Оппортунизм в футуризме

Новый год Аня встретила в компании соседки Кати и её мужа Игоря, потому как Василий был в Петрограде, а Володя — с семьёй. Они вместе накрыли на стол, радуясь, что Людмила Павловна поехала к детям, а Станислав просто пропал последнюю неделю. По старому стилю должны были праздновать тринадцатого января, но они — в ночь с тридцать первого, по-европейски: модно, по-городскому. Катя постаралась. С утра она отправила Игоря на рынок, и тот притащил всего понемногу: кусок буженины, завёрнутый в бумагу, квашеную капусту в баночке, немного сельди, картошку. Ещё где-то раздобыл бутылку кагора и маленький штрудель у немецкого пирожника с Кузнецкого, который торговал до последнего. Катя была экономной хозяйкой и умела из малого сделать что-то похожее на пир. Стол накрыли в общей комнате, сдвинув к стене сундук и перетащив стулья. Скатерти приличной не нашлось, постелили Катину шаль в крупную клетку. На подоконник Катя поставила небольшую ёлочную ветку в глиняном горшке: настоящую ёлку было не достать, да и поставить некуда, — и украсила её нитью из фольги и тремя стеклянными шарами, бережно вынутыми из коробки. Один был треснутый, но если повернуть правильной стороной, этого не было видно. Горели свечи. Электричество в квартире было, но лампочка в общей комнате мигала всю последнюю неделю, и Игорь предпочёл её не трогать. От свечей стало теплее, хотя печь топили с вечера. Потрескивали дрова. Пахло еловой смолой, воском, жареной картошкой со шкварками и Катиными духами: ландышевыми, дешёвыми, но приятными. За окном Москва не особенно шумела. Второй год шла война, и веселье в этом году было тише, приглушённее, будто люди праздновали вполголоса, чтобы не спугнуть что-то хрупкое. Изредка хлопали в отдалении, кто-то пел во дворе — пьяновато и нестройно, — проехали сани с колокольчиком. Потом снова тихо. Аня сидела ближе к печи, держа кружку с горячим чаем обеими руками. Кагор разлили по стаканам ровно в полночь: Игорь следил за часами с видом человека, отвечающего за очень серьёзное дело. Катя заранее загадала желание и не сказала какое. Игорь пожелал вслух, чтобы война кончилась к весне. Помолчали. — Желаю тебе, Аня, большой любви в этом году, — вдруг сказала Катя, — как у нас с Игорем. За окном в этот момент снова ударили где-то далеко — раз, другой — и смолкли. Аня выпила и подумала о том, что ей не нужно было любви, она хотела только вернуться к родным в своём времени. Но отмахнулась от этой мысли, чтобы не позволить себе раскиснуть. Ничего хорошего от нытья. *** После нового года футуристы собрались ближе к середине января в каком-то кабаке и даже позвали Аню. Она нашла его не сразу. Шла от трамвайной остановки по узкой улице, где снег давно перестал быть белым и превратился в серо-коричневую кашу под ногами. Куртка грела плохо. Она то и дело оглядывалась — не из осторожности даже, а по привычке, выработавшейся за эти месяцы: проверить, не идёт ли кто следом, не слишком ли тёмный следующий двор, далеко ли до людного места. Двое мужчин у подворотни проводили её взглядами. Аня ускорила шаг. Нужный переулок нашёлся благодаря звуку: оттуда доносились голоса, смех и что-то неопределённое, что можно было бы назвать музыкой, если быть великодушным. Кабак назывался «Золотой петух», хотя ничего золотого в нём не было — только засаленные стены цвета застарелой горчицы и чадящие керосиновые лампы под потолком. Вывеска снаружи облупилась до такой степени, что петух на ней больше напоминал ощипанную курицу. Аня остановилась у двери, потянула на себя тяжёлую ручку и попала в плотный тёплый воздух, пахнущий табаком, пивом, мокрой шерстью и кислыми щами. — А, Аннушка, наконец пришли! — воскликнул Алексей, помахав всей рукой. — Проходите, проходите. Она подошла к ним и заметила ещё одну девушку, белокурую и симпатичную, рядом с Володей. — Эльза, — представилась девушка, кротко улыбнувшись. — Маяковская дама, — Алексей поиграл бровями, усмехаясь. Аня застыла у стула, куда собиралась сесть, и мгновение лишь обрабатывала информацию. Эльза Каган. Аня совсем забыла про романтическую составляющую жизни Володи и что у него в жизни были другие женщины. Не то чтобы это её волновало, конечно. — Всё в порядке? — спросил Василий. — Да, — сказала она, присаживаясь и снимая верхнюю одежду. Нет, это определённо не волновало её. Просто… просто ей было непривычно, что у её близкого друга в этом времени, почти единственного в своём роде, есть кто-то важнее её самой. — А чем вы занимаетесь, Эльза? — Элла учится в архитектурном, — ответил за неё Володя. Аня приняла ответ. Потом заметила, Володя коснулся талии Эллы через свитер и немного притянул ее к себе. Да уж, мог бы оставить романтические жесты дома. — Аннушка, вы пишете! — Алексей хлопнул в ладоши. — Как рассказал Володя, конечно. Все праздники ждал, чтобы услышать вас. Прочтите что-нибудь! — Да не стоит… — Давайте, прочтите, — настоял Давид. Она оглядела присутствующих, что давили на неё взглядами, и кивнула. Если уж она планировала быть поэтессой, то стоило начать с такого малого круга. — Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров, мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима, синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы, — начала она, мысленно извинившись перед Бродским из будущего. — А хорошо! — Алексей ободряюще улыбнулся. Аня читала, как будто сама вдохнула жизнь в эти строки, сама трудилась над ними и старалась. Если что-то она и умела, так это театрально выступать. В этом она была ничуть не хуже футуристов. — Это достойно печати, — заключил Давид, хваля труды Бродского. — Действительно звучит! — сказал Василий. Она благодарно кивала, принимая хвалебные речи товарищей, но внимание снова перескочило на любовную парочку Володи и Эльзы, которая о чём-то перешёптывалась. Что она вообще здесь делала? Читала тоже? Рисовала? — А как вы познакомились с Володей? — спросила Аня, едва контролируя себя. Это даже интересно ей не было. Эльза отклеилась от возлюбленного. — На одном из таких вечеров, — ответила она радостно. — Это был литературный вечер тринадцатого. Володя так читал… вдохновляюще. — Этого у него не отнять, да, — согласилась Аня сквозь зубы. Её просто необъяснимо раздражала эта ситуация. Но, с другой стороны, подумала она, Володя всё равно уйдёт к её сестре, Лиле Брик. Хотя не то чтобы это её волновало: это уже было предрешено. За столом футуристов темы быстро менялись. Обсуждались и несправедливость, и новшества, и философия. Как и каждый раз, когда они виделись, они вступали в пламенные споры по любой теме не ради поиска истины, а ради процесса. Она бы присоединилась в обычный день, но вышеупомянутая пара всё отвлекала её и не давала сконцентрироваться на разговоре. Но кое-что всё же зацепило уши Ани. — … следующего сборника. Не хочу я соседствовать с символистами, — Алексей буркнул. — Зато разойдётся быстрее. Особенно из-за Блока, — сказал Василий, отпивая вина. — Я бы никогда не предал свои принципы ради известности. Наша сила — в идейности. А символисты — брехня! — Алексей не переставал. Тогда вмешался Давид: — Сборник будет неплохим. Поэты уважаемые и толковые — ничего постыдного. А главное, Александр Эмануилович платит за это с собственных карманов. Алексей отмахнулся. — Только надо ему ещё новые стихи доставить, — продолжил Давид. — Я в феврале поеду выступать в Петроград, — сообщил Володя. — Заодно могу переговорить с Эммануиловичем. — Тогда тебе передадим тексты, — сказал Бурлюк. Как поняла Аня, футуристы собирались публиковаться в сборнике, соседствуя с символистами: Блоком, Кузмином, Сологубом и прочими. История писалась на глазах. Ей тоже надо было решать, что там с публикацией украденных стихов, только просить пока никого не хотелось: и так в долгах у них. — Я уверена, — заверила Эльза, — выступление у тебя будет отличным. — А то! Разве у меня они бывают плохими, Элла? — Володя ухмыльнулся. — Не бывают! — и поцеловала его в щёку. Да не волнует её это, не волнует! *** Появление Эллы заставило Аню осознать что, во-первых, она слишком эмоционально зависит от Володи, а во-вторых, что у неё нет подруг. Такого кошмара бы не сформировалось, не полагайся она на одного-единственного парня так сильно, уйдя с головой в работу. Поэтому у неё появилась цель: найти друзей вне круга футуристов. Библиотекарь — весьма социальная работа, и было много постоянных читателей, с которыми Аня могла бы заговорить. На них она и нацелилась. Но в первый же день, когда она пришла в библиотеку с такой решимостью, заявился Володя и сказал, что они должны были сегодня провести урок английского. Делал ли он это специально? — Ну, садись, ученик, — всё же велела Аня, подготовив место в читальном зале. Перед ними лежали учебник и три тетради. Одна для упражнений, другая как словарь, а третья для Ани. Алфавит Маяковский уже выучил и даже несколько слов, так что начали они с существительных, present simple и артиклей. Было несколько вещей, которые ей пришлось заучить самой в этом времени, но это оказалось не таким сложным, как, например, проблемы с русской орфографией. Английский стандартизировали раньше. — Они совершенно без правил распределяют, как читаются слова! — возмущался Володя. — Шаблон есть, а правил нет. В один момент «Ка», другой «Сэ». — В русском тоже есть вещи, которые просто нужно заучить. Не жалуйся. Сам попросил. Аня чувствовала, что он будет плакать, когда они дойдут до обширных форм глаголов. Но ей было приятно его учить, смотреть на его яркую мимику, точёные черты лица и торжество, когда у него что-то получалось. — Здесь будет «the», а не «а». — По какому принципу? — Потому что ты уже говорил об этой ручке. Значит, это определённый предмет. — Черти… Учить взрослых было приятнее, чем детей: она пробовала. Один вечер с двоюродной сестрой показал ей, что осознанность в обучении играла большую роль. Взрослые обычно знали, что и зачем им нужно в обучении. — Кстати, — вставил Володя, пока расписывал вещи, которые ему нравится в своей тетради. — А ты не хочешь Петроград? — В Петроград? — На выступление. Со мной. Это поразило её. В контексте наличия у него девушки… — Зачем? Разве Эльза не может с тобой поехать? На это он покачал головой. — Во-первых, ей учиться надо. Во-вторых, что ей там делать? А ты выступить сможешь. Рот у Ани совсем раскрылся. — А можно? — Нужно. Нужно как-то продвигаться, бедовая. Она смотрела на него с минуту, пока он так же взирал на неё своими большими глазами. Володя думал о ней, заботился, предоставлял ей возможности, тянул за собой. Почему он такой хороший? У него была девушка, ради бога, и он без каких-либо эгоистичных мотивов пёкся об Ане. Это заставляло её чувствовать… — Я поеду, — сказала она, прерывая мысли. *** Николаевский вокзал встретил их гулом. Аня вышла из пролётки и остановилась на секунду, просто чтобы осмотреться. Площадь перед вокзалом была запружена: извозчики, носильщики с тележками, бабки с узлами, солдаты в шинелях, подпоясанных ремнями. Военных, кстати, было много. Они стояли группами, курили, смотрели в разные стороны с одинаковым выражением людей, которые ждали и не знали чего. Внутри было теплее, но ненамного. Под высоким сводчатым потолком гулял сквозняк и висел общий шум, в котором невозможно было выделить отдельные голоса. Пахло углём, махоркой, сырым сукном и едой из узелков, которую люди разворачивали прямо на скамьях. Володя шёл впереди, расталкивая толпу одним своим существованием: двухметровый, с чемоданом в одной руке и папкой бумаг в другой. Аня держалась за его локоть, иначе её просто снесло бы. Паровоз стоял на перроне и тяжело дышал паром, издавая низкий утробный гул. Чёрный, закопчённый, огромный. Аня засмотрелась на него дольше, чем следовало. — Не отставай, бедовая, — бросил Володя через плечо. Третий класс же пожаловал их полным отсутствием каких-либо излишеств. Деревянные лавки в два яруса, узкие, отполированные до блеска чужими пальто. Окно мутное, в разводах. Под потолком качалась керосиновая лампа в железном держателе. Народу набилось плотно. Напротив них сидели мать и двое детей, один из которых немедленно уставился на Аню немигающим взглядом. Рядом с ними примостился пожилой мужчина в форменном пальто железнодорожника, уже спавший, хотя поезд ещё не тронулся. На верхней полке кто-то кашлял, не переставая. Лук, овчина и керосин. Аня устроилась у окна, поставив сумку на колени. Володя сел рядом, немедленно вытянул ноги и занял пространство троих. — Потеснись, — сказала она. — Некуда, — невозмутимо ответил он. Паровоз дёрнулся, лязгнул, и перрон за мутным стеклом медленно поплыл назад. Февральская Москва мелькнула крышами, чёрными деревьями, дымом из труб и пропала в белом мареве. Когда поезд тронулся, Аня тайно помолилась, чтобы они добрались, ведь мало ли? — Интересно, какой Петроград, — почти прошептала она, но Володя уловил. — Бурный. Гораздо менее зажатый, чем Москва. Кабаки и растораны на каждом шагу. Но война… Война. — М-м-м… — протянула она. А ведь где-то же ещё живы Романовы… Ребёнок, пялившийся на неё без зазора, решил знать о себе знать и пнул Аню в колено. — Ай! — вырвалось у неё. — Простите, ради бога! — мать мальчика дернула сына за руку и хлопнула по ней. — Извинись немедленно! — Извините… — сказал он глухо, явно не имея этого в виду. Через пять минут инцидент повторился. — Саша! Прекрати, говорю! — Не хочу! Тётка страшная! Брови Ани полезли на лоб, а Володя рассмеялся. — Мальчик, не успокоишься, я тебя съем, — пригрозил он потом. Это ребёнка успокоило. Теперь страшным был Владимир Маяковский. *** Ехали долго. Часа через два первоначальная суета в вагоне улеглась. Дети заснули, сложившись друг на друга, как кутята. Железнодорожник проснулся, достал хлеб и сало, поел методично и снова заснул. Кто-то на верхней полке перестал кашлять: то ли задремал, то ли просто устал. За окном тянулась Россия. Аня смотрела. Сначала шли перелески: берёзы, ёлки, снег между стволами, синеватый в сумерках. Потом поля, совершенно плоские, белые до рези в глазах, с одинокими деревнями на горизонте: три избы, церковь, дым столбом в неподвижном воздухе. Иногда проплывали маленькие станции, где поезд останавливался на несколько минут и снова уходил в белое ничто. Было монотонно и почему-то успокоительно. Володя поначалу что-то писал, примостив папку на колено, потом задремал, бесцеремонно уронив голову на плечо Ани. Она не стала его будить, но сердце застучало от непонятно чего. Ночью стало холоднее. Печка в конце вагона грела плохо, и Аня завернулась в пальто, не снимая его совсем. Лампа под потолком покачивалась и бросала жёлтые тени на спящих людей. Колёса стучали ровно. Она не спала почти всю ночь. Петроград открылся утром, в серой февральской мгле. Сначала пошли предместья: фабричные трубы, чёрные от копоти, длинные приземистые здания с тёмными окнами, пустые заснеженные дворы. Потом город начался по-настоящему, и Аня придвинулась к стеклу ближе. Москва была тесной, кривой, домашней: она росла как росла, без плана, вокруг церквей и рынков, по старым дорогам. Петроград был прямым. Проспекты широкие, дома высокие и строгие, фасады с колоннами и лепниной. Всё это было красиво и немного холодно. Здесь лёд лежал серый, тяжёлый, и ветер гнал по нему снежную пыль. Ветер вообще был главным в этом городе. Он чувствовался сразу, как только вышли с вокзала: долгий, настойчивый, балтийский, забирающийся под воротник и за уши. Люди на улицах шли быстро, опустив головы. Много военных: офицеры в длинных шинелях, солдаты группами, санитарные повозки. На одном из перекрёстков стояла очередь к хлебной лавке, длинная, молчаливая, в которой женщины переступали с ноги на ногу и смотрели в одну точку. Война здесь чувствовалась иначе, чем в Москве: плотнее и ближе. — Ну, — сказал Володя, поднимая воротник и оглядывая проспект. — Вот тебе Петроград. Аня посмотрела на серое небо, на замёрзшую реку, на длинные прямые улицы, уходящие в туман. — Холодно, — сказала она. — Это потому, что ты москвичка теперь, — усмехнулся он. — Разнежилась. Остановиться решили они в гостинице, так как в этом городе друзей с лишней комнатой у Володи не было. Но друзья были, и даже футуристы. Лившиц, Хлебников, как рассказывал он. Найти гостиницу было несложно. Володя, который бывал здесь немало, уже знал, куда надо. Но вот найти в себе желание туда войти — другое дело. Улица, на которой находилось нужное им место, насквозь провоняла навозом, по углам шатались сомнительные личности, а дорога оставляла желать лучшего. Аня вдруг заскучала по своей каморке в Москве. — Мы точно тут останемся? — Не жалуйся. Это ненадолго. Благо внутри гостиницы дела обстояли лучше: чуть облезлые обои, мраморный пол, навязчивый цветочный запах, отгонявший уличную вонь… неплохо. — Комната на двоих, — бросил Володя, подойдя к стойке. — Шестьдесят копеек в сутки, — сказали ему в ответ. — На сколько остаётесь? — Два дня, — он пошарил по карманам и вручил деньги, получив взамен ключи. Ане стало неудобно. — Тогда я плачу за еду, — сказала она, когда они шли в сторону сказанной комнаты. — Ну плати. Комната оказалась маленькой и пахла сыростью, старым деревом и чужим табаком. Обои в мелкий цветочек когда-то были бежевыми. Окно выходило на глухую стену соседнего дома, и даже днём здесь было сумрачно. У стены стоял комод с треснутым зеркалом, два стула и умывальник с кувшином. И кровать. Одна. Двуспальная, с железным изголовьем и горой подушек в серовато-белых наволочках. Аня уставилась на неё, потом обернулась к Володе. — Я просил на два человека… — сказал он. — Вижу, — отозвалась она. Пауза. — Могу на полу, — предложил он без особого энтузиазма, окинув взглядом крашеные доски пола с очевидной щелью посередине, из которой тянуло холодом. Аня поставила сумку на комод. — Не выдумывай, — сказала она сухо, скрывая волнение. — Просто держись своей стороны. Над ней насмехалась судьба, показывая, что Аня могла бы иметь. И она твердо сказала судьбе, что это ей было не нужно. *** До вечера они находились в комнате и репетировали. Володя громко читал «Вам!», пытаясь выглядеть как можно эпатажнее. Аня же хотела выглядеть просто прилично. Ближе к выходу она переоделась в милое голубое платье, которое она буквально выхватила у другой женщины на рынке, внутренне надеясь, что ему понравится. Затем дала себе пощечину за такие мысли. Володя надел костюм, в котором выглядел странно взросло и похожим на себя будущего. Красив, статен и высок. — Пошли, — сказал он наконец. Нацепив верхнюю одежду, они вышли из гостиницы. Путь к «Бродячей собаке» лежал через красивые районы. Вечерний Петроград был другим. Днём он казался строгим и официальным, а сейчас, в темноте, фонари превращали его в нечто почти сказочное. Жёлтый свет ложился на снег длинными полосами, отражался в чёрном льду Невы, дробился в окнах высоких домов. Тени от колонн были длинными и чёткими. Где-то вдали светился купол, подсвеченный снизу. Красиво, но холодно. Аня прошла, может быть, квартал, прежде чем поняла, что перестала чувствовать уши. Ветер дул ровно и безжалостно, как будто у него была личная неприязнь именно к ней. Она втянула голову в плечи, подняла воротник насколько возможно и сунула руки поглубже в карманы. Не помогло. Зубы она сжала и молчала — не хватало ещё жаловаться Володе, который шёл рядом с видом человека, которому балтийский ветер был примерно как лёгкий сквознячок. Но он заметил сам. Покосился на неё, на её красные уши, на то, как она вжалась в собственное пальто. Молча остановился, размотал с шеи шарф — длинный, серый, шерстяной — и накинул ей на плечи. Она попыталась возразить, но он уже завязывал концы так решительно, что возражать было бессмысленно. — Я в порядке, — сказала она всё же. — Конечно, — согласился он и пошёл дальше. Глупый Володя. «Бродячая собака» пряталась в подвале дома на Михайловской площади. Никакой особенной вывески, только узкая дверь и ступени вниз, по которым надо было спускаться осторожно, держась за перила. Аня спустилась и остановилась. Низкие сводчатые потолки, выбеленные известью и расписанные прямо по штукатурке — яркие, наивные, неожиданно живые рисунки, среди которых угадывались фигуры, цветы, какие-то фантастические звери. Стены тоже были расписаны, и от этого маленькое пространство казалось одновременно теснее и больше. Деревянные столики стояли вплотную друг к другу, покрытые бумажными скатертями, на которых гости рисовали и писали прямо в процессе вечера. Горели свечи и несколько ламп с абажурами, отчего свет был тёплым, почти домашним, совсем не похожим на ресторанный. Народу было много и все говорили одновременно. Дым от папирос висел под потолком синеватым слоем. Пахло табаком, вином, сырым камнем и немного краской. Где-то в углу пианино издавало что-то негромкое и джазовое. Публика была странной и очевидно этим довольной. Женщины в длинных платьях с нитками бус, мужчины в сюртуках и без, кто-то в совершенно экстравагантном жилете, кто-то с моноклем. Несколько военных офицеров выглядели здесь немного растерянно. — Ну, — сказал Володя сзади, — вот тебе литературный Петроград. Аня медленно огляделась. — Накурено, — сказала она. — Это атмосфера, бедовая. Вот только найти место присесть оказалось не так легко, ведь вышеупомянутые люди заняли почти все. Володя потянул ее в сторону одиноко сидящей женщины и бесцеремонно расположился за ее столиком, не спросив, занято ли. — Извините, пожалуйста, — сказала Аня вместо него. — С вами не занято? — Вы же уже сели, — усмехнулась женщина, но без зла. Присмотревшись к ней, Аня поняла, что уже видела ее на учебниках и стенах литературных кабинетов. — Анна Ахматова? — удивилась она, присаживаясь рядом с Володей. Ахматова улыбнулась. — Как вы узнали? — Я читала о вас в газете… — оправдалась Аня. — Там, кажется, была ваша внешность. — Вот оно как? Володя посмотрел на них двоих и сказал: — Я пойду договорюсь о твоем выступлении. Ах да, она же еще даже не была в списке. — Спасибо, Володя, — Аня поблагодарила. — Вы выступаете? — Ахматова спросила, склонив голову. — Как вас зовут, если могу поинтересоваться? — Э-э, Анна Грозовая. Стихи пишу. Но пока еще не печаталась, только начинаю. Это было неловко. Ахматова сейчас — акмеист на пике ранней славы, а она — библиотекарша, путающаяся с футуристами. — Ах, начало пути. Что же, я могу только пожелать вам удачи, — женщина снова улыбнулась. — Спасибо. Зато Володя уже имеет некоторое имя, — сообщила Аня, всегда готовая поговорить о нем. — Маяковский зовут, Владимир. Слышали? Это почему-то повеселило Ахматову. — Так вот какой он в жизни. Да, первое впечатление замечательное вышло. Аня прикрыла глаза, переживая испанский стыд от лица своего друга. — Извините за это еще раз, он иногда такой бесцеремонный. — Бросьте, вы очень интересная компания. Мои друзья сегодня отсутствуют, и я была под угрозой провести вечер одна, — заверила Ахматова. — А вы, полагаю, пришли как пара? Вопрос ударил по Ане кувалдой и она чуть не задохнулась. — Что? Нет-нет! Нет! Конечно нет! Мы друзья, — она принялась отрицать, сильно смутившись. Ахматова легонько рассмеялась. Все в ее поведении было изысканным, даже смех. — Конечно, я так и поняла. — Я правду говорю. — Разумеется, Анна, я не отрицаю, — сказала Ахматова, явно развлекаясь. Аня покачала головой, не понимая, почему это ее так задело. Они помолчали немного, и вскоре вернулся Володя. — Договорился. Будешь выступать до меня. Невысокий человек в жилете вышел к небольшому возвышению в дальнем конце зала и хлопнул в ладоши. Шум стих не весь, но достаточно. Первым вышел Кузмин. Аня знала его по фотографиям: маленький, тщательно одетый, с тёмными внимательными глазами и аккуратной бородкой. Двигался он с какой-то особенной ленивой грацией, читал тихо, почти интимно, будто не для зала, а для одного человека где-то в первом ряду. Зал притих по-настоящему. Аня слушала и думала, что это красиво. Холодновато и очень красиво. Рядом Володя сидел с недовольным видом. — Ну как? — шепнула она. — Камерно, — ответил он. Ну конечно. После Кузмина вышла молодая певица красном платье и с отличным голосом. Она пела что-то французское, и несколько столиков сдвинулись чуть ближе. Ахматова рядом слушала, не отрывая глаз. Потом был Сологуб. Он вышел медленно. Лицо тяжёлое, взгляд сквозь зал, читал «Стансы Польше» мрачно и с удовольствием от этой мрачности. За соседним столиком кто-то нервно засмеялся и тут же замолчал. Аня поймала себя на том, что ей немного зябко, хотя в зале было накурено и тепло. — Веселый человек, — пробормотала она. — Символисты все такие, — отозвался Володя без особого сочувствия. Между выступлениями пианист снова выходил на первый план. Потом двое молодых людей разыграли что-то похожее на сценку — про даму, мужа и письмо. Зал смеялся охотно, рад был передышке после Сологуба. Аня тоже смеялась. Вышел Алексей Толстой. Крупный, румяный, с громким голосом. Читал прозу: кусок из чего-то нового, смешного, с персонажами живыми и немного карикатурными. Зал реагировал тепло. Аня слушала его с удовольствием, отмечая харизму. — Вот этот умеет, — сказала она. Володя пожал плечом, но возражать не стал. Потом снова пела другая певица с мандолиной, тихая и очень серьёзная. А после читал кто-то незнакомый Ане, молодой, нервный, с листком в дрожащих руках. И это было трогательно именно поэтому. Это был волшебный вечер, наполненный историческими личностями, появлению которых Аня даже удивляться не успевала. Один за другим легенды литературы поражали ее своим творчеством, а она могла лишь наблюдать. Объявили антракт. Зал зашумел, задвигал стульями, потянулся к бокалам. Ахматова тихо что-то написала на бумажной скатерти и посмотрела на Аню. — Вы следующая, — сказала она. Аня почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Нужно было собраться. После антракта объявили ее имя и она поднялась на сцену на дрожащих ногах. Внезапно она сама себе показалась такой маленькой, а тесное до того помещение — огромным. Волнение сковало тело. — Ну начинайте! — воскликнул кто-то в зале. Аня поймала взгляд Володи. Он кивнул. — «Не выходи из комнаты», — объявила она. — Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку? За дверью бессмысленно всё, особенно — возглас счастья. Только в уборную — и сразу же возвращайся. Она придавала голосу манерности, натренированной заранее. Читала, будто имела это в виду. Несколько человек шептались меж собой, кто посмеивался, но она не дала этому прервать ее, так как она смотрела на Володю. А Володя смотрел на нее — этого хватило. Куплет за куплетом проходил быстро. — Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были. Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели, слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса, — закончила она и только после этого поняла, что читать нечего. Люди захлопали. Действительно захлопали. Аня сделала реверанс и направилась к столику с Ахматовой. — Неплохо, — похвалил Володя, поднимаясь, ведь была его очередь. — Это было… что-то. Очень своеобразно. И впечатляюще, — поведала Ахматова. — Спасибо, — поблагодарила Аня за Бродского шестидесятых. — Мы, футуристы, только так. Володя вышел на сцену, громоздясь над людьми спереди. Вот кто и вправду впечатлял. — «Вам!», — объявил он. — Вам, проживающим за оргией оргию, имеющим ванную и теплый клозет! Как вам не стыдно о представленных к Георгию вычитывать из столбцов газет?! Народ зашептался, но громогласный голос Володи перекрывал все. — Знаете ли вы, бездарные, многие, думающие нажраться лучше как, — может быть, сейчас бомбой ноги выдрало у Петрова поручика?.. , — он вытянул руку, указывая на слушающую его толпу. — Если б он, приведенный на убой, вдруг увидел, израненный, как вы измазанной в котлете губой похотливо напеваете Северянина! Тот кто-то вскочил из толпы и крикнул: — А чем тебе я не угодил?! Но Володя не остановился: — Вам ли, любящим баб да блюда, жизнь отдавать в угоду?! Я лучше в баре блядям буду подавать ананасную воду! Северянин направился к сцене, несколько криво, выдавая алкоголь, и кричал: — Ублюдок, читать не можешь, не макая других в дерьмо! — Задело, Игорек? Дамским угодникам слов не давали! — Ах ты!.. — и схватил бутылку с переднего столика и швырнул в Володю. Аня вскочила, хоть тот и увернулся. — Боже, — сказала Ахматова. — А он прав! — из толпы раздалось. — Буржуи по бабам ходят, пока солдаты помирают! А Северянин — буржуйский поэт! — Че сказал?! — гневался кто-то другой. Тем временем кулак Володи приземлился по лицу Северянина и тот упал на чей-то стол. Всё смешалось очень быстро. То, что началось как спор между Северяниным и Володей, через минуту перестало иметь к ним обоим какое-либо отношение. Просто в накуренном подвале, где люди давно сидели слишком близко друг к другу и слишком много выпили, нашёлся наконец повод. Кто-то из офицеров встал и ткнул пальцем в грудь какому-то молодому человеку в жилете. Тот ответил, его сосед вступился. Женщина в красном платье с визгом отпрыгнула — и опрокинула сзади целый столик вместе с бокалами. Звон стекла потонул в общем шуме. Пианист в углу поднялся, посмотрел на происходящее и аккуратно закрыл крышку инструмента. Аня стояла у стены, прижавшись к ней спиной. Рядом — Ахматова, с абсолютно прямой спиной и не впечатленным выражением лица. — Это часто здесь так? — спросила Аня. — Бывает, — ответила Ахматова без особого удивления. Через зал пролетела чья-то шляпа. Следом — что-то похожее на пепельницу. Аня проследила взглядом за Володей. Тот был в самой гуще, разумеется, — огромный, громкий, совершенно счастливый. Вокруг него образовалось какое-то собственное силовое поле, в котором люди сталкивались и разлетались как бильярдные шары. — Нам не стоит здесь оставаться, — заметила Ахматова. — Согласна, — сказала Аня. Но не двинулась с места. И Ахматова тоже. Они стояли у стены и молча смотрели, как литературный Петроград выяснял отношения. Но долго это не продилось. — Что устроили, мерзавцы! Сейчас разберемся! — заявил уже городовой, ворвавшийся в помещение по чьему-то указу. *** Участок Казанской части располагался в двух кварталах от Михайловской площади. То было низкое здание с облупленными колоннами и казённым видом. Дежурный за стойкой писал что-то, не поднимая головы. На стене висел портрет государя и криво прибитое расписание. Под скамьями вдоль стены кто-то оставил галошу. Показалась решетка. Народу из «Бродячей собаки» пригнали порядочно. Они занимали всё свободное пространство — помятые, в разорванных воротниках, с фингалами в разной степени зрелости. Молодой человек в жилете, который ещё час назад выглядел экстравагантно, теперь выглядел просто несчастно. Кто-то держался за нос. Кто-то пытался объясниться с городовым, который не слушал. Северянин сидел в углу с видом оскорблённого лебедя и демонстративно смотрел в другую сторону от Маяковского. Маяковский, разумеется, выглядел совершенно довольным. Аня вошла, огляделась и выдохнула. — Пришла все-таки, — сказал Володя, заметив её. Дежурный наконец поднял голову и посмотрел на неё с усталым интересом. — Вы к кому? Аня указала на Володю. Дежурный снова опустил голову и что-то написал. — Штраф — пять рублей. Какой кошмар… Аня слезно подумала о дате следующей зарплаты и вздохнула. Затем вытащила из карманов серебряную монету. — Вот, пожалуйста. Дежурный снова что-то написал. — Вытаскивай, — велел он после другому, Городовой открыл дверь обезьянника, и Володя вышел оттуда гордый и высокий, глянув на Северянина в последний раз. Какой же клоун. Они вышли из участка. Аня бросила на него осуждающий взгляд. — Ты дурак, понимаешь? Он же расплылся в глупой ухмылке, ни о чем не жалея, а она поняла, что не может на него злиться. Возможно, если допустить маленько, лишь совсем немного… возможно, он ей нравился. Она винила Катю…