Заметки о разбитых коленках

Тебе четыре Дую тебе на коленку. Ты морщишь носик с бледными веснушками, стирая слезы с щек. Больно. Хочешь казаться сильнее, чем ты есть, хочешь быть мужественным, как взрослые мальчики из сериалов, но не можешь. Содранная коленка саднит и горит. Мне тоже больно от вида твоего старого сломанного велика и светлых красных капелек, сияющих под солнцем. Хочется тебя обнять. Найти самый большой, зеленый и красивый, подорожник, чтобы он закрыл всю твою худую коленку. Хочется сделать, как делает мама - всегда правильно и настойчиво - обработать ранку сначала перекисью, потом зеленкой, потом какой-то мерзкой мазью, похожей на сопли, а потом заклеить бинтом. Хочется, чтобы ты больше не падал с велика, и не было у тебя больше разбитых коленок. У меня с собой только несколько пластырей с яркими картинками черепашек-нинзя, в маленькой железной коробочке. Они такие красивые, такие важные для меня, ведь я обожаю этот мультик, ведь обычно пластыри скучные и некрасивые, ведь их дал мне папа. Самое драгоценное, что есть у меня в четыре года. Но тебе я готов наклеить все, что остались в коробочке. Все, ведь я не потратил на себя ни одного, было жалко. Готов обклеить тебе всю ногу, только чтобы ты перестал всхлипывать и хмуриться. Дую тебе на колено, сложив губы трубочкой, стараясь изо всех сил. Я так близко, что это почти поцелуй. Должно не так сильно болеть. Тебе шесть Ты корявыми буквами выписываешь в мою анкету дружбы свой любимый цвет - оранжевый, и любимое животное - кота. Твои ноги не достают до пола, ты сидишь на высоком стуле на моей кухне и болтаешь ими туда сюда, прикусывая губу. Коленки в синяках похожи на картинку космоса из интернета. Вот тут ты упал с лестницы в школе, вот тут ударился о комод в моей комнате. Самый новый синяк оставил Эрик, он тебя толкнул, и ты упал на кафельный пол в туалете. Ты говоришь, что это пустяки, и что у тебя всегда есть отметины на теле. Папа бьет тебя, мама бьет сильнее, чем папа. У меня внутри все наполняется жидким и горячим, похожим на лаву из передачи нэшнл географик, когда я про это слышу. Я еще не знаю, что значит «гнев», но уже чувствую его. «Твой лучший друг» читаешь ты по слогам строчку из анкеты, хуже, чем я, но уже разборчевее после нескольких часов практики. «кай» пишешь ты с маленькой буквы, а потом дергаешься и быстро рисуешь поверх маленькой «к» большую. «И Стэн?» спрашиваю я. А ты поднимаешь на меня свои огромные глаза, щуришься, становишься похожим на маленького лисенка, и качаешь головой. «Нет, Кай, Стэн это просто, просто друг. Он никогда не дует мне на коленки, если я падаю. И никогда не пытается меня поймать.» Я смотрю на твои коленки, и ты прикрываешь их ладошкой. «Сейчас не надо меня жалеть. Никогда вообще не надо.» Я не жалею тебя. Ты не жалкий. Я просто хочу, чтобы у тебя не болело. «Когда мама целует меня в ранку - перестает болеть. Я тоже могу целовать тебя?». Тебе десять И я могу целовать тебя. Пока только в щеки, с громким причмокиванием, или в лоб, пока ты не начинаешь хмурится от стеснения. Я считаю губами каждую твою веснушку, ярко горящую на покрасневших щеках. Ты смеешься, жмешься ко мне ближе и гладишь по непослушным кудрявым волосам. Ты бледный и худой. А еще мне нравится целовать твое бледное и худое лицо. «Это нормально» думаю я, обнимая тебя сильнее. Ты опять упал с велика, до этого были ролики и самокат. Я промыл твою ранку, прямо как мама, помазал мазью со сложным длинным названием из холодильника, и приклеил пластырь с золотоволосой принцессой, на которую ты очень похож. Она тоже худая и бледная, с огромными глазами, в которые хочется смотреть, не отрываясь. «Это нормально» говоришь ты, но мы, почему-то, прячемся в моей комнате и не говорим про это Стэну и Баттерсу, тем более Картману. Тебе четырнадцать И я могу целовать тебя так, как целуются мама с папой. Или актеры в фильмах. Или люди из роликов, которые ты постоянно показываешь мне без стыда и стеснения. У тебя на руках белые полосы, скрываемые длинными кофтами и свитерами. Следы взросления, рассекающие запястья. Теперь я целую тебя в них. Коленки все так же сбиты, но теперь это кажется таким пустяком. Целую тебя в губы, опускаюсь к шее и поднимаюсь выше, за ухо. У тебя на коже остаются мои следы-поцелуи, горящие огнем. Я пытаюсь тебя отвлечь. Я целовал так много тебя, так много кусочков твоего тела, что почти ни один сантиметр не остался без прикосновения моих губ. Почти. Я касаюсь тебя целомудренно и почти не перехожу грань, которую мы называем «нормальностью». Когда тебе плохо ты уже не пытаешься держать слезы в себе, ничего не пытаешься удержать. Ты больше не плачешь из-за разбитого носа и стертой кожи. У тебя теперь, в тебе теперь, намного больше зудящих ран. Не на поверхности, внутри. Ты часто приходишь и сворачиваешься клубком на моих коленях, спасаясь. Я почти перерос сказки и мультики про больших и сильных рыцарей, спасающих принцесс. Но тебя я хочу спасти, для тебя я хочу быть рыцарем. Тебе шестнадцать Ты в коленно-локтевой, на полу, хнычешь и тихо стонешь. Тихо, чтобы мои родители в соседней комнате не услышали «Кай, еще» и «Кай, глубже». Твои колени уже покраснели, я вижу это в отражении зеркала. Я поцелую их позже, когда мы тихо, под покровом ночи проскользнем в ванную. Ты больше не плачешь. Почти не появляешься у себя дома и почти не уходишь из моего. Носишь мои футболки, больше твоих на пару размеров, читаешь мои книжки и протираешь фигурки из Властелина колец на моей полке. Иногда ты лежишь головой на моих коленях и молчишь, но твоя тишина - не проблема. Я сохраняю твое молчание так же аккуратно и бережно, как пытаюсь сохранить и тебя самого. Мне больше не нужно переживать из-за того, что ты грустный. Не нужно бояться смотреть на твои запястья. Синяки на коленях - теперь единственное, из-за чего я переживаю. Переживу. Переживем. Стэн иногда пытается спросить, но неловкость перебивает его вопрос. Картман говорит, что мы «педики». Я уже даже не злюсь. Ты тоже так говоришь. А потом смеешься и предлагаешь мне минет или попробовать новую позу. Тебе девятнадцать Я уезжаю поступать в Денвер на целый месяц, подаю документы и ищу жилье. Мы не видимся четыре недели, и от твоего голоса в трубке у меня перехватывает дыхание. Пытаешься быть веселым даже сейчас, хотя флер тоски невозможно выпарить из наших разговоров. Вспоминаю, каким стеклянным и хрупким был твой голос, когда мы говорили по телефону лет пять назад, по ночам, когда ты сходил с ума от тишины вокруг. Сравниваю и стараюсь не паниковать. Ты всегда был сильным и никогда не был жалким. Ты всегда справлялся. Мы справлялись. Наша нормальность не могла сломаться за четыре недели. А потом ты падаешь. Время без тебя - серая полоса, которая почти на запоминается и обрывается на моменте, когда ты спотыкаешься о ступеньку поезда и падаешь вниз. Я успеваю схватить твое предплечье слишком поздно, и просто смотрю на тебя напуганно, как и все на перрроне. Я все еще раз за разом пытаюсь тебя поймать. Почти бессмысленно, но так важно для меня - хотя бы пытаться. А потом ты смеешься. Колени разбиты. Ты просишь тебя поцеловать. Твои волосы отрасли и теперь золотым водопадом стекают на плечи. Глаза блестят не от слез, а от того, как солнце ярко отражается в них. Ты в моей старой футболке с глупым рисунком старого рыцарского ордена. Нам 19, и я планирую целовать твои разбитые колени всю оставшуюся жизнь.