Баллистика чувств. Сквозь прицел — в сердце.

Тренировочный зал номер семь, штаб-квартира Щ.И.Т.

Пять часов утра, на следующий день после брифинга.

Стив не спал всю ночь. Первую половину — из-за гнева. Вторую — из-за того, что гнев никак не проходил, а лишь утрамбовывался внутри, превращаясь в нечто тяжёлое и холодное, как камень на дне желудка. Он снова и снова прокручивал в голове сцену в конференц-зале. Её ледяной голос, её манеру смотреть сквозь людей, словно они были не живыми существами, а строчками в тактической таблице. «Уважение — это не стартовый пакет». «Если моя прямота ранит чьи-то чувства — этим чувствам не место на базе». И, самое страшное: «Я веду войну с двенадцати лет». В этом была трагедия, конечно. Он понимал это умом. Но то, как она использовала свою трагедию как оружие, как оправдание для того, чтобы быть безжалостной ко всем вокруг, — это вызывало у него не сочувствие, а глухое, нарастающее раздражение. Он встречал таких людей раньше. На войне. Тех, кто прошёл через ад и решил, что это даёт им право превращать жизнь окружающих в ад тоже. Тех, кто путал жестокость с силой, а равнодушие — с профессионализмом. Он надеялся, что к утру злость уляжется. Не улеглась. Зал номер семь встретил его холодным флуоресцентным светом и запахом резиновых матов. Она была там — разумеется, на полчаса раньше назначенного времени. Стояла в дальнем конце зала, спиной к нему, и медленно, методично разбирала свой складной лук. Каждое движение было точным, выверенным, лишённым какой-либо спешки. Она не обернулась, когда он вошёл, хотя он знал, что она его заметила — по едва уловимому изменению в ритме её дыхания, по тому, как на долю секунды замерли её пальцы на тетиве. Он не стал здороваться. Прошёл к скамье у стены, бросил полотенце, начал разминать кисти. Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как гудит вентиляция. Первой заговорила она — не оборачиваясь: — Вы опоздали на пятнадцать минут, Капитан. — Я пришёл ровно в пять. — Ровно в пять — это опоздание. Тренировка начинается без пятнадцати пять. Разминка, растяжка, подготовка инвентаря. Если вы планируете работать со мной, вы будете приходить за пятнадцать минут до начала. Или не приходить вовсе. Он почувствовал, как челюсти сжались сами собой. Сделал глубокий вдох. — Я учту это. В следующий раз. — Следующего раза может не быть, если вы не научитесь пунктуальности. Пунктуальность — это не вежливость, Капитан. Это выживание. На поле боя опоздание на целых пятнадцать минут означает, что вы прибудете к трупам своих товарищей. Она наконец обернулась. Сегодня на ней был облегающий чёрный топ и тренировочные штаны, волосы стянуты в тугой узел на затылке. Без тактической брони она казалась меньше, но ничуть не менее опасной. В карих глазах не было ни тепла, ни интереса — только холодная, оценивающая сосредоточенность. — Я не опоздаю, — сказал Стив, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Что дальше? Рукопашный бой? Она чуть склонила голову набок — тот самый птичий жест, который он уже начинал потихоньку распознавать. — Вы уверены, что готовы? Вчера на брифинге вы выглядели… взволнованным. Эмоции — плохой фундамент для боя. — Я в порядке. — Вы не в порядке. Ваша челюсть сжата, плечи напряжены, дыхание поверхностное. Вы злитесь. На меня, полагаю. Он ничего не ответил. Просто смотрел на неё, пытаясь понять, как можно быть такой… такой невыносимой. — Это хорошо, — продолжила она, и в её голосе впервые прорезалось что-то похожее на удовлетворение. — Злость — это энергия. Если вы сумеете её контролировать, она сделает вас быстрее и сильнее. Если нет — она сделает вас предсказуемым, и я уложу вас на лопатки за десять секунд. — Проверим? Он встал на мат. Она — напротив. Между ними было метров пять дистанции, но воздух уже искрил, как перед грозой. Она не приняла боевую стойку. Просто стояла, опустив руки, и смотрела на него. — Правила, — произнесла она. — Боя без правил не бывает. Мои правила: никакой пощады, никаких извинений, никакой остановки до сигнала. Сигнал — это когда один из нас не может продолжать. Вас это устраивает? — Вполне. — Тогда нападайте. Он не стал ждать второго приглашения. Рванулся вперёд, сокращая дистанцию в два шага, — и она исчезла. Просто ушла в сторону, плавно, как вода обтекает камень. Его кулак рассёк воздух там, где секунду назад была её голова. Она оказалась слева. Даже не атаковала — просто обозначила присутствие лёгким касанием пальцев по его рёбрам. — Медленно, — прокомментировала она. — Предсказуемо. Вы двигаетесь, как танк: мощно, но по прямой. В реальном бою вас убьют раньше, чем вы развернётесь. Он стиснул зубы и атаковал снова — быстрее, агрессивнее. Она уклонялась. Не блокировала, именно уклонялась — каждое её движение было минимальным, на пару дюймов, ровно столько, чтобы его удар прошёл мимо. Это было унизительно. Она даже не пыталась контратаковать, просто танцевала вокруг него, заставляя его гоняться за собственной тенью. — Вы злитесь, — сказала она, уходя от очередного прямого удара. — Это делает вас слепым. — Я в порядке. — Вы повторяетесь. Это тоже признак потери контроля. Он сделал то, чего она не ожидала: перестал атаковать. Просто замер на месте, опустил руки и посмотрел ей прямо в глаза. — Вы закончили? — спросил он. В её глазах мелькнуло что-то — возможно, удивление. Мгновение — и оно исчезло, сменившись привычным холодом. — Нет, — ответила она. — Теперь моя очередь. Она атаковала — и это было совсем другое. Не танец, не игра. Она двигалась так, как, наверное, движется пуля: быстро, прямо, без предупреждения. Первый удар пришёлся ему в плечо — она метила в горло, но он успел сместиться. Второй — в корпус, третий — подсечка, от которой он упал, но успел перекатиться и вскочить на ноги. Она не давала ему передышки. Ни секунды. Её удары сыпались непрерывно — несильные, но невероятно точные, каждый был нацелен в уязвимую точку: солнечное сплетение, подбородок, висок, колено. Он блокировал, уклонялся, но она была быстрее. Гораздо быстрее. Когда она провела бросок и он оказался на лопатках, глядя в потолок, прошло, наверное, не более минуты с начала боя. Она стояла над ним, тяжело дыша, но всё ещё контролируя каждое движение. — Десять секунд? — прохрипел он. — Двадцать семь, — ответила она. — Вы продержались дольше, чем я ожидала. Это не комплимент. Это значит, что я недооценила вашу физическую выносливость. Впредь такой ошибки не будет. Она не протянула ему руку. Просто отвернулась и пошла к скамье за бутылкой воды. Стив поднялся сам. Мышцы болели, в ушах звенело от падения, но сильнее всего болело другое — гордость. Нет, не гордость. Что-то глубже. Она смотрела на него не как на противника — как на проблему, которую нужно решить. Как на переменную в уравнении, которое должно сойтись в её пользу. И от этого взгляда ему хотелось то ли ударить её, то ли поставить на место. Но точно не оставаться равнодушным. — Ещё раз, — сказал он. Она обернулась. Бутылка замерла на полпути к губам. — Вы уверены? У вас микротрещина в ребре. Я слышала хруст, когда вы падали. — Заживёт. — Глупо. С трещиной вы будете медленнее. Я уложу вас за пятнадцать секунд. Это пустая трата времени — моего и вашего. — Вы боитесь, что я вас удивлю? Она медленно опустила бутылку. Во взгляде появилось что-то новое — не уважение, нет. Скорее, холодный интерес. Как у биолога, который обнаружил неожиданную мутацию у подопытного вида. — Хорошо, — сказала она. — Но я предупредила. Они снова встали на мат. Снова сошлись — и на этот раз Стив дрался иначе. Не атаковал в лоб, не пытался задавить массой и силой. Он использовал то, чему она его невольно научила за этот короткий бой: двигался меньше, ждал, выцеливал момент. Не гонялся за ней — позволял ей атаковать. Когда она провела серию ударов, он выдержал их, закрываясь предплечьями, а потом — когда она на долю секунды открылась, переходя от атаки к защите, — он схватил её за запястье. Просто схватил. Не ударил, не попытался бросить. Остановил. Она замерла. Её глаза — карие, сейчас почти чёрные от расширенных зрачков — встретились с его глазами. Он держал её запястье, чувствуя, как быстро бьётся её пульс под тонкой кожей. Она не пыталась вырваться. Просто стояла и смотрела. — Попалась, — сказал он. — Нет, — ответила она ледяным тоном. — Это вы попались. И тогда он понял, что её свободная рука уже поставлена к его горлу. Лёгкое касание — но она могла ударить в любой момент. Могла — но не ударила. Она высвободила запястье. Отступила на шаг. — На сегодня хватит, — сказала она. — Вы делаете успехи, Капитан. Это значит, что я буду жёстче завтра. Она взяла полотенце, лук и направилась к выходу. У двери остановилась. — И ещё. Никогда не хватайте противника за запястье в реальном бою. Это открывает ваши рёбра для колена. Вы бы уже лежали с пробитой диафрагмой. Спокойной ночи. И вышла. Стив остался стоять посреди пустого зала. Ребро ныло, запястье, которым он держал её, всё ещё помнило её кожу — или, может быть, ему это только казалось. Он смотрел на дверь, за которой она исчезла, и чувствовал, как внутри закипает смесь из злости, унижения и легкой неприязни. Она была невыносима. Холодна, высокомерна, безжалостна. Она смотрела на него как на пешку, которую можно передвинуть по доске или сбросить, если она мешает. И всё же — когда она стояла там, с рукой на его горле, глядя ему в глаза, — он не чувствовал угрозы. Он чувствовал вызов. «Завтра я буду жёстче», — сказала она. Он улыбнулся — мрачно, криво. — Я тоже, мисс Бартон, — пробормотал он в пустоту. — Я тоже.

***

Три дня спустя.

Фьюри настоял на том, чтобы Бартон продолжала тренировки капитана. По его словам она должна была «адаптировать его к новой обстановке и новому миру». Три дня — три тренировки. Три поражения. И одна закономерность, которую Стив начал замечать, хотя сам себе в этом не признавался: с каждым днём ему всё меньше хотелось её ненавидеть и всё больше — понять что ли. Чистое любопытство. Не для того чтобы подружиться. Не для того чтобы найти общий язык. А для того чтобы доказать ей — и себе, — что она ошибается. Что мир не сводится к эффективности и тактическим таблицам. Что люди — даже на войне — имеют право на что-то большее. Она, со своей стороны, не становилась мягче. Напротив — она, казалось, получала какое-то мрачное удовлетворение от того, чтобы раз за разом доказывать ему его несовершенство. После каждой тренировки она выдавала короткий, безжалостный анализ его ошибок — не для того чтобы помочь, а чтобы зафиксировать факт: «Вот здесь вы ошиблись. Вот здесь вы были медленны. Вот здесь вы бы погибли». Он слушал. Запоминал. И злился всё сильнее — не столько на неё, сколько на саму ситуацию, в которой ему приходилось доказывать свою состоятельность человеку, который, казалось, вообще не верил в такое понятие, как «состоятельность». На четвёртый день она объявила: — Завтра — операция «Северный Предел». Тренировки отменяются. Брифинг в четырнадцать ноль-ноль. Рекомендую выспаться. Вы выглядите уставшим, Капитан. Усталость — это ошибка, которую враг не прощает. — Я высплюсь, — сказал он сухо. — Не сомневаюсь. Но всё равно проверю. И ушла. Роджерс смотрел ей вслед. Она была как заноза — маленькая, но невероятно болезненная, и вытащить её не получалось, потому что для этого нужно было бы перестать о ней думать. А он всё ломал свою голову, пытаясь решить эту ходячую головоломку.

***

База ГИДРЫ «Северный Предел», Трансильвания.

Ночь операции.

Когда всё пошло не по плану — а это случилось неизбежно, потому что разведка облажалась, — Стив обнаружил, что действует на автопилоте. Крики в коммуникаторе, взрывы, приказы, которые он отдавал и которые немедленно устаревали, — всё это слилось в единый гул. И только один голос — холодный, спокойный, раздражающе-чёткий — пробивался сквозь этот гул, как скальпель сквозь плоть. — Восточный проход минирован. Тепловые сигнатуры. Отход только через северный тоннель. — Северный тоннель обрушится через десять минут! — крикнул он в ответ. — У нас нет времени! — У вас нет времени умирать, Капитан. Я иду. Конец связи. — Бартон! Коммуникатор молчал. Она отключилась. Стив выругался — грязно, длинно, как не ругался с сорок третьего года, — и побежал. К восточному проходу, к минному полю, к ней. Это был порыв из чувства долга. Ни один агент сегодня не должен был погибнуть. А она рушила весь его тактический план из-за того, что у нее имелся свой. Бартон стояла на коленях над взрывным устройством, спокойная, как хирург перед операцией. Вокруг свистели пули, грохотали взрывы, а она методично перерезала провода, не глядя по сторонам. — Ты с ума сошла! — заорал он, закрывая её щитом. — Не мешайте. — Ты не имела права отключать связь! — Я тактический координатор. Я сама решаю, что имею право, а что нет. Уйдите с линии огня. Стив остался на месте, молча закрывая их щитом. Астрид подняла глаза. И впервые за всё время — никакого холода. Только слепая, бешеная ярость. — Вы. Невыносимый. Идеалист, — процедила она. — Если мы оба погибнем здесь, это будет на вашей совести! — Лучше погибнуть, пытаясь спасти товарища, чем выжить, бросив его! — Я вам не товарищ! — Ты — член моей команды! Взрыв. Он не понял, откуда он пришёл. Просто мир на мгновение стал белым и громким, а потом — тишина и боль в боку. Они лежали у стены, придавленные обломками, и он, кажется, закрыл её собой, хотя даже не помнил, как это сделал. Её лицо было в сантиметре от его плеча, белые волосы рассыпались по чёрной от копоти земле. Она дышала часто и рвано, и в её глазах он увидел то, чего не ожидал: не страх, не благодарность. Ярость. Всё ту же ярость. — Зачем вы это сделали? — прошипела она. — Потому что… — он закашлялся, — потому что так правильно. — Правильно? Это не правильно, это глупо! — Называй как хочешь. Она выкарабкалась из-под кэпа, не предлагая помощи. Отряхнулась, проверила оружие. Потом посмотрела на него — сверху вниз, холодно и оценивающе. — Вы растратили ресурс, — сказала она. — Щит повреждён, у вас, вероятно, сотрясение, и теперь мы оба должны выбираться отсюда, вместо того чтобы один из нас продолжал операцию. Ваш поступок был не героическим, а неэффективным. Он поднялся, опираясь на стену. — Может быть, — сказал он. — Но я бы сделал это снова. Она долго смотрела на него. Потом покачала головой: — Вы никогда не научитесь, Роджерс. И это станет причиной вашей смерти. — Возможно. Но не сегодня. Она не ответила. Просто развернулась и пошла к выходу из туннеля, бросив через плечо: — Не отставайте. И попробуйте хотя бы не умереть по дороге. Это усложнит мне отчёт. Он пошёл за ней, прижимая руку к рёбрам, и думал о том, что никогда в жизни не встречал человека, который настолько не умел принимать помощь. И о том, что это, наверное, самая бесящая черта из всех, что он видел в людях. Но ещё он думал о том, как блестели её глаза в ту секунду перед взрывом — не от слёз, нет, от чего-то другого. От напряжения, граничащего с безумием. «Я разберусь с этим», — сказал он себе. Не потому что хотел её спасти. А потому что она мешала работать. Мешала команде. Мешала ему.