Истинный облик

      Лиза села на кровати и спустила ноги на пол. Потянулась было, но тело ощущалось чужим и странным. Необыкновенная легкость мешалась со слабостью, как перед обмороком, хотя других признаков не было, да и сон был крепким.       С кухни тянуло поджаренными яйцами и грибной смесью Матрены, а из окна пробивался аромат недавно скошенной травы. Лиза улыбнулась, не скрывая удовольствия от замечательного утра, попыталась нашарить на полу любимые расшитые нитками тапочки и закричала. Ее стройные девичьи ножки превратились в серые волчьи лапы. Руки тоже изменились, а на голове появились большие треугольные уши, чувствительные и подвижные.       — Лизка! Че орешь с утра… Ох!       Матрена ввалилась в комнату, держа наготове старую скалку. Лиза бы непременно рассмеялась от вида плотно сбитой низенькой старушки, воинственно выставившей перед собой кухонную утварь, но вместо этого расплакалась и попыталась закрыть лицо руками, но лишь оцарапала щеку крупными когтями.       — Змея подколодная твоя Катька! Вот как знала, что нельзя ее в дом пускать. — Перина прогнулась под весом старушки, подкинув Лизу чуть выше, на плечо легла теплая старческая рука. — Не хнычь, через три дня минёт всё.       — Ярмарка уже сегодня! — давясь слезами, отозвалась Лиза.       — Эх, горе мое луковое. Ничего не поделаешь, зелье-то крепкое. Но ты все равно сопли подбери, покушай хорошенько и ступай на ярмарку, а я тебе платье под хвост перешью. Неча перед этой дурой слабость казать.       — Меня люди помидорами закидают! Я же страшная-я-я!       —То и к добру. Проверишь заодно, кто тебе на самом деле друг, а кто так, погулять вышел.       С шутками и прибаутками бабуля умудрилась вытереть Лизе слезы кухонным полотенцем, пахнущим жареным луком и грибами, потрепать по ушкам, переодеть в приличный сарафан с расшитой рубахой и заплести косу. Лиза три дня проторчала за сортировкой и упаковыванием травяных сборов и амулетов, так что сегодня оставалось лишь сидеть за прилавком да обменивать их на деньги или услуги.       Идти на ярмарку было страшно, хоть и недалеко, всего-то за околицу. Бабуля заставила съесть весь завтрак до крошки, и теперь Лизин страх имел отчетливый привкус жареных яиц, лука и грибов. Ноги с непривычки заплетались, обувь пришлось оставить дома, поэтому камешки на тропинке больно кололи подушечки лапок. Матрена пошла с ней на рынок, пусть и только проводить, за что Лиза готова была ей в ноги кланяться.       Стоило подойти к отведенному месту — навесу из холщевой ткани, под которым стояли грубо сколоченный деревянный столик и колченогий табурет — как рынок взорвался криками, спорами и галдежом. Бабуля отогнала особо любопытных суровым взглядом и помогла разложить товар. Лиза напомнила себе, что она внучка знахарки, пусть и приемная, гордо расправила плечи и вскинула голову, перебросив тугую русую косу через плечо. Матрена одобрительно потрепала ее по голове, оставила воды в пустой тыкве и краюху хлеба с солью и побрела обратно. На летней жаре ей быстро поплохело, ни один отвар или примочка не помогали, хотя Лиза попыток не оставляла.       Люди шептались, оборачивались, сбивались в кучки, глядя на Лизу то с презрением, то с интересом, то с отвращением. Под ярко-голубым сарафаном не было видно лап, в которые превратились ноги, зато хвост жил своей жизнью и пытался отгонять от хозяйки мух, уши чутко улавливали гомон сельчан, а когтистые лапы даже самой Лизе внушали нешуточные опасения.       Обычно стоило ярмарке начаться — и к знахаркиной внучке тонким ручейком стекались жители окрестных деревень. Кто за отваром от болезни, кто за амулетом от порчи, сглаза или кошмаров, но теперь все обходили ее место, как морская вода обтекает одинокий утес. Было обидно, но позволить себе слабость и уж тем более слезы Лиза не могла. Ровно напротив нее располагался прилавок той самой подружки Катьки, что подлила в вечерний чай зелье Истинного облика. Из зависти, ведь Лиза была куда красивее, и парней за ней всегда увивалось больше, и из ревности, ведь Степан, сын кожевника и первый красавец соседнего Затравья, должен был прийти на ярмарку с отцом. Катька добилась, чего хотела — статный парень на Лизу смотрел не иначе чем с отвращением, так что все внимание досталось той же Катьке.       — По чем сбор от желудка, дочка? — из задумчивости Лизу вывел Прохор Захарыч, староста Затравья.       — Четыре медяшки или пусть ваш сын сколотит нам новую лавку.       — Пришлю к вам Ивашку вечером, как ярмарку закончим.       — Вот ваш сбор, не болейте больше, — Лиза с поклоном указала рукой на нужный мешочек — управляться с лапами ей все еще было сложно.       — А у тебя надолго это? — стоило старику отойти, как к прилавку подбежала стайка деревенских детей от пяти до четырнадцати лет. Предводительствовала у них Аленка, одиннадцатилетняя оторва с рыжими косичками, веснушками и характером командирши.       — Три дня. Отравилась, вот… случайно, — Лиза с трудом отвела взгляд от торжествующей Кати и проглотила горький комок слез, застрявший в горле. — Он безвредный, просто сущность внутреннюю раскрывает.       — А можно твои ушки потрогать? А хвостик? — пока девятилетняя Марьяна спрашивала, пятилетний Тарас уже вовсю обнимался с Лизиным хвостом, к счастью, не дергая за шерсть.       — Можно, чего уж теперь, — разрешила Лиза и чуть не свалилась с табурета — толпа детей накинулась на нее, тиская хвост и уши и вереща от счастья.       Не вовлеченные еще во взрослые дрязги и свары, дети совсем по-другому воспринимали мир. Не только глазами, но и сердцем. Лиза впервые за день искренне рассмеялась, окруженная тремя десятками ласковых рук и гомоном счастливых детских голосов. Ее одновременно чесали за ухом, гладили по хвосту и рукам и обнимали за талию, что было очень приятно — слезы на время отступили, а на душе потеплело.       — По чем амулет от кошмаров? А можно и мне ушки потрогать?       Лиза сначала не поверила себе, но с другой стороны прилавка и правда стоял кузнец Мирон, холостой красавец из Раздолья, самой крупной и зажиточной деревни в их округе. Все девчонки по нему сохли, все вдовушки вздыхали, да только жениться парень не торопился, коротая дни либо в кузне, либо дома с пожилым отцом.       — М-можно, — ответила Лиза тихо, потупившись в прилавок.       Дети, почуяв возникшее между взрослыми напряжение, схлынули к лоткам с овощами, а Аленка так и вовсе будто испарилась.       Ладони у Мирона ожидаемо оказались большими, грубыми, сплошь покрытыми шрамами и ожогами, но прикосновение к дернувшемуся уху было нежным и мягким. На остроскулом смуглом лице парня отразилось мимолетное сожаление, когда он отвел руку от головы Лизы.       — Красивые ушки, и хвост тоже. Такая сильная сущность не каждому дана, — прокашлявшись, заявил он, глядя куда угодно, но не на Лизу. — Так где, говоришь, от кошмаров амулет?       — Тебе для себя или для отца?       — Для отца. Он все еще тоскует по матери, скоро годовщина смерти.       Мирон отвернулся, скрывая грусть, и Лиза приметила беловатый шрам на его щеке. Видать, уголек в кузне отскочил или искра прожгла кожу. Это вывело ее из оцепенения, вызванного неожиданной близостью. Вспомнив, что и где лежит, она указала на два мешочка и деревянную коробочку.       — Тут амулет, повесишь над кроватью отца. За него пять медяшек или обнови нам скобу на бочке с соленьями. Вот здесь сбор травяной, он поможет успокоить ум и сердце, заваривать нужно перед сном, хотя бы недели две. Четыре медяшки или наточи нам топор. А вот здесь мазь от ожогов, забирай так.       — Спасибо. А что еще в доме просело? — спросил Мирон, пряча купленное в привязанный к поясу кошелек.       — Да много чего. Мы вдвоем с бабушкой живем, она совсем старенькая, а у меня сил на все не хватает. Бабуля не разрешает за сложное браться, говорит: покалечишься еще, а мне лечить.       — Список составь, я завтра после обеда к вам приеду. И дрова сама колоть не вздумай! Если топор затупился — пораниться можешь, а если слишком острый, то силу не рассчитаешь. Я сам все сделаю.       Лиза представила в их скромном дворике обнаженного по пояс, мокрого от пота Мирона и гулко сглотнула. Потом вспомнила, в каком виде пребывает, и прикрыла глаза, скрывая блеск, недостойный гордой внучки знахарки.       — Только если у тебя время есть. Мы в долгу не останемся — накормим, напоим, я тебе рубашку вышитую отдам, хочешь?       — А ты еще и вышивать умеешь? — удивление очень шло Мирону, сделав его похожим на лопоухого щенка.       — Конечно. Гляди, сама вышила, — Лиза, больше не боясь осуждения, вытянула пушистые лапки, показывая рукава на рубахе, расшитые золотистыми птицами и облаками.       — Красиво как… Я приду. Обязательно приду! — Мирон сильно покраснел, поклонился на прощание и сбежал так быстро, будто за ним настоящие волки гнались.       Лиза в себя прийти не успела толком, как со стороны Катькиного лотка поднялся жуткий визг. Лиза пригнулась, прикрывая чуткие уши, но к лотку подружки поторопилась — мало ли, может, помощь нужна.       Катька с ужасом глядела на свои руки, превратившиеся в изящные копытца с белоснежной шерсткой. На ее голове красовались козьи ушки, а надо лбом выступали остренькие рожки.       — Ты-ы-ы! Это все ты сделала! — выкрикнула она, указывая дрожащим копытцем на Лизу.       — Лизка с Мироном болтала, то все видели. А даже если и она: почему тебе можно, а ей нельзя? — подмигнул Лизе старик Гордей и силой усадил бушующую Катю на табурет. — Обе получили, что заслуживали. Теперь все сельчане твою натуру издалека увидят, а у Лизки, вон, жених появился.       — Да будет вам, дедушка. Мирон просто помощь по дому предложил, — отмахнулась Лиза, хотя щеки предательски покраснели.       — Я так к Маруське своей коня больного пришел посмотреть. Сорок три года женаты, — цокнул языком седобородый дед и подмигнул звонко смеющейся в толпе Аленке.       Глаза девчушки блестели от удовольствия, а в ладошке мелькнул флакончик из-под Матрениного зелья. Лиза с осуждением качнула головой и сунула Катьке под нос свою тыкву с водой, чтоб икоту запила.       С подругой она промахнулась, конечно, ну зато с односельчанами повезло.