… — выдохнул он и рухнул на пол. Эдит не закричала. Она не заплакала. Один из солдат ринулся к отцу, проверяя тело, а двое других обыскивали периметр, в надежде найти Клинта. Эдит реагировала быстро — она подлетела к столу, хватая дочь за плечо — так сильно, что потом останутся синяки, — и потащила её к коридору. Они бежали через кухню, мимо разбитого окна, мимо опрокинутой кастрюли, из которой яблочная начинка растеклась по полу. — В подвал! — голос матери был высоким, срывающимся, но руки двигались быстро, уверенно. — Быстро, Астрид, быстро! Они добежали до двери. Эдит рванула её на себя, и Астрид кубарем скатилась по ступенькам вниз. Она ударилась плечом, коленями, локтями — каждая ступенька отдавалась болью, — но вскочила мгновенно, чтобы бежать обратно. Она не могла оставить маму там. Не могла. Но дверь уже захлопнулась. С той стороны послышался звук задвигаемого засова — старого, ржавого, который отец всё собирался починить и не починил. — Мама! — закричала Астрид. — Мама, открой! Мама! — Сиди тихо! — Голос Эдит был резким, как удар хлыста. — Не выходи! Что бы ты ни услышала — не выходи! Жди Клинта! Ты поняла? Жди Клинта! А потом шаги — тяжёлые, быстрые, чужие. И голос, грубый, как наждак: — Где девчонка? И мамин голос — спокойный, слишком спокойный, почти безжизненный: — Убежала. Через заднюю дверь. В поле. — Врёшь! Куда ты её спрятала? — Я сказала — убежала. Если не верите — проверьте. Тишина. Долгая, страшная тишина. А потом — выстрел. Астрид зажала рот ладонью и сползла по стене на пол. Она не закричала. Не заплакала. Внутри что-то оборвалось — какая-то струна, которая связывала её с миром, — и наступила тишина. Холодная. Пустая. Как будто кто-то выключил свет. В подвале было темно. Единственный источник света — узкая щель под дверью, через которую пробивалась тонкая полоска света из коридора. Она видела только эту полоску. И слышала только шаги наверху. Тяжёлые, чужие. Солдаты ходили по дому. Переворачивали мебель. Разбивали посуду. Что-то искали. Её искали. И Клинта. Она слышала их голоса — грубые, отрывистые: — Обыскать всё. Она где-то здесь. Бартон не могла уйти далеко. — А женщина? — Мертва. Как и мужчина. Осталась только дочь и сын. Но сына нигде нет. — Девчонке двенадцать лет, она не могла далеко убежать. Найти. — Прозвенел голос старшего. Они знали, кто она. Они пришли за ней. За отцом. За матерью. За Клинтом — но Клинта не было. Клинт был где-то там, на своей миссии, и не знал, что его семья умирает. Астрид не помнила, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, два. Она сидела, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, и смотрела на полоску света. Она не плакала. Сначала это был страх. Липкий, холодный, — тот, что заставляет замереть. Сейчас внутри было только что-то холодное, расчётливое, почти неестественное. Как будто кто-то выключил эмоции и оставил только инстинкты. Инстинкты говорили: молчи. Не дыши. Жди. А потом полоска света исчезла. Кто-то встал прямо перед дверью. — Здесь подвал. — Проверь. Засов заскрежетал — старый, ржавый, тот самый, который отец не починил. Астрид смотрела, как он медленно отодвигается, и в её голове не было ни одной мысли. Только холод. Только пустота. Только инстинкт — древний, звериный, — который говорил: ты не умрёшь здесь. Не сегодня. Дверь распахнулась. В проёме, на фоне тусклого света из коридора, появился силуэт — высокий, широкоплечий, в чёрной форме. Солдат начал спускаться. Медленно. Ступенька за ступенькой. Астрид видела его ноги — тяжёлые ботинки, облепленные грязью с поля. Видела его руки — одна держала фонарик, вторая лежала на рукояти пистолета. Видела его дыхание — пар в холодном подвальном воздухе. И она знала: если он спустится до конца, она умрёт. Она не думала. Думать было некогда. Она действовала. Её рука нащупала на полу кухонный нож — тот самый, который она машинально схватила со стола, когда мать тащила её к подвалу, и который каким-то чудом не выпал, пока она катилась по ступенькам. Она даже не помнила, как взяла его. Но он был здесь. Холодный. Острый. И она знала, что с ним делать. Она никогда не убивала человека — ей было двенадцать, — но отец тренировался годами, учил ее и Клинта самообороне по воскресеньям. Она знала, куда бить. Солдат спустился ещё на одну ступеньку. Она метнулась вперёд — не вверх, а вбок, в тень, — и когда он поравнялся с ней, она ударила. Снизу вверх. Туда, где броня не прикрывала шею — в мягкую ямку над ключицей. Нож вошёл легко — слишком легко, — и солдат захрипел. Это был страшный звук — булькающий, влажный, — и она знала, что никогда не забудет его. Мужчина попытался развернуться, схватиться за оружие, но она уже выдернула нож и ударила снова. Он рухнул на колени, зажимая рану, и она перепрыгнула через него, даже не взглянув на его лицо. Астрид не хотела видеть его лица. Девочка взлетела по ступенькам, перепрыгивая через две, и оказалась в коридоре. Там, у двери в кухню, стояли ещё двое. Последние. Они не ожидали увидеть девчонку — двенадцатилетнюю, в перепачканной футболке, с окровавленным ножом в руке. Первый вскинул автомат, но она была быстрее. Нож вошёл ему в бедро — туда, где проходила артерия. Солдат закричал, выронил оружие и схватился за ногу, падая на пол. Второй попытался схватить её — просто схватить, как ребёнка, — но она была маленькой, вёрткой, и его пальцы лишь скользнули по её плечу. Она вывернулась, и в следующий миг её нож уже вошёл ему в живот. Раз. Второй. Третий. Он согнулся пополам, а она ударила снова — потому что не знала, достаточно ли первых двух разов, потому что не могла рисковать. Когда всё закончилось, в коридоре стало тихо. Астрид стояла, тяжело дыша, и нож всё ещё был в её руке. Рукоять стала скользкой от крови — она машинально вытерла её о футболку. Руки дрожали — не от страха, от напряжения. Мышцы, которые она даже не знала, что у неё есть, болели так, словно она пробежала десять миль. Во рту был металлический привкус — прикусила губу и даже не заметила. Она огляделась. Трое солдат лежали на полу: один на ступеньках подвала, двое в коридоре. Кровь была повсюду — на стенах, на полу, на её одежде. Астрид не знала, чья это кровь — их или её. Она не чувствовала боли. Она вообще ничего не чувствовала. Просто перешагнула через тело и пошла по коридору. Ей нужно было найти маму. Нужно было убедиться. В кухне всё ещё пахло яблочным пирогом. Тесто так и осталось на столе — раскатанное, присыпанное мукой, — а начинка подгорела на плите, и этот запах, сладкий, приторный, смешанный с запахом гари, навсегда остался с ней. Эдит лежала на полу у двери, лицом вниз. Её рука всё ещё тянулась к подвалу, словно она даже после смерти пыталась защитить дочь. Астрид опустилась рядом с ней на колени. Перевернула её — осторожно, почти нежно. Глаза матери были открыты, и в них застыло выражение, которого Астрид не могла расшифровать. Не страх. Не боль. Может быть, надежда. Может быть, любовь. Она закрыла ей глаза — мягко, как Эдит делала, когда Астрид была маленькой и боялась темноты. «Спи, моя хорошая. У Бартонов всегда всё хорошо». — Она всегда так говорила. «Бартоны всегда справляются», «У Бартонов всегда все получается», «Только Бартоны на такое способны». Она посидела ещё минуту, держа мать за руку. Рука была тёплой — ещё тёплой, — и Астрид почему-то подумала, что это неправильно. Что тепло должно оставаться с живыми, а мёртвые должны быть холодными. Она отпустила руку и встала. В гостиной было темно. Отец лежал там, где упал, — у опрокинутого стула. Рядом с ним валялся старый приёмник, который он так и не починил. Астрид села на пол и взяла отца за руку. Его рука была больше её собственной в два раза — широкая, мозолистая, с обломанными ногтями. Рука, которая держала оружие, чинила приёмники, подбрасывала её к потолку, когда она была маленькой. Теперь она была холодной. — Я задержала их, — прошептала Астрид, голос её впервые задрожал. — Как ты. Я задержала их. Она не плакала. Она не кричала. Она просто сидела и держала отца за руку, пока за окном не начало светать. Первые лучи солнца упали на пол, на кровь, на разбитое стекло. Где-то запела птица — обычная, ничего не знающая о том, что случилось здесь ночью. Астрид подумала, что это странно: мир продолжал существовать, как будто ничего не произошло. Как будто её родители не лежали мёртвыми в соседних друг от друга комнатах. Как будто она не убила троих человек этой проклятой ночью. Она встала. Ноги затекли, и пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Нож она всё ещё держала в руке — просто забыла положить. Девочка посмотрела на него. На засохшую кровь на лезвии. На свои руки, покрытые коркой. И аккуратно, методично вытерла нож о штанину. Потом спустилась в подвал. Закрыла дверь. Задвинула засов — тот самый, который отец не починил. Села в угол, прижав колени к груди, положила нож рядом — на случай, если кто-то ещё придёт, — и стала ждать Клинта. Но Клинта не было.

Конец воспоминания.

Она не любила вспоминать тот день. Не потому что воспоминания были болезненными — боль она научилась отключать, как перегоревшую лампочку, — а потому что они были бесполезными и резали разум, как осколок. Прошлое нельзя изменить. Мёртвых нельзя вернуть. Единственное, что имело значение — это будущее, и то, как она могла его контролировать. Но сегодня контроль ускользал от неё. Сначала Наташа с её понимающим взглядом и словами «я бы тебя боялась». Потом Старк, который залез в её прошлое с той же бесцеремонностью, с какой он залезал в любые системы. А до этого — Роджерс, который каждое утро смотрел на неё так, словно пытался найти что-то. Что-то, чего она сама в себе не видела. Они все хотели, чтобы она была… другой. Более мягкой. Более открытой. Более человечной. Но они не понимали, что человечность была роскошью, которую она не могла себе позволить. Каждый раз, когда она позволяла себе заботиться о ком-то, этот кто-то умирал. Родители. Первый наставник в Щ.И.Т. — убит при зачистке в Праге. Второй напарник — подорвался на мине в Бейруте. После третьего она перестала заводить напарников. Клинт был единственным исключением. Но Клинт был братом — связь, которую она не выбирала. Связь, которая была дана ей от рождения и которую она защищала с той же яростью, с какой защищала бы собственную жизнь. Даже сильнее. Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Клинта: «Слышал, ты гоняешь Капитана в хвост и в гриву. Горжусь. Не убивай его только, он хороший». Она фыркнула — звук, который в тишине пустой квартиры прозвучал почти как смех. Почти. «Не убью», — написала она в ответ. — «Пока». Потом подумала и добавила: «Как твоя голова?» «Лучше. Врачи говорят, остаточные эффекты проходят. Скоро вернусь». «Не торопись. Здесь всё под контролем». Она отложила телефон и снова уставилась в окно. «Всё под контролем». Ложь. Ничего не было под контролем. Команда была разобщена, разведка допускала ошибки, ГИДРА активизировалась по всем фронтам, а она тратила время на тренировки Капитана, вместо того чтобы делать реальную работу. И всё же. Когда она думала о завтрашнем утре, о том, как снова придёт в зал и увидит его — упрямого, невыносимого, вечно лезущего под пули, — она не чувствовала.. Ничего?

***

Штаб-квартира Щ.И.Т., конференц-зал «Альфа». Следующее утро.

Экстренный брифинг был объявлен в шесть утра. Стив, не успевший даже выпить кофе, сидел за столом между Наташей и Тони и пытался сфокусироваться на голограмме, которая вращалась в центре стола. Фьюри, как обычно, не терял времени на предисловия. — ГИДРА активизировалась. За последние три дня мы зафиксировали всплеск активности в четырёх точках: Восточная Европа, Северная Африка, Юго-Восточная Азия и, что самое неприятное, Северная Америка. Похоже, они готовят серию скоординированных атак. У нас есть данные по одной из ячеек — исследовательский центр в Арктике, кодовое название «Крио-9». Наша задача — проникнуть, изъять данные и уничтожить объект. Вопросы? — Почему именно «Крио-9»? — спросил Стив. — Чем он важен? Астрид, сидевшая во главе стола с неизменным планшетом, ответила раньше Фьюри: — «Крио-9» специализируется на криогенных технологиях. Разведка предполагает, что они пытаются воссоздать процесс заморозки, аналогичный тому, который использовался в программе «Зимний Солдат». Если ГИДРА сможет создавать новых крио-солдат, это будет катастрофой. При упоминании Зимнего Солдата Стив почувствовал, как внутри что-то сжалось. Баки. Его имя не прозвучало, но оно висело в воздухе, невысказанное и тяжёлое. — Кто идёт? — спросила Наташа. — Ударная группа: Капитан Роджерс, Романофф, Старк, Бартон, — Фьюри кивнул в сторону Астрид. — Плюс группа поддержки из четырёх агентов. Тактический координатор — Бартон. Вопросы? Стив посмотрел на Астрид. Она не смотрела на него — изучала данные на планшете, и лицо её было таким же холодным, как всегда. — Когда вылет? — спросил он. — Через три часа. Готовьтесь.

***

Арктика, пятнадцать миль от объекта «Крио-9». Ночь.

Самолёт приземлился на лёд в полной темноте. Полярная ночь висела над ними, как чёрное одеяло, и единственным источником света были фары квинджета, которые Тони предусмотрительно перевёл в инфракрасный режим. Стив стоял у трапа, вдыхая морозный воздух. Минус сорок. Даже для него, с ускоренным метаболизмом, это было ощутимо. Он поправил щит за спиной и обернулся к команде. Астрид вышла последней. На ней был белый арктический костюм, поверх которого крепился колчан со стрелами — на этот раз боевыми, с наконечниками, которые Старк модернизировал по её просьбе. Белоснежные волосы, заплетённые в тугую косу, сливались с мехом капюшона. В этом ландшафте, белом и безмолвном, она выглядела так, словно была создана для него. Словно сам лёд породил её и теперь принимал обратно. — План простой, — сказала она, и её голос в морозном воздухе прозвучал резче обычного. — Проникаем через вентиляционную шахту. Старк глушит системы безопасности, Романофф, Капитан и я идём в лабораторию. Вопросы? — Да, — сказал Тони. — Почему я опять в шахте? У меня костюм за миллиард долларов, а я ползу, как крыса. — Потому что ваш костюм за миллиард долларов излучает столько энергии, что глушит мои приборы ночного видения. В шахте вы будете экранированы. Это эффективно. — Эффективно, — передразнил Тони. — Ты когда-нибудь говоришь другие слова? — Говорю. «Тихо». Сейчас это слово актуально. Выдвигаемся. И они выдвинулись. Внутри базы было темно и тихо. ГИДРА, очевидно, не ожидала гостей в арктической глуши — охрана была минимальной, системы безопасности работали в штатном режиме и легко поддавались взлому. Стив продвигался по коридорам, чувствуя, как знакомая боевая сосредоточенность вытесняет все посторонние мысли. Здесь, на задании, не было места рефлексии. Только цель. Астрид двигалась впереди — бесшумно, как тень. Её лук был наготове, стрела лежала на тетиве, но она пока не стреляла. Стив заметил, что она использует жесты для коммуникации — короткие, точные, понятные без слов. Он уже выучил некоторые из них за время тренировок: «стоп», «вперёд», «противник справа», «ждать». Лаборатория находилась в конце длинного коридора, за герметичной дверью с кодовым замком. Пока Наташа возилась с панелью доступа, Астрид и Стив прикрывали коридор. — Десять секунд, — прошептала Наташа. Именно в этот момент всё пошло не по плану. Буквально из ниоткуда — из стен, из пола, из воздуха — появились солдаты ГИДРЫ. Не меньше десятка, в полном боевом снаряжении, с оружием на изготовку. — Засада! — крикнул Стив, бросаясь вперёд. Дальше всё слилось в калейдоскоп движения. Щит — бросок — удар — снова щит. Краем глаза он видел, как Астрид стреляет: раз, два, три — каждая стрела находила цель с хирургической точностью. Один из солдат упал со стрелой в глазу, второй — с пробитым горлом, третий закричал и схватился за плечо. Но их было слишком много. Ещё двое выскочили из бокового прохода, и у одного из них — Стив увидел это слишком поздно — был гранатомёт. Он целился в Астрид, которая стояла спиной к нему, добивая очередного противника. — Бартон! — крикнул Стив. Она обернулась — но граната уже летела. Он сделал единственное, что мог. Бросился на неё, сбивая с ног, уходя с линии взрыва. Щит он выставил перед собой, но взрывная волна всё равно ударила с чудовищной силой. Их отбросило к стене, в воздухе засвистели осколки, что-то грохнуло. Когда звон в ушах стих, Стив понял, что лежит рядом с ней. Снова. Второй раз за две недели. Она смотрела на него снизу вверх, и в её карих глазах — он мог бы поклясться — было не раздражение, не ярость, а что-то, чего он не ожидал. Страх. Настоящий, живой страх. — Вы… — прошептала она. — Жив, — ответил он. — И вы тоже. Вставайте. Она не стала спорить. Поднялась, схватила лук, и они продолжили бой — плечом к плечу, прикрывая друг друга. Через несколько минут, когда последний солдат упал, а Наташа наконец взломала дверь, Стив позволил себе выдохнуть. — Ты как? — спросила Наташа, глядя на него. — Нормально. — А ты? — она перевела взгляд на Астрид. — Нормально, — эхом отозвалась та. Но потом, помолчав, добавила, не глядя на Стива: — Капитан. Спасибо. И это было первое «спасибо», которое он от неё услышал. Не «вы были эффективны», не «ваши действия соответствовали протоколу». Просто человеческое «спасибо». В груди у него разлилось странное, неожиданное тепло. — Не за что, — сказал он. — Я же говорил: солдат не бросает своего. Она посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом, — и ничего не ответила. Но что-то между ними изменилось. Что-то неуловимое, как трещина во льду. Не дружба ещё — до дружбы было далеко. Но перемирие. Первое, хрупкое, почти невидимое перемирие в долгой войне, которая, как они оба ещё не знали, только начиналась.