Игра в сапёра

Я был неправ я это знаю, обида цепью давит грудь Мгновенья в памяти остались, но знаю я короткий путь Придумал сам себе я сказку, историю нарисовал Мои старания напрасны! Зачем тебя я повстречал? Мы все рисунки, лишь полотна Нас отличают от других Но грязью рисовать удобней В моих руках последний лист Остался шаг он трудный самый Но должен я его пройти И жизнь мелькает словно кадры И только крик Остановись! Красным цветом словно кровь, нарисован силуэт На земле лежал один, художник словно тень Ангел-Хранитель - Художник

Самолёт (до мурашек ведь: тот же маршрут, та же авиакомпания, только время другое) медленно набирал высоту, и это было самое незначительное, что волновало Мишу в данный момент. Точнее, совсем не волновало. Казалось бы, старый страх перед высотой, тем более полётом на этом виде транспорта должен лишь усилиться после всего произошедшего, но... Мише было попросту не до того. Боль уже свершившийся потери и ужас перед тем, что ждёт в Москве (новые, отсроченные потери — что пугало сильнее всего, эта грёбаная неизвестность, которую пока немного подгашивал призрак надежды!), вымел, словно метлой, все другие чувства. Впрочем, паниковать и всячески протирать на кресле дыру не даёт пригвождающее к месту осознание, что не ему сейчас всех паршивее. И это не только вполне очевидная по мрачным лицам добрая четверть самолёта, спешащая к своим пострадавшим, а то и вовсе родственникам. Горшенёв украдкой покосился на сидевшую рядом Аллу — бледная, лицо будто окаменело. Но кроме этого, пожалуй, ничто не выдаёт несомненно обуревающих её чувств. Разве что — он скосил глаза — руки вцепились в подлокотники не до побеления даже, до посинения. По-хорошему её бы утешить сейчас, сказать, что всё будет нормально. Солгать. Но Миша не мог. Язык — неповоротливый и тяжёлый — казалось, намертво прилип где-то в глотке. Да и к чему самообман? Они оба знают: всё не просто плохо — херово. И Яха с Лёхой в реанимации... Просто так туда не попадают, не так ли? Может быть, счёт идёт на минуты, а они не успеют даже проститься — эта громадная махина летит ужасно медленно. Ещё и вылет задержали... По понятным причинам: расписание нарушилось из-за ЧП. Чудо, что Вахтанг вообще достал билеты. Скажете, какое же чудо, если впечатлительные сдали? Так немного таких оказалось. Куда больше оказалось желающих скорее попасть в Москву. К родным. Поезд — одно, да, безопаснее, но насколько же дольше! И да, снаряд в одну воронку дважды не попадает — сегодня явно стало девизом большинства. Хотя и обстановка на рейсы однозначно нервительнее, чем обычно. Вон, небольшую воздушную ямку восприняли некоторые так, будто всё, кранты. Хотя предыдущий рейс на посадке, а не в полёте разваливаться начал, ё-мое. Мишке с его аэрофобией постоянно приходилось напоминать себе, что он фартовый. Угу, всё это напоминание только сильнее иррациональное чувство вины разжигало... Но, в общем-то, да — спасибо Вахтангу, пережил такое, а билет достал, свою работу делать продолжал. Да что там работу, не в службу это, а в дружбу, хоть и не заслужил, наверное, Мишаня, да. И всё же грело немного это. Ну что есть у него семья, друзья... Не совсем один. И да, это немного, да что там — много удручало. Пострадали парни. Серьёзно пострадали. Некоторые и смертельно, а переживал их директор, да и не только он — за него, действительно фартового, подменившегося, блядь, Мишку! Да что там Вахтанг — Агата тоже явно за него боялась. Не за Лёшу, а чтоб у него, Горшка, сердечко не дало остановочку. Тоже и с... Отцом. Внезапно, да, пока Мусик только рыдала, папа в трубке своего старшенького бестолкового увещевал. Не слышал бы своими ушами — не поверил. Но так и было. Вот что дико-то! Хоть и, ё-мое, закономерно. Вот и летят... Пока Горшочек слова отца крутит в голове: ещё ничего не понятно, не хорони раньше времени. И главное, сам не спеши. Не приноси Мусику и людям большего горя. Угу... Так-то оно так. Но состояние это подвешенное — почти ворон Шрёдингера — с ума сводило, заставляя зубы стачивать в бессильном отчаянии. С другой стороны, пока летят — ничего всё равно не узнают, мобильники отключены. Недоступны для мира. Можно малодушно представить, что ничего этого нет. Просто полёт, ни хрена не случилось, и мир не разваливается прямо сейчас на куски. Можно обмануть себя, убедить. Беда в том, что Миша не хотел больше обманывать ни себя, ни других. Иначе недолго, как Князь, заблудиться в плену печальных снов. Проклятие... Ещё и Андрей сегодня, показалось, чуть из раковины не вылез своей. Самообман? Да. А больно-то как... Преодолевая себя, Миша потянулся, погладил напряжённую руку Аллы — на большее его не хватило. Алла обернулась к нему, губы её на мгновение чуть дрогнули в улыбке, которая тут же увяла. Прежняя маска вернулась на лицо. Миша, неловко, утешающе похлопав по руке несколько раз, отвернулся к окну. Интересно, как может Алла спокойно сидеть здесь рядом с ним? Почему вообще ещё хотя бы разговаривает и проявляет подобие участия. Вон улыбку даже натянула! Ведь знает же, из-за кого Лёшка сейчас в реанимации... Вот Юлька, жена Пора, не смогла бы, наверное. Хотя и она перед посадкой упомянула, что не удалось достать билеты, чтобы прям рядом сидеть. Ну да, ну да, ведь в последний момент взяли. Всё так. Только вот во взгляде Юлькином что-то было этакое... Обвиняющее. Не в плане, что из-за него, Мишки, всё это, а скорее: «Почему не ты, почему он? Почему ты сейчас целый и невредимый?» Видимо, порадовалась в душе, что хотя бы в самолёте будет избавлена от присутствия Горшенёва. Разделены половиной салона. Если сильно шею вывернуть, можно её головушку найти. Печально наклонённую к телефону, будто даже фото какие просматривает. Резало это по живому, так что, наверное, и хорошо, что не рядом их мудрый Вахтанг рассадил. А ведь была в самолёте и мама Егорыча... На какой-то момент Мишке стало вдруг горячо-горячо, видимо, обжигающее чувство вины вновь распустило свои щупальца. Перед глазами потемнело. Не дело это — надо собраться и не даваться пока в руки паники и вины. Он должен. Стать не новой проблемой, а опорой. И для семьи, и для группы. Это тяжко, но это то, через что Горшку необходимо пройти, чтоб сохранить, починить то немногое, что ещё осталось. Нужно быть сильным. Ради других. Сдаться и уйти дальними дорогами, возможно, и к заплутавшему среди них Андрею — самое простое, но неправильное. Князь-то жив. И ещё может вернуться. Вернуться и обнаружить тут пепелище. Так подставить его Горшочек не может. Как и Мусика. Отца. Аллу вон... Которой сказать по-прежнему нечего. Как и всем остальным парням и их семьям. Поэтому оставшуюся часть полёта молчит. Только груз на плечах давит и давит, никак не выходит от него избавиться. А он и не особо хочет. Заслужил. Но и упиваться, отдавая себя всего этому чувству, боится. Вот и балансирует на хлипкой грани. Посадка проходит штатно, хотя здесь весь самолёт в едином порыве задерживает, казалось бы, дыхание. Даже аплодисменты, несмотря на сумрачную атмосферу, далеки от хлипких. Облегчение всё же прорывается через скорбь. Москва встречает дождём. Колёса тачки, присланной кем-то из менеджеров в аэропорт, противно повизгивают и разбрызгивают тысячи брызг, окатывая журналистов. И как прознали? Впрочем, поживиться сенсацией им не удаётся. Все молчат, а у Горшенёва на лице и вовсе знак высокого напряжения. Так что всё обходится фото их небольшой группки сопричастных. Миша напряжённо уставился в окно — сегодня он к этим стеклянным поверхностям особенно неравнодушен, будто подспудно желая провалиться лбом в этом кошмаре, а вывалиться там, где никто с моста не прыгал, а самолёт не падал — в одну точку, в которой всё равно ничего не видит. Чем ближе к больнице — тем страшнее. По прилёте дозвонились вновь Вахтангу. Тот молодец, держит руку на пульсе. И сам тоже держится, в отличие от расшатанного нервным маятником Миши, который только внешне выглядит приемлемо. Информация не изменилась. Всё так же: кто-то остывает в морге, кто-то завис в реанимации, а иные просто торчат в больнице. Юлька плачет на плече у обманчиво спокойной Аллы. Они снова в одной машине все. Маму Егорыча передали развёрнутому прямо в аэропорте штабу для... Жертв. Их родственников. Там психологи, информаторы, ещё какая-то страшная канитель. Кажется, кто-то ещё прилетел из родственников, но, конечно же, не поместились все в одну машину. Дорога загружена. Пробки. Непогода — отчасти лучше палящего зноя, но из-за мокрого асфальта и плохой видимости случаются аварии. Машины вынужденно объезжают препятствия, теряя драгоценное время. На метро было бы быстрее однозначно, но... От журналистов, да и просто любопытствующих там не скроешься. Приходилось ждать. С одной стороны, Мишка сильно недоволен этим: сердце колотится — быстрее, быстрее. А с другой... С другой стороны, он даже рад. Потому что пока они едут — ничего страшного не случилось. Как тогда, в самолёте. Ничего не нужно решать, не нужно выслушивать людей, врачей, не нужно никого утешать, когда самому завыть хочется. И держится лишь потому, что недостоин показать: ему тоже плохо. Не хочется устраивать театральщину. Жизнь, как драму, он не рассматривал хотя бы оттого, что ни в одной драме актёры не умирают по-настоящему. От меланхоличного наблюдения за утренними серыми улочками столицы отвлекает тихо завибрировавший телефон. На секунду пронзает страх, что позвонил Вахтанг с действительно плохими новостями, но это напоминалка: позвонить Агатке. Обещал же! Память ни к чёрту, а ответственность новая требует бдить за всем. Вот и приноровился и такой функционал использовать. Точно, поставил же уже в самолёте сидя... Надо, да, позвонить. Наверняка переживает и интересуется, как долетел. Новых ухудшений у Андрея он сейчас не вынесет, но и Агата и не скажет же. Поэтому набирает почти без дрожи. Как ни тошно, а обманываться сейчас для него единственный способ выжить и сохранить треуголку, то есть отъезжающую крышу. Нет уж, Кащенко новую жертву из «Короля и Шута» не получит. Не сегодня. В душе на секунду взметается какая-то иррациональная надежда: а что если наоборот? Сообщит ему Нигровская не о том, что случилось чего плохого опять, бл*дь, а потому, что демонстрировавший перед этим выплывания Князь таки продолжил этот процесс, и теперь хоть что-то в сумасшедшем мире налаживается, а? Не только же дерьму обязательно случаться! Тихий, но совершенно точно не горький или панический голос Агаты — он сам доложился, что прилетел, знал, что волнуется, — лишь немного утешает. У них всё хорошо, всё по-прежнему. И, наверное, это благо, не дающее совсем слететь с колёс. И хотя Миша чувствует, что тихий голос Нигровской чуточку дрожит, но не придаёт этому особого значения. Потому что нет там отчаяния или боли жуткой — не сумела бы та скрыть так хорошо, случись что действительно паршивое. Нет. Бодрый голос, куда бодрее, чем мог бы быть в текущих скотских реалиях. У него у самого голос, наверное, того... По меньшей мере странный. А Агата — женщина, пусть и сильная, но на которую свалилось много, а теперь ещё и он со своей бедой. Странно было бы, если бы она звучала так, словно радуется жизни. Мише физически становится лучше, когда он слышит, что по крайней мере у Княже всё так же. Нужно знать, что хотя бы там есть некий островок спокойствия. Ну почти. Ему не разорваться, никак. Если ещё и Андро станет хуже — останется только лечь вот прям тут, на дороге, и помереть, подвывая по-волчьи, какой он не вывозящий всё это. И плевать, что в нём разочаруются все: мусик, отец, парни, их семейства, Агатик и армия фанатов, которые хоть и грызли ему кости за Андрея, но всё же пополнить ряды узников психбольницы не желали. А коли так, то ноги в руки и вперёд, узнавать, что на самом деле сейчас с его братом и группой. Миша видит на парковке три сгрудившихся массивных силуэта, и сердце пропускает удар. Кажется, совместный п*здец объединяет. Вон как дружно пережидают Вахтанг, Дима и Сашка.

* * *

Расцепились с Андреем они нескоро и ненадолго. По-настоящему — так только наутро, когда пришёл столь удачно вызванный ей накануне совсем на другое Иваныч. Тот, конечно, удивился, но сработал профессионально, так что немного отлегло и у самой Нигровской, и — это было заметно — у Андрея. Но то было утром. А вот вечером, когда её столь внезапно поймали в кольцо тёплых рук... Она почувствовала, что захлёбывается эмоциями. Сначала по мозгам ударило надеждой, потом горем, а потом вот нечаянная уже радость, что смотрела на неё виновато-любящими синими глазами. Не стеклянными, не туманными, не сквозь, а на неё! Конечно, Агата не смогла никак отпустить. Судорожно цеплялась, краем сознания понимая, что надо делать — да, пожалуй, самое подходящее время. Надо позвонить врачу (короткий взгляд на тёмную улицу убедил отложить это до утра, а то и вовсе до вердикта уже вызванного Иваныча! Можно было, конечно, обнаглеть и дёрнуть Витю — тот бы дёрнулся, но... Зачем? При всей благодарности к пареньку, однако мужа она сейчас доверит после столь чудесного пробуждения только специалисту!) надо, наверное, усадить куда-то Андрея — рухнет ещё от потрясения. Его и так пошатывало. Или она сама рухнет, да. Не исключала и такой возможности. Сама как пьяная пошатывалась, мысленно проставляя себе плюсик, что оставила Алису у матери. Но физически не могла ничего делать: казалось, стоит убрать руки от Андрея и всё — его внезапное пробуждение (да, пробуждение!), его тёплые руки и губы — всё это останется где-то далеко. Рассыплется, как карточный домик, как дымка наваждения чудесного. А она проснётся и опять окажется в реальности безысходности. Где следователи грузят на экспертизу разбитый лайнер, Мишка летит с больным, мать его, сердцем и огромным чувством вины в наполненную неизвестностью прожорливую пасть новых потерь... Где Андрей всё так же безучастно и тихо слоняется по комнатам, видя какую-то свою действительность, не замечая ни жены, ни дочки. Ни творящегося пиздеца. И, как бы ни упрекала себя Агата, потому что в реальности здесь и сейчас тоже были сломанные судьбы, рухнувший самолёт, Миша с разорванным сердцем, умирающие или уже умершие не совсем же чужие люди, но тут с ней было главное. Её Князь. Её Андрей. Настоящий, а не кукла с человеческим лицом. И да — он не совсем в порядке, всё ещё безмолвный, но вовсе не манекен безвольный. У него явно какая-то хрень с голосом — прав был Мишка, догадался — не может говорить. Почти — сиплые отдельные звуки и слова прорывались. Утром надо звонить лору, фониатру... Да кому угодно! Связки не психика, она нервно смеётся, их поправить легче, да? После всего того, что они пережили? Только вот и насчёт менталочки... Сомнения остаются. Да, Андрей по сравнению с тем, что было — это чудо какое-то. Вполне узнаваем и адекватен, но такие вещи явно бесследно не проходит. И как знать, что там у него осталось. Может, не обезврежен ещё механизм самоуничтожения, который тот запустил в 2012. Как знать — Агате, например, очень страшно узнать. Но зарывать голову в песок страусом она больше не может. Ну никак. Поэтому Иваныч — необходим. Как и знание, что снова... Не навредят, не спугнут только снова вышедшего к ним Андрея. И где удержать этот баланс между тем, что безумно страшно — вдруг снова перестанет нормально питаться, начнёт править себя бритвочками и искать платформу, мосты, в общем-то, скалу — и что Князева снова у неё из рук вырвут и залечат! Страшно! Как и то, что заподозри он о происходящем в голове — снова сбежит в свои чудные миры... Оставив одну разгребать весь этот ужас... Впрочем, пока, в противовес сомнениям, Андрей прижимал её сильно, надёжно и давал опереться. Смотрел с виной... Может, и правда образуется? Не об этом ли шансе с Мишей просили?! Об этом. И это главное. Рискнул и преодолел себя, вырвался из наверняка счастливых миров в полный пиздец, чтобы поддержать... И за это точно нужно поблагодарить. Это, видимо, и заставило её всё же стряхнуть оцепенение и осторожно выпутаться из рук Андрея. — Родной, — она аккуратно отвела его и усадила на кровать. Многое хотелось сказать, но прежде всего вырвалось одно: — Спасибо! В этом слове было всё сразу: и спасибо за возвращение, и спасибо за самого себя... Агата вспомнилось, как Андрей уже к ней... К ним возвращался — тогда, когда ушла вместе с Алиской, вспыхнув от вечного возвращения к Горшку. Тогда не верила, что и правда готов выбрать их, а не своего... Друга, да. Назвать их дружбу просто обычной, язык не поворачивался. Эти души были слишком крепко связаны. Теперь она это ясно видела, так же как и чувствовала: он и правда вернулся сейчас именно к ней. И не придётся выбирать между ней и Мишкой — такого выбора изначально не должно было стоять. И сейчас надо было сделать всё, чтобы Андрей больше не сомневался в этом. Как и в том, что родные люди не будут больше его ломать, рвать на части, подстраивать под себя, а окажут поддержку и покажут, наконец, что любят. Но не менее важно сейчас было позаботиться и об остальном. Выпустить Князева из поля зрения побоялась. Села рядом, коленкой касаясь его, да чуть дрожа сообщила, что ей надо маме позвонить срочно, а потом она вся его. Потому что, если бы не сказала, а усадила, как прежде, как собачонку ждать — это было бы привычно. И страшно. Дико! Он ведь очнулся. Поэтому дождалась кивка и занялась делом: пока не слишком поздно — звонок маме. пусть придержит Алисика подольше. А то приведёт с утра... А там и неизвестно: вдруг развеется всё полуночным наваждением, и это просветление, выплывание временным было? Нет уж, такие качели точно не для доченьки их. А вот с мамой поделиться надо было. Голос дрожал, сердце заполошно колотилось в районе горла... Не сразу заметила, как Андрей снова её обнял, на этот раз лишь слегка, привлекая к себе, давая спокойно держать телефон у уха, опираясь острой спиной о его бок. И сразу как-то поспокойнее стало. Напомнила она себе, что у мужа с голосом проблемы, а не со слухом... Так что поговорила коротко и по делу, хоть и эмоционально — не без этого. Да уж, надо потерпеть... Если не развеется чудо это, если Иваныч даст добро, то можно будет после обеда и позвать... Но не утром и не сейчас. Как бы ни хотелось увидеть счастливые глазёнки дочери, когда папа сможет её обнять, но всё-таки это может и напугать Элисон. Агата вздрогнула, снова вспоминая реакцию Дианы. Тут, конечно, ситуация, вроде как, обратная... Но голос... Голос путал карты, делая радость от возвращения неполной. Надо и с Иванычем посоветоваться — не ударит ли ещё и по самому Князеву, ага. Хотя куда там — тот уже внимательно уши развесил, явно не прочь был и сейчас мелкую увидать. Да уж, здесь скрывать, конечно, не сможет долго, что уж там, да и не хочет... Просто... Надо Лисёнка как-то подготовить, как-то объяснить. Заодно почему у папы голоса нет. Ну тут-то проще. Разговор с мамой, к счастью, и правда вышел недолгим — она у неё понимающая, было понятно, как обрадовала и взволновала её новость, но мамочка всегда действовала сперва головой. Ещё и Агату успокаивала, вместе с мерно гладящей её по спине рукой Андрея. Мама крепко выручила, заверив, что сама расскажет Алиске завтра утром. Подготовит и всё такое. Выдохнула тут не только Агата, но и утянувший её на кровать явно снова дорвавшийся Андрей, чьи глаза блестели в темноте непривычно ярко и живо, да. Агата словила себя на мысли, что пока очень рядом у одних горе, она сама неприлично счастлива и никак не может наглядеться и надержаться. И что ей нисколечко за это не стыдно. По-хорошему, разделить бы эту радость с Мишей, но... Поколебавшись, больше никуда выползать из кровати сегодня Нигровская не стала (хоть, возможно, и следовало: накормить Андрея и себя, да и колёса прописанные выдать, но не смогла заставить нарушить такое долгожданное и хрупкое счастье, когда больше вроде ничего и не надо было — мир сузился до живых и любящих глаз напротив), как и звонить или писать Мише пока не стала. Да и бессмысленно это: он сейчас в аэропорте. Ждёт, когда разрешат посадку. Рейсы в столичном направлении, понятно дело, отложили, распихав прилёты-отлёты по оставшимся аэродромам. Задержки неизбежны. Может, уже летит, может, только садится или ещё ждёт... В последнем случае позвонить и обрадовать означает поставить перед выбором: успеть смотаться до Купчино, повидать очнувшегося Князя в ущерб, возможно, через пять минут объявленной посадки и дожидающегося в тяжёлом состоянии брата. Ну не считала Агата себя вправе вклиниваться со столь внезапным счастьем в водоворот боли. А ну как именно хорошие новости и добьют сердце больное? А если тот в самолёте, то, значит, телефон выключен. А писать... Ну как напишешь в смс, что лучший друг неожиданно вернулся из мира грёз или ещё откуда-то оттуда? В двух словах и не расскажешь, да и нет этих слов. Так что лучше уж дождаться звонка — Миша обещал позвонить, как приземлится. А там, быть может, и слова появятся. Или план какой созреет, который не мешало бы обсудить с самим виновником произошедшего. Благо впервые за эти месяцы может! Нельзя продолжать жить, как раньше, повелевать куклой Князевской: оделся-разделся, умылся, покушал, колёса принял, на балконе проветрился — никак нельзя! И хотя преодолеть дурную привычку и не скомандовать оказалось не так уж и просто, но как же чертовски приятно... Сегодня режим летит ко всем чертям. И залезшая к ним тихонечко в постель, чуть ли не на подушку, и уткнувшаяся Князеву в шею с обратной от Агаты стороны Рина, только это подтверждает. Сегодня можно. Засыпать она боится. Как и отвести взгляд от Андрея или руки убрать. Тот тоже держит. Крепко и вовсе не безвольно. Так, несколько успокоенная, закрывает глаза... Чувствует руки и сама ногу для верности закинула... У Князева же даже дыхание как будто изменилось. Осмысленнее, обдумывающее стало... Знать бы, что ещё в головушке его творится... Да только для этого надо или за ручкой и бумагой смотаться, или телефон свой дать — пусть в заметках пишет. Но для этого двигаться надо. Агате же хорошо здесь и сейчас. В этом моменте она и хочет остаться, молясь, чтоб дальше было лучше, а не хуже. Ради этого она готова всё преодолеть. Чтобы было у них светлое завтра. Так и засыпает, проваливаясь в сон лишь после того как дыхание Князя выровнялось до сопения безмятежного. Завтра покажет... Ранним утром её разбудил Мишка. Сели, ехали в больницу. Агата так и не выпуталась из объятий всё ещё спящего (она проверяла — глаза закрыты) Андрея. Коротко и тихо поговорили. Не рискнула сообщить, помня и вчерашние соображения и то, что к утру всё может растаять, будто и не бывало. Так и пролежала потом с ним в обнимку, отложив телефон, будучи не в силах расцепиться... Если даже Андрей снова занырнул, то хоть подольше продлить иллюзию присутствия... Но проснувшийся где-то через полчаса, показавшиеся вечностью, Князев (как он от звонка это не сделал? Странно и пугающе! Хоть Агата и понижала голос, и трубку сняла быстро, но успела натерпеться страху и сомнений!) посмотрел на неё вопросительно, и она счастливо улыбнулась.

* * *

Тик-так, тик-так... Миша, кажется, слышит звук часов. Они на стене напротив. Электронные, но... Стучит и стучит у него маятником Биг Бена клятого в голове назойливо. Может, Лёшкину жизнь отмеряет. Может — собственную, Мишкину. В больнице пахнет неприятно. Дезинфекцией. От запахов этих хочется курить, и сильно. Но нельзя: обещал Мусику и Агатке, что больше ни-ни. А он и так уже слишком много обещаний в этой жизни нарушил, слишком много дров, да и не только дров наломал, столько боли принёс... Хотелось свернуться калачиком где-нибудь у мамы на коленях да так там и остаться. Но и это сейчас невозможно. Мама сейчас совсем не им обеспокоена. Вспомнилось снова лицо Лёхи, когда тот в прошлом году пьяненький к нему заявился. Обижен был, не обвинял даже: констатировал. Родители только тебя и видят... Ну вот, возможно, впервые всё не так, как рассказывал тогда их ворон печальный, но вряд ли сам он тому рад оказался. Вряд ли... Мишка сжал кулаки, напоминая себе: Держаться, держаться. Их Северный флот ещё поплывёт... Сердце обжигает болью. Яшка, блин, и сказать-то нечего. Не смог, даже не дождался. По телефону Вахтанг не сообщил, а вот как зарулили к тем троим, так и обрушил приговором коротким. К горечи примешивается обида: ну как же так? В больничку они с Аллочкой и другими приехали поздно. Не слишком, чтобы узнать: Лёха держится, пусть и сложно всё. Даже врачи отмалчиваются, не стремясь хоть как-то успокоить. Но он жив, ещё... Мишка поправляется: жив и будет жить. Ему надо верить. Иначе совсем *бнется. И никакому стоящему рядом Лосю себя поймать не даст. А вот с Яхой поздно — беда. Хотя нет, не то слово. Беда — это можно что-то исправить. А здесь бездна. Бесконечная. Нет человека. Есть тело в морге. Есть жена Яшкина... Ну, ладно, девушка, но всё же. Есть родители — много родителей. И Яшкины, и свои. Яшкины здесь. Приехали. Каким-то образом ещё и их машину опередили, хотя одним рейсом летели. Мамы Егорыча пока не видать, но всё это надламывает. Миха мечется, пытается сделать хоть что-то. Быть полезным, а не срочным столбом, каким. Но правда в том, что проку оказалось больше от тех, кто давно уже здесь варится. Вон Сашка помогает с размещением всех приехавших. Спокойно договаривается и развозит по местам дислокации. Москвич почти стал, м-да. И вообще, довольно уверенно во всём этом лавирует. Говорили, что и там... Ну, на посадке хорошо себя проявил. Но это Мишка краем уха слышит. Всё внутри ноет. Это он там быть должен был. Или спасать-помогать, или лежать вместо Лёхи сейчас в реанимации. Да. Но вышло всё не так. Включился поздно, пока тут уже, можно сказать, отлажено всё было. Вахтанг — центр всего. Замкнул их дела на себе, помогали и все менеджеры, и вот довольные помощники в виде Сашки и Димы. Последний тоже, как пошёптывались, проявил себя молодцом — надо Княже спасибо сказать, кстати, потом: мирового мужика им в группу привёл. И теперь вот темпа не сбавлял. Неожиданно взял на себя функцию кормления всех страждущих в больничных коридорах. На полном серьёзе ездил и откуда-то целые сумки с контейнерами горячей и, кажется, даже вкусной еды привозил — Миха сейчас от нервяка сказать наверняка не мог. Но факт оставался фактом. При деле парни были. А он... Тоже хотел, вот и попросил Вахтанга чем-нибудь и его загрузить, чтобы поменьше мрачного в голове крутилось, при деле быть отчаянно хотел, понимаете! К счастью, директор их ведёт себя как друг и находит ему занятие. Страшное, но нужное. Весте с Вахтангом договаривается о похоронах, точнее, о перевозке ещё одного тела — как ужасно звучит — в Петербург. А как иначе? Не оставлять же их здесь, на ставшей внезапно такой неуютной московской земле. В жизни бы не признался, но, вероятно, все эти действия нужны были больше самому Мише — так хоть подобие полезности и искупления вины появляется. Удивительно, но времени вагон откуда-то образовался. От прессы отбивался один Махарадзе, никому не доверил, но оно и понятно. Миша бы сейчас что спизданул. И на бестактный вопрос, которым пытались прошибить Вахтанга: «Не считает ли он, что группе воздалось за то, что та довела Андрея Князева?» — наверняка отвечал бы нецензурно. Додумались тоже спросить, бл*дь. Если кто и виноват, так это Горшок, но его, ё-мое, в самолёте как раз и не было. Ошиблась, стало быть, канцелярия! В общем, хорошо, что не пускали их общаться с прессой. Очень хорошо. Что, впрочем, тем не мешало наживаться на трагедии и строчить жёлтые статейки. Которые сам Горшок не читал — боялся, что сорвётся и пойдёт общаться, но их активно обсуждали остальные. Да уж... Из не совсем бесполезного и беспросветного... Ходил он и к Пору — тот, конечно, вне опасности. Уже хорошо. Но состояние старого друга не понравилось. Проблемы с лёгкими. Врачи заверяют: состояние стабильное, средней тяжести, но Миша-то знает, что иногда судьба выдаёт совершенно неожиданные карты. Вон и полностью здоровые люди внезапно, без всяких причин, уходят за роковую черту. Поэтому регулярно заглядывает и к Сашке, стараясь не пропустить момент. И заодно попытаться вывести из странного тоскливого состояния — кроме лёгких имеется ещё и совершенно чудовищный перелом руки. Нужна операция. Непростая, как передала смурная совершено Юлька. И... Даже при успешном исходе сего мероприятия никто, бл*дь, в этом передовом центре не берётся гарантировать, что рука будет полностью функционировать. А значит... Возможно, Пор не сможет больше играть. И — самое страшное — врачи умудрились это сказануть при бодрствующем, мать их докторскую, Поре. На что они рассчитывали? Что тот радостно запляшет от таких перспектив? Скажет, будто давно такого хотел? Устал стучать, спасибо, что живой, ага. Очерствелые идиоты, даже если профи. Реальную картину они описывают, обнадёживать не хотели, чтобы потом не было разочарований. У, суки! Иначе и не скажешь. Мишка хоть и не барабанщик, но, окажись у него сейчас палочки в руках, постучал бы светилам — может и обнаружил бы искры не только разума, но и человеческого участия. Но сказанного не воротишь, и Пор замкнулся. Ушёл в себя, глубоко... Не так, как Андро, по счастью, но тоже страшно. Миха, недолго думая, решил притащить психолога, самого лучшего, за любые, бл*дь, деньги. Потому что сами они не вытянут. А специалистам с некоторых пор Миша доверял больше. Жаль, что тут не было своего Иваныча... Да, предубеждение перед московскими лечилами из Кащенко сохранялось, но всё же... Не могут же все быть профанами? И потом, психологи — это же другое... Да и случай у Пора другой. Авось помогут. На безрыбье и рак, как говорится, рыба. И эти небольшие, в общем-то, пособнические дела, доверенные ему Вахтангом (потому что за эти полгода Горшок смог явить себя более ответственным, чем раньше, товарищем, да!) заставляющие побегать, поругаться, найти, позвонить, оплатить, отвлекают. На время. А потом и они тоже заканчиваются. И остаётся только бессмысленно торчать в коридоре, подпирая стенку. Вахтанг, Лось и Дима напротив, сидят молча в коридоре, с телефонами в руках. Иногда Дима как-то пытается разряжать атмосферу, иногда отлучается и добывает не только горячее питание, но и горячие напитки. Никакого алкоголя, но чай и кофе бодрят немного, да и согревают тоже. Отчего-то несмотря на июль холодно. Будто души заиндевели. Лось иногда негромко с Вахтангом насчёт публикаций переговаривается. Возмущается. Искренне, кажется, ещё немного и бодаться пойдёт. Хотя рогов-то нет... Только прозвище из старой счастливой жизни. Вот так время и тянется вязкой жвачкой, иногда перемежаемое рыданиями одной из причастных ко всей этой трагедии женщин. Всем им неуютно. Женские слёзы Мишка так и не научился выносить, хотя Агатка опыт и дала, но... Тяжко это всё. Телефоны, кажется, разрядились давно. Но то ли им всё равно, то ли просто сил встать нет. Скорее всего, и то и другое — рассказали потом в передышке вкратце, сухо, как вытаскивали всех из начавшего гореть самолёта. Сами все в синяках и ссадинах. Повезло лишь немного — места удачные были. Вот Лёшке, Пору, и особенно Яшке с Егорычем так не свезло. Казалось бы, всего лишь места... Кто на них особо внимание обращает? Мише вот со всей той канителью сначала было важно подальше от Андрея в салоне оказаться, потом наоборот — поближе... А в остальном — хоть у толчка посадите. Не сахарный, не развалится от ароматов. Да уж... А тут вон как получилось. Три богатыря их крепко так пригодились всему отсеку. Там аварийный выход рядом был... Ну и получилось всё. Как там умные люди говорят? В момент шоковой ситуации происходит выброс адреналина, ага? Ну видно так, вот и сработали друзья как герои. Хотя почему как? Герои и есть... Если б не они — у Лёхи, Пора и некоторых других пассажиров шансов вообще могло и не быть... По гроб жизни им Миха обязан. А вот после, когда ситуация отпускает, адреналин уходит и человек может впасть в ступор, почти ничего не чувствуя. Вот и три богатыря их, очевидно, сейчас в таком состоянии. Порешали всё срочное и важное, и накрыло немного. Ну кроме Димки — он поживее прочих выглядит. Шевелится иногда, в тонусе держится. Иногда и Мишу расшевеливает, трясёт, передаёт, что Алла его звала. Удивительно даже. А Вахтанг с Лосем просто сидят внешне спокойные, глаза в погасшие экраны пялят. Миша невольно завидует, хоть это и глупо: он так не может. Если хотя бы сядет — завоет, кажется, как собака: низко-низко на одной ноте. Так тоже нельзя. И так уже косятся, как на психа придурочного, что, мол, бегает, дёргает всех, работать спецам не даёт... Зазвонивший в очередной раз телефон прервал разом хоровод нестройных мыслей: — Да, — рявкнул Миша в трубку, сразу же сменив тон, едва расслышав собеседника, — Мам, ну нет! Ну куда вы? Тут непонятно ещё... Мама! Мусь, оставайтесь дома. Билеты сдать можно... В смысле? Какой аэропорт? Какая посадка, мама, дай папе трубку! Нет... Ладно, блин, встречу! Встречу, я сказал! Миша раздражённо отключился. Отмерший Лось внезапно поднял на него укоряющий взгляд, мгновенно остужая. — Это же родители. — тихо сказал Сашка. — Им надо быть рядом, если... Недоговорил — спасибо ему за это. Мишке больше всего хотелось спрятаться сейчас от всего на свете. В том числе и от этого страшного слова. По отношению к Лёшке. Выругавшись про себя, написал короткую смску маме, с просьбой прислать номер рейса и время. И с извинениями. Лучше бы, конечно, перезвонить, но вот так как-то проще. Чего воздух сотрясать. Сожалениями своими он брату не поможет. Миша снова прислонился к стене, закрыв глаза. Воздух в лёгких кончился вместе с силами, а боль души, видимо, передавалась в тело — в центре груди предательски ныло. А может, это сердце — Мише, правда, сейчас на всё это было глубоко пофиг. Если что... Он оглянулся, дёргая по-собачьи носом химозный запах — он, бл*дь, в больничке!

* * *

Агата пыталась — да-да, честно пыталась не нервничать и не мешать, пока Иваныч общался с Андреем. Но то ли ситуация последних дней всё обострила, то ли просто на грани была выдержка, только она мялась, переминалась с ноги на ногу в дверях, чувствуя, что не способна далеко отойти от комнаты. Если это мешало доку или Андрею — они не показывали ей. Однако Агате всё равно было страшно неудобно. И просто страшно. Вот скажет сейчас Иваныч, что всё произошедшее — признак ухудшения. Ну а почему нет? В голове вилась-билась мысль, что, дескать, говорят же: перед смертью безнадёжно больной человек вдруг в сознание приходит, все радуются, а через сутки или меньше он и уходит. Насовсем. Туда, куда живым вход воспрещён. Вдруг и у Андрея так? Скатится после просветления в такую тёмную глубину, что ни достать, ни докричаться не смогут. Потому-то и нервничала. Эйфория ночи, когда она вновь ощутила объятия своего любимого, пусть и подрагивающие, но внушающие ощущение уверенности, прошла. Подёрнулась дымкой сна. Хорошо, что мама ждёт отмашки с Алисой. Сейчас в своих бы мыслях разобраться. И не сгрызть от нервов ногти. Она ведь не Дракайна какая, но даже в том диком сне проблемы вспышкой пламени не решались. Иллюзия контроля над собственными эмоциями рушилась, пока муж говорил с психиатром. Ну как говорил — Нигровская опасалась отдать ему телефон и планшет — телефон Князя был отключён слишком долго, и его появление в сети могли заметить, а лишнее внимание им сейчас было ни к чему. Что до планшета — там на оповещение об абоненте в сети рассчитывать не приходилось, но оживали другие опасности. Например, открыть всю ту тёмную бездну, раскинувшуюся в сети. Травлю Миши, сломанные копья разделившихся на два лагеря фанатов, которые были закопаны под страшными видео с моста и приёмника психбольницы. И не только там. Прожорливая бездна имелась и в свежих ветках на форумах, которые она ещё и сама не смотрела. Тех, что разверзлись после жёсткой посадки. Агате было страшно. Андрей... Он знал... Уже знал о Егорыче. Видимо, подслушал краем уха, пока был не совсем с ними. Знал он и о роли Мишки в последние месяцы — всё знал. Не в полной бессознанке, оказывается, был. Как в некоторых откровениях вышедших из комы — до него долетали отдельные разговоры. Агата не спрашивала, как именно он к ним вернулся. Малодушно решила столь скользкой темы коснуться позже. Когда всё перестанет казаться таким зыбким и призрачным. Когда почва станет твёрже, а Андрей... обретёт голос. Такие вещи письменно передать будет нелегко. Вот опасалась она. И не зря ведь. Кто знает, вдруг станет спусковым крючком нового витка безумия. К счастью, Андрей не протестовал и вернуть гаджеты не стремился. Спокойно позавтракали. Впервые за очень долгое время Нигровская подала ему не псевдогрузинское «ешь-чё-дали», а что Князев сам заказал. Сходив до комнаты Элисон и выудив там магнитную досточку со стилусом, на которой и вывел: глазунью с беконом. Не самое полезное блюдо, но как же рада была Агата увидеть его! Он по первости и сам даже порывался что-то приготовить, да только, увидев её чуть нервную реакцию, очень быстро отвёл руки от шкафчика, где прятались ножи... Признаться, ей было немного стыдно за эту вспышку, но ничего поделать с собой не могла. Вот с помощью такой штукенции он и общался сейчас с доктором. А до этого с самой Агатой. Насчёт Мишки. Пришлось обсудить: говорить или нет. Во-первых, она сообщила мужу, что Горшочек благополучно приземлился и теперь ехал в больницу к парням и брату. Что он не один — рядом Алла. И вскоре за ним проследит Вахтанг, — уж ему-то доверять точно можно... И Мишке надо верить! Ведь тот и правда изменился. Но, кажется, Андрею и не нужно было это говорить: он будто и сам всё это знал. И легко соглашался. Кивал. Но не болванчиком каким, иначе бы Агату второй раз с прошедшей ночи и накрыло. А так, живенько. Ещё и ухитрялся, видимо, чтобы приободрить, не только словами записать, но и рисуночками какими, будто бы ммс-функцию ему включили. Странно, но этим он её успокоил. Приободрил — так точно. А про Мишу... Честно призналась, что побоялась его взволновать и отвлечь новостью о внезапном пробуждении. Всё как на духу выложила и про то, что не захотела рвать на части, и вообще... Но, дескать, если Андрей захочет — она устроит им созвон в скайпе, там Андрей сможет с ноутбука набирать сообщения и одновременно видеть и слышать Мишку. Но тот покачал головой. И написал лаконичное: «Подождём. Ты права». Стало легче. Теперь она предавала только доверие Мишки. Ради его же блага. Но хотя бы не манипулировала, не решала за Князя. И уже одно это перевешивало. Целесообразность собственных действий и поддержка Андрея. Агата почти успокоилась. Они позавтракали почти как раньше. Перед этим Князь впервые за это время деловито пошарил по шкафам, сам выбирая, что ему, бл*дь, надеть! О да, сам, хоть они и изменили ему гардероб, оставив там в основном спортивные кофты с длинными рукавами. Уже от одного этого сердце грелось. Причесался перед приходом доктора, чуть нервничая, тоже сам — не как собачонка на её коленях, приласкавшись. А нормально! Длину волос никак не откомментировал, как и чёрную резиночку, которую расплёл, зачесал и тут же перетянул назад. Но не равнодушно всё это сделал, а так подмигнул отражению. Честно, на фоне самолёта опасалась Нигровская, что утром проснётся — и депрессия... Но нет, держался Андрей. И даже все с опаской выложенные перед ним таблетки выпил. Ну вот, всё хорошо вроде было, а на беседе этих двоих её снова немножечко накрыло. Пришлось жертвовать ногтями, чтобы зубы не стучали, и тихонько выглядывать, спрятавшись за дверным проёмом. Чувствуя её нервозность, Рина легла Агате в ноги. Но Нигровская это не скоро заметила. У неё в голове заевшей записью крутилось: только бы не сказал, что нужна новая госпитализация в дурку, только не психбольница, только не... Но, кажется, по отдельным замечаниям, которые она своим лихорадочным сознанием улавливала, дело о дурке всё же не шло. Да и потом, когда Иваныч оглянулся, глазами поманив к ним, не прозвучало самого худшего. — Ну что здесь скажешь? — впрочем, слова тоже были хоть и оптимистично сказанные, но явно не свидетельствовали о полном и внезапном чудесном выздоровлении. Чай, не в сказке живём. — Скажу прямо, эффект резкий и необычный. — Неожиданно, м-да. Даже вон для всего, казалось, повидавшего за сорок лет психиатрической практики профессора. Воистину особенная головушка у мужа её, ничего не скажешь! Агата нервно улыбнулась, пока док продолжал говорить: — И для полной уверенности, что всё идёт, как надо, надо бы обследование провести. Не дома, — пригвоздил их Иваныч, а после уже, прекрасно зная реакцию Нигровской, добавил: — Комиссия желательна, а привезти её сюда крайне дорого и хлопотно — раз, два — вне больничных стен это юридической силы иметь не будет. Три — вам нужны специалисты и не психиатрического профиля. Можно всё это совместить. Скорейшее положительное разрешение проблемы со связками и психологически благоприятно сказаться должно. Так что думайте... Могу договориться о госпитализации. Может, и на завтра удастся местечко отыскать. Последние слова док подчеркнул, кажется. У Агаты внутри холодок аж пробежал — живо вспомнились красноватые с оттенками боли стены Кащенко. Скорее всего, Андрею тоже — поник весь. — Хотелось бы обойтись без этого, — не раздумывая, Агата бросилась на защиту интересов родного человека. — Хватит с нас клиник государственных. — Да упаси, боже, — Иваныч выразительно приподнял брови, не так как Андрей, виртуозно, но тоже весьма характерно. Аж Князев невольно оживился на это движение, лицом дёрнул. Фактурный тип его лечащий, несомненно. Наверняка потом в рисунках появится. Не сможет Князев пройти мимо — знает его Нигровская. И это хорошо, а то им за эти месяцы порядком надоели бесконечные прорисовывания и уничтожения шутов. Разнообразие! Очень нужное! — Кто говорит о государственных больничках? Случай Андрея Сергеевича, безусловно, непростой, однако интересный и вполне может обойтись обследованием в многопрофильной частной клинике, которой и я доверяю, и вы, надеюсь, сможете. Где непосредственно я имею возможность консультировать, лечить и могу от души рекомендовать. Да и консультации там отоларинголога и фониатра, как и лечение дальнейшее, будет удобней провести. Там и хирургия есть своя. Меньше беготни и, как следствие, возможной огласки. Недёшево там, разумеется, но и покой тоже важен, — со значением проговорил док. — Андрей? — Агата подошла и села рядом с уже не таким поникшим мужем. Понимала она, что решать юридически ей. Пока эта самая упомянутая комиссия в суд не направит вполне определённые бумаги с экспертизой, но не спросить не могла. Хотя сама уже и склонялась послушать Иваныча. — Ты как? Как считаешь... Она замялась, не зная, что сказать, спросить. Ты согласен поехать снова в больничку? Не психушку, конечно, но со спецами вполне определёнными. И перспективами, коли те там чего углядят, тоже, соответствующими. Звучит глупо, даже без учёта опыта Князева в оной. Или сказать, что это для его же блага? Полная дурь получается. Тяжко вздохнула. Какими словами убедить Андрея? Да и надо ли это? Агата потерялась и в мыслях, и в словах. И вместо уговоров вырвалось совсем другое: — Я буду рядом! — горячо обожгло губы. Андрей поднял взгляд, Агата уцепилась за этот контакт, вкладывая туда охватившие её внезапно чувства. Уверенность — вот, что ей не хватало, а теперь надо было ей и с Князем поделиться. — Не оставлю. Буду каждый день приезжать! Ты не останешься один, я буду. Будем вместе — как и должно было изначально быть... Прости, — внезапно порвалось у неё. — Прости, что тогда ушла, — давнее накопившееся смыло тщательно выстраиваемую защитную стену. И вот уже Андрей её обнимает, а Нигровская шипит раскалённым маслом на сковороде, отчаянно стараясь не забулькать от слёз. Не нужна им здесь лишняя сырость. И так-то климат очень влажный. И не смущало её ни присутствие Иваныча, ни возможность, что и в частной клинике посещения будут ограничены. Плевать, что подумают другие люди. Плевать на порядки: она действительно пробьётся любыми способами к Андрею. Не бросит. Ни сейчас и никогда. Больше нет. Может, тот и простил — вон как сжимает в замок её спину, но сама Нигровская сделает это ещё не скоро. Примерно тогда, когда всё это будет позади, и больничный запах выветрится с их кожи. Раз и навсегда. И сделают они это вместе. Она чуть отстранилась. Ответа-то пока своё неистовое признание не получила. Вообще неизвестно, что именно на этот выпад повлияло, возможно, что это самое, откуда-то взявшееся истовое чувство — решительность и желание защитить любой ценой. Хотя почему откуда-то взявшееся? Разве не знала это подсознательно всегда? Однако за убеждениями, за привычкой видеть в мужчине — в Андрее особенно — силу, надёжность, расслабилась, что ли... И только когда беда накрыла их всех, вспомнила, что любовь — это не за мужем стоять. Любовь — это союз, сила которого в равномерном, обоюдном стремлении. В общем, для Агаты было неудивительно лишь то, что Андрей, посмотрев ей в глаза и, видимо, что-то в них, увидев, соотнеся это с услышанным, кивнул. Простое движение, но оно и согласие обозначало с планом, предложенным Иванычем, и какой-то уровень доверия между ними создало. Новый. Или, быть может, зашивая порвавшийся прежде старый. Стежок за стежком. И в сравнении с этим всё, что было дальше — формальности, обсуждение вопросов с Иванычем, было важным, но не настолько. А против посещений ничего в политике той клиники не было, как и в убеждениях самого доктора: наоборот, считал, что всяческая поддержка и родственное участие в этом случае будет чуть ли не главным фактором. Так, после нескольких звонков, договорились на госпитализацию на следующий день — в конце концов, даже в частной клинике нужно найти палату (хорошо, была отдельная! Про деньги Агата мысленно сказала спасибо предусмотрительности мужа — его счета и записи всё ещё держали их на плаву, как и финансовые ручейки от Мишки), анализы сдать и всякое такое. И так уже экстренно, при содействии прямом Иваныча получилось только. Ну что ж, тоже показатель, что не какая-то там шарашкина контора. Как и то, что в той клинике действительно его слова имели вес — вон как резво пошли на встречу. Это внушало доверие. На нём-то, чай, всё теперь и зиждилось. Доверие друг к другу. К медикам. К семье вот... Мама не подвела, как всегда. Очень тёплой встреча Алисы с отцом получилась. Агата даже взревновала чуточку. Так хорошо те заново спелись. Не оторвать — да и нет нужды. Князев предельно аккуратен, предупредителен и адекватен был. Вон и мама её одобрительно и счастливо, чуть не плача, тихонечко за ними двумя наблюдала. А потом и вовсе решили довериться и уйти чаёвничать с мамой, негромко переговариваясь. Уже за месяцы эти наверняка осточертели эти забота и внимание Князеву немного... Надо чуточку самостоятельности дать. Показать, что доверяет дочку. Это важно. Об этом и Иваныч сегодня намекнул. Гиперопека может задушить, а тот и сам справлялся. В крайнем случае — услышат. Но пока слышали только счастливое щебетание Алиски. И когда они с Андреем легли спать в этот день, сердце у Агаты было почти спокойно. Почти — потому что впереди хоть и была некая определённость, но уж больно зыбкая. Да и несмотря на радость, на первостепенность происходящего — да-да, пусть и осудят, но происходящее с Андреем было важнее для Агаты, хотя бы потому, что тут она помочь могла — не могла не тревожиться о том, в чём сейчас была бессильна... Приоритет Андрея вовсе не означал, что не ёкало сердце о Мише. И о Лёше. И о... Яше. Да, она снова связывалась с Мишей, пока Князев увлечённо играл с дочкой. Горшенёв-то и сообщил. Вместе они помолчали. Снова сомнения закружили... Вот вроде про доверие рассуждала, а сама с Мишкой так поступает. Но не может же она так с Андреем поступить? Тот ведь подождать решил. Ну, результатов обследования. А там и говорить. А взвешивая на чашах весов последствия двух предательств, Нигровская всё ж таки промолчала. То первое, а не эмоциональное решение всё же верным было... И так-то она не нашла в себе сил новостями с Князевым поделиться. Что не один Егорыч, увы. Но утешала себя тем, что он и не спросил. А раз так, то и не такая уж она и бесчестная, наверное. Единственное, о чём спросили её в тот день оба — друг о друге, и единственное, о чём им двоим Нигровская не солгала, так это с ответом «держимся». Вот и надо было не подводить контору. И держаться. А уж брызжущего потом слюной на неё Мишку она как-нибудь переживёт. Пока так будет лучше. И Агата притёрлась сильнее к крепко обнимавшему её Андрею. Завтра госпитализация. Неизвестно, когда ещё так смогут. Поэтому она взяла и устроила нос между его шей и ключицей в уютной ямке. Хорошо... Неприлично хорошо на фоне всех бед, что штормом грозовым над группой «Король и Шут» нависли. Но Агате было плевать. И руку Андрея, которая бесстыдно скользнула уже, кажется, во сне на её бедро, Нигровская поправлять не стала. С таким-то подогревом ладонью, широкой и всё ещё сильной, засыпать было куда как приятнее и не так страшно, как в прошлую ночь. Слишком долгая лебединая песнь получалась. Да и, вроде как, Иваныч сказал, что откат маловероятен. Но не равен нулю... С этими мыслями и сама ножку на него забросила. Чтобы уж точно никто из-под бочка не выдрал её счастье лопоухое. В отличие от прошлой ночи спала Агата крепко-крепко. Даже чересчур. Потому хоть и показалось ей сквозь сон, что Андрей куда-то ноги навострил, но сделать ничего не смогла... Сон просто сковал по рукам и ногам. А потом и вовсе вроде на место всё вернулось. Только каким-то больно мягким и податливым Князев показался... Впрочем, когда проснулось, всё оказалось на своих местах. В объятиях Андрей. В меру мягкий, в меру тёплый и ответивший на её копошения недовольным взглядом: типа, чего разбудила, спи дальше и мне не мешай... Не послушаться Агата не могла: здоровый сон как и нервы — очень важно, пока будильник не прозвенел, можно продлить нежные мгновения, когда всё близко к слову «хорошо».

* * *

Ощущения были странными. И это мягко сказано. Всё ещё нет-нет да откуда-то из-за угла как запреследует его мысля: а что если всё то удивительное путешествие его не самого чистого разума просто чересчур богатая фантазия и, что там греха таить... Шиза! Да-да, вообще всё, включая и все те годы в родном мире. Шиза! Долгий-долгий сон этакого Вячеслава. Впрочем, сомнения эти таяли, стоило Андрею аккуратно припомнить, что тогда на «фоне» Агата с Мишкой шептались, что все его спортивно-финансовые прогнозы сбывались. А так как стать внезапно на ровном месте гадалкой Князев не мог, то это всё же давало какую-никакую уверенность. Реально всё было. И тот мир, и этот, и те, где он погостил. Вообще всё. Пожалуй, только он со своим довольно гибким и восприимчивым к разного рода нестандартному разумом и мог всё это принять. Не шиз Андрей Сергеевич Князев, по крайней мере, не такой, о каком наверняка часть фанатского движения думает. Тут он вздохнул. А ведь с этим тоже придётся столкнуться. Рано или поздно. Хотелось бы, конечно, попозже, чтобы хоть немного пообвыкнуть, чуть бронёй обрасти и решить... решить самые главные вопросы. Как сказал кто-то там мудрый: лучше тысячи врагов снаружи, чем один внутри. Вот внутри нужно было всё порешать. И в своём сердце всё до конца, и с самыми-самыми близкими. Тогда и выстоит. К тому же там и враги-то... Не то что ненастоящие, просто по сравнению с иными реальностями, например, с Дейни и Дагошей, смешные. Так что живы будем, не помрём. Вообще, опасаясь рецидива и того, что без нормального Князя в голове он не только себя погубит, но и Агату с Мишкой доведёт, настраивался Княже на позитивное, бл*дь, мышление. Только вот какое, сцуко, позитивно мышление, когда тут Егорыч — мёртв, Яша — тоже, Лёха — под вопросом, Пор — не на краю, но близко. Всё это очень-очень сильно заставляло бровь дёргаться, а позитивное мышление скукоживаться под давлением этой переплетённой горе-портными реальности. Нет, конечно, Андрей понимал, что легко не будет. Вроде как, и самое страшное уже случилось — это да. По крайней мере, когда в Кащенко попал — так и казалось. Сбитый лётчик, дядя Андрей: и маму погубил, и Горшка не спас, а ещё и сам надорвался до состояния клиента психбольницы. Да, с клеймом он теперь. И в отличие от того же Летова перевести стрелки на систему не удастся. Но это уже случилось. И весь мир узнал, какой он псих. Этому спасибо — теперь можно не отдаляться от людей, тщательно взвешивая и думая, а как бы не проколоться своим «знанием». От человека с его клеймом и ожидания иные. Чудить можно, не боясь, что репутацию уронит. Что мертво — умереть не может, ну почти. Так что отчасти будто грузик с души отвалился. И как люди лишние в окружении. Те же, кто остался — кто стал спасательным кругом, они и от других чудинок не сбегут. И это тоже факт, греющий душу. Не бросили. Ждали, верили... Для чего-то даже такой Андрей Князев им нужен и важен оказался. Самые большие страхи не оправдались. Наглухо вбитое в сознание мнение, что он одинок, разбилось под весом железобетонных аргументов. Нужен. Даже Горшку... Что вот сумел не только продержаться, но и прорваться к нему в сны. Нужен! И это, пожалуй, всё, что на этом этапе Андрею знать надо. И не только близким нужен. Слышал ведь фоном... Не все фанаты его коварным заигравшимся шизом окрестили. Далеко не все. Это тоже дорогого стоило. Знать, что у тебя даже после такого краха ещё что-то есть. И всё же даже с этими знаниями это было нелегко. Вывалиться в эту реальность после долгого отсутствия — а как это ещё назвать? Да и когда? Нет, судьба точно шутница, и он это в стеклянном замке воочию увидел. Хоть шутки и не смешные, а очень страшные. Это символично и ужасающе одновременно: вернуться именно на исходе по-своему страшного 19 июля — не зря так страшился этой даты, излом на ткани бытия проступал не только в первом и втором мире. Только в первом — личный, а в текущем — Князь вздрогнул. Всё глобальнее и страшнее. В панике сущности чинили, в панике. Ещё и намекнули, что всё, вообще всё схлопнуться может — вот те и взмах крыла птерокнязева. Да уж, вот было бы замечательно, просто здорово, если бы можно было лёгким стежком портного просто взять и вынуть этот день, выкинуть все петли и сшить, будто и не бывало! Ну а что? Он издал нервный смешок. Пропускают же суеверные азиаты число 4. Нет ни такого этажа, ни кабинета, 3, потом 5 — вот тебе и арифметика. Или не 4... Андрей не помнил точно, знал лишь то, что какую-то цифру они опасаются... Со смертью созвучную. Впрочем, не так важно это. Пофиг. Но вот если бы реально выкинуть чёртов день, выпнуть из жизни — изменилось бы что-то? И в лучшую ли сторону? Может, выкинутый день привёл бы к последствиям куда более жутким?! Всё это точило сомнениями. Да и замыкаться в том, что всё дело лишь в дате — это неправильно. Сначала этот самообман, а потом снова за старое? Я не я, жопа, здесь навороченная, не моя, окружающий мир не театр, а лишь коварный фон, уйду подальше, совершив некрасивый для всех оставшихся побег? На такие выкрутасы мыслей в глубине души кто-то хмыкал голосом Шута и матерился голосом Горшка. Нет уж. Не его это больше путь. Как бы ни было тяжело и паскудно тут, а нельзя больше бежать от реальности, прятаться в миражах и туманах иных миров. Даже если то не миражи и не туман, а для кого-то и единственные реальности. Они не его. А к этой его, ну можно сказать, пришили. Теперь Андрей здесь не чужеродный, привитый с горем пополам элемент, а свой. Иного не дано. Как и других Мишки и Агатки. А значит, надо принимать и осознавать, сколько всего тут было наворочено. И не позволять прорваться наружу иногда возникающей в голове иррациональной досаде на стремящуюся его от всего оградить Агату. Просто потому, что да — она имеет на это право. Переживала и переживает. Боится за него. И отмахнуться он не может. Потому что он последние полгода (а то и больше!) не поддержка и опора, здоровый и мудрый (местами!) муж, а, как и для всего мира, ну ладно, для всех знакомых и фанатов, бедненький больной. Более того, псих, которого месяца три только как отпустили домой под опеку жены, будто осла какого, доживать... М-м, а сколько времени-то прошло, в самом деле? Андрей даже в этом терялся. По ощущениям, вечность он по дальним мирам шароежился, и фон тоже сменился примерно тогда же, но сейчас он не мог доверять на все сто процентов своим чувствам, м-да! А вот календарю вполне — июль, почти жара. Запаковали его в Новый год, в дубак. Перестал он себя осознавать в психушке, попав в острую палату, когда за окнами листочки первые проклюнулись зелёные... Ну да, месяца три-четыре — всё верно значит. Потому что какое-то время его держали же ещё там. Узнавать точнее подробности своей истёршейся жёлтыми страничками безумия биографии придётся. Но лучше не сейчас всё это ворошить перед Агатой. Пусть человек немного выдохнет, что ли. Да и так ли важно, сколько времени он находится под опекой собственной жены? Месяц, да хоть четыре — это не отбавит уже причиненную боль, не вернёт нервы. Можно и за месяц задолбаться и потерять всякую веру, можно и годами нести свой крест. Всё можно. Андрей бы любой исход принял, только вот в первом случае он бы тогда навряд ли это осознал. Так бы и рисовал и уничтожал шутов где-нибудь в пожизненном интернате. Так что благодарным надо быть. А потому и прятать гримасу боли и ужаса, когда пришло понимание, что умудрился Князев напугать отрешённостью своей собственную дочь — это резало, пожалуй, очень сильно. Дианка, блин! Знал бы, что так обернётся, никогда б на ту эстакаду не залез. Но все мы крепки задним умом, а поворот времени чреват созданием нового ответвления миров и новым глобальным пздцом, который на станке у сущностей бы проявился. Нет уж, как ни жаль, что тихонечко нельзя настучать кому надо и не дать увидеть Дианке его в таком состоянии, но прошлое лучше не поворачивать. Нет, Князев не винил никого — ясно же, хотели как лучше. Мало ли, что или кто могли достучаться до ушедшего в себя Андрея Сергеевича. Хватались за соломинку. Ведь нет к такому случаю ни инструкций, ни дорожных карт. Но это добавило к собственному и без того тяжеленному чувству вины нехилые проценты. Есть теперь в лексиконе его Ди такое слово как «детский психолог». И с этим тоже нужно жить. Ведь были и положительные моменты. Да-да, вы не ослышались: нет худа совсем уж без добра. Вот, например, как ни удивительно даже, но Алиса его не напугалась. Если бы напугалась — тогда б Князева точно куда-нибудь сдали и правы были б. И так-то упрямство близких поражало. И согревало одновременно. Не словами, делами показала Агатка, что нужен. А ведь не было здесь тех пятнадцати лет в одной собачьей упряжке. Та Сашка его точно бы не бросила, тянула бы до последнего — уверен был. А здесь — подкосил ультиматум тот новогодний, прожили они вместе всего ничего сравнительно, а год последний и вовсе прошёл в странных отношениях. Не то что разошлись — рядом были, но... Отгородился потом сам же Князь. Поэтому удивительно было, что очнулся он в столь тёплом и заботливом окружении. Без них бы и не очнулся, скорее всего, и это тоже помнить надо. Притянули Андрея маячки, что остались в этом мире, прошили собой сумерки. Агата верила, но силы её были на исходе — понял это Князь не только по зыбким воспоминаниям из фона, но и по лицу её, когда прижимал к себе, успокаивая. Впервые за долгое время он вёл и на него оперлись — тоже оказалось важное и немного дурманящее чувство. Если так реагировала жёнушка, то что же с Михой внутри творится? Спасибо, наверное, этому хождению за три моря — вернулся оттуда Князев теперь с уверенностью, что можно починить всё у них. Что не то он углядел, что оба дураки — ходили кругами, страдали каждый молча, иногда действиями неловкими жара в костёр между ними подбавляя, сами обжигаясь и друг друга обжигая. Не бесполезно, не поздно — вот что понял. На календаре уже и 21 июля наметилось — жив Горшочек, не то что трещинками не пошёл, но... Жив! Чист, и не бухает даже, к чаю вот травяному пристрастился. Не сорвался в штопор. Хотя было отчего. Да и это, пожалуй, самое одуряющее прекрасное. Здесь, в этой реальности, отчаянно ждал его Мишка, притянувшийся за ним аж в глубины каких-то миров, вероятно, всё-таки пробившийся. Или почти пробившийся. Им бы теперь поговорить... Как следует. А то сколько рядом были, и ночи в кошмары превращались... а поговорить не могли. Без масок, врученных им ролей. Без нагромождений всех их тайн, лжи, пусть и во спасение. Так оголённо и честно поговорить бы, бл*дь! Поговорить — тут Андрей горько усмехнулся, убедившись, что не видит Агата. Ни к чему ей такую его рожу наблюдать. И так бегает и суетится на грани шока. А поговорить и в самом деле было проблемой. И не из-за голоса — с Агатой он и с таскаемой за собой махонькой (чуть больше ладони!) магнитной розовой досочкой, позаимствованной у Лиски, и редкими словами наладил коммуникацию же. А Миха сейчас в раздрае, по понятным причинам, блин. Своих проблем хватает. Как бы от счастья внезапного сердечко не встало на фоне всех потрясений... Нет уж, пусть немного оживёт, оправится, а там можно устраивать новое испытание для расшатанной нервной системы одного лохматика. С номером скорой на быстром наборе. И так как пока Князев говорить не может, лучше бы ему к тому времени голосок вернуть, а то позвонит он медикам, а что проку?! К тому же не один Князев так считает. Вон и Агата его поддержала. Не стала пока никому ничего о чудесном возвращении (но не колдуна!) говорить. Только маме своей и шепнула, но оно и понятно — та вполне часто у них бывала, не утаишь. Ни Алёне, ни Вахтангу, ни Горшочку — никому. Может, тоже боится за Михино сердце, может, опасается, что рвать его на части будет между братом и Андреем, но последний в отличие от Лёшки вполне ждать может. Всё может быть — так глубоко они этот вопрос не обсудили, всё же коммуникация у Князева сейчас затруднена. Может, и вовсе Агатка так поступила, потому что понадеялась, что чудесные врачи завтра скажут, что голосок ему можно за пару дней вернуть? И всё, пой снова птичка, пой. Эх, если бы всё было так просто ещё. Андрей уже и не удивлялся, что всё у него как-то... Ну не через просто, ага. Сложный он субъект, и со связками у него тоже всё непросто. Это и без фониатра очевидно. Просто потому, что помнит он свой мир. Даже там треволнений нахлебался. А тут запущеннее всё оказалось из-за истрёпанных в клочья нервов, ослабшего организма ну и психосоматики. К слову, о психо. Там тоже не всё чисто. Влёт такие дела, как признание снова вменяемым и юридически дееспособным, не делаются. Таблетки-то, немного мозги туманящие, и те не отменили, а чтобы Агата не волновалось — жрать и их пришлось! Состоялась здесь на следующее, ну как очухался, утро встреча с психиатром, на дом к нему заявившимся. Впрочем, не совсем тот незнакомец — краем глаза помнил его Князев... по фону «передавало». Так вот, первому вменяемому его разговору с доком, к счастью, удалось часть страхов развеять. Ну как разговору — говорил Иваныч, Князь на досточке строчил стилусом. Ну, кстати, нормальный вроде мужик. Непохож повадками на тех эскулапов, что на бедный его разум в Кащенко обрушились. С юмором, и такой, не давящий особо и больничкой дурной не пахнущий. При первой встрече умудрился к себе расположить. Ага, первой, бл*дь! И снова это ощущение — для него, блин первая. А для Иваныча — тридцать первая. Ну или какая — Горш его знает. Голова кругом от всего этого шла. Но уже так, знаете ли, в пределах нормы почти. Потому что не заклеймил его шизом Иваныч, не уличил в чём-то страшном, а наоборот, предложил лечь в клинику частную многопрофильную, к которой и сам этот профессор прикреплён консультантом был. Там, дескать, его и по связкам обследовать, и пролечить могут, и комиссия, определённая приглашённая, осмотреть и вменяемым признать может. В общем-то, два в одном не отходя от кассы. Этакий билет в «нормальные люди» из страдающих ослов протянул. Так что как бы ни жило внутри подозрение, что подвох то был, но... Сам не понял, как согласился в ад под названием «клиника» вернуться. Уболтал, конечно, док. Ну и Агата... Она тоже этого хотела, чтобы Князь лёг обследоваться. Не прямо сегодня, к счастью, был денёк и ночь свыкнуться, а уже завтра... Ну да, залечь, но не на дно, а, как хотелось бы верить, на путь со дна. Согласился Князь, при этом краем сознания отмечая: согласие его сейчас, по большому счёту, и не требуется. Могли вполне и принудиловку назначить, и Агата за него всё подписать. Так что своим кочевряженьем он только бы той душу разбередил, перед сложным выбором поставил. И всё же погасить дикий страх до конца так и не смог: а если он вот так сейчас доверится, а его и запрут? С потрохами вытрясут все подробности о Шутах, Хозяюшках и Портных! Это с Иванычем они почти мило побеседовали, тем его видений наяву особо не касаясь. Иваныча вполне удовлетворил ответ, что, спасаясь от трагедий личных, разлада творческого, Князев нашёл приют среди созданного им сказочного мира. Не сильно, кстати, и солгал. Ведь были там и все эти персонажи, правда, в качестве ином, да. Но про то, что вот вытрясти могут — тут думать нельзя. И что глубже ковырнуть — тоже. Туда, где он правил себе кожу, глуша одну боль другой. Могут, отчего нет? Их право. А его задача через всё это пройти и вернуться к своим непережёванным! И хоть бедным разумом и понимал, что о плохом лучше поменьше думать, но оно само как-то лезло в голову. Приходилось держаться, бороться постоянно с самим собой. Нельзя было жену пугать. И так вот, как очнулся да вцепился прошлой ночью в Агату — кажется, даже слишком крепко, так и не смог расцепиться. Не мог иначе — боялся, что реальность уплывёт, стоит только заснуть. Но и не заснуть не мог — бдила Сашка, бдила, сама расслабиться не могла. А может, тоже боялась, что заснёт и снова не проснётся. Что это его пробуждение — лебединая прощальная песня. Как бывает у умирающих — перед концом просветление и обманчиво лучшает, чтобы потом резко сорваться в бездну. Так и тут может: разум и вышел из тумана, чтоб потом совсем уж в невозвратные дали сбежать, оставив миру только овощную оболочку. Жутко и подумать. Вот и полночи вцеплялись друг в друга, поглядывая порой, когда думали, что другой не видит... Пока не отрубились. Проснулись, впрочем, тоже в обнимку — и это, пожалуй, самое приятное Князевское пробуждение за 2013 год было. Проснулся не по режиму, не на фоне тусклом, а полноценно, потому что солнце встало и в глаза побило... Проснулся — и тут же на облегчённый взгляд родных зелёных глаз наткнулся. Без всякой там тоски. Только убедившись, что он в себе, Агата и позволила себе аккуратно расцепиться, перед этим, правда, нежно в носик чмокнув. А Князев выдохнул вполне натурально. Так что, быть может, и в самом деле необходима ему госпитализация, чтобы выдали справочку, что нормальный, хоть относительно, тогда и уверенность какая-никакая появится! Не будет постоянно за Агатика, как за якорь, цепляться, снова почву под ногами ощутит не зыбкой, а твёрдой и надёжной. Ещё и голос вернут коли — это совсем хорошо будет, добавит ему успокоения и возвращения к самому себе, что ли. Но если не вернут — Князев справится. Сильный ведь и ловкий — вон как ловко и далеко сбежал даже. Сущности, и те ахнули! Так и уговаривал себя. И помогало даже. Знать, не все песни спеты, да? Единственное, что в день возвращения страх не вызвало — встреча с Алисой. Андрей так понял, что она 19-го у тёщи его была, Ольги Аркадьевны. Да, видимо, после случая с Дианой подстраховывались все, оберегая малышку. А то тут и новости такие страшные, которые Алисе явно не нужны, да и папка, ведущий себя ещё более странно, бреющийся вот... В общем, молодцы. Сработали на опережение. Так вот, после обеда, как ушёл Иваныч, привела её бабушка. Благодарно кивнув Ольге Аркадьевне, которая смотрела на него подозрительно блестящими глазами, Андрей поразился, как выросла дочь. На фоне он и не заметил, а тут на те: почти камень по голове. Дети очень быстро растут — факт. Порой и из тура-то возвратишься, а там новое слово разучено, а здесь... Просто ещё один камешек вины опустился в вазу. Даже несколько месяцев (или всё же год? То состояние, в котором он в 2012 пребывал, точно далёкое от отца года было!), пропущенных в её жизни, сейчас казались преступлением. Андрей никогда не считал себя хорошим отцом... Плохим, впрочем, тоже. Просто аршином общим не измерить отдельных личностей, вот и он такой, как все быть не умел, но старался в жизни дочек участвовать всегда. Однако вот эта ситуация явно качнула весы его собственного мерила нормы не в лучшую сторону. Впрочем, треволнения испарились, оставив лишь горький осадок вины, когда Алиска, настороженно сначала застывшая на пороге комнаты — подготовили, да, точно, поговорила тёща, объяснила, с лёгким взвизгом кинулась к нему. Андрей почувствовал, как перехватило дыхание, когда маленькие ручки обняли его за шею. И аккуратно прижал к себе свой маленький комочек. Внутри стало заметно теплее. Будто остатки того декабрьского холода, наконец-то, начали покидать его кости. Что приятно было и придавало немного уверенности — за время странствий Князева откормили от состояния скелет до поджарого кабанчика. Да и двигался он, хоть и сомнамбулой, — мышцы в желе не превратились. Уверенно дочурку подхватил, пока затылок обжигали тихонько наблюдавшие со стороны Агата с мамой. — Я знала, ты расколдуешься! — твёрдо заявила его девочка, заставив невольно вздрогнуть и мысленно дать себе пинка, что так долго э-э расколдовывался! — Прости, я не успела раньше тебя расколдовать, — заставила его совсем растаять и немного сбледнуть: не Лиске извиняться. Вот точно не ей. Дыхание перехватило. И ведь читать-то рано пока ей... Вот и не нашёлся ничего лучшего сделать, чем чмокнуть в макушку, чуть нежась в этих непослушных волосиках и вдыхая знакомый запах... Хорошо-то как! Только вот дети непоседливы, вот и Алиса внезапно упёрлась ручонками ему в грудь и отстранилась слегка, решительно глядя в глаза: — Бабушка сказала, что ты ещё болеешь и не можешь говорить. Но я знаю, — голос её снизился до шёпота, а глаза хитро прищурились, — это ещё колдовство действует! Как у Элизы! Мне мама читала сказку — знаешь, какой там кошмар с ней? Чтобы расколдовать своих братьев, она крапиву рвала! И шила из неё! Наверное, вся искололась! Но я бы тоже ради тебя рвала крапиву. Хочешь, нарву? Может, поможет? — Лиса заёрзала на его руках, с надеждой глядя, пока Князь, чувствуя, что и у него самого глаза блестеть начинают, смущённо улыбался. Как же не хватало сейчас голоса! Объяснил бы крохе своей, что и от счастья тоже плачут. А так — напугать боялся, вот и пришлось сдерживаться. Вместо ответа же ласково погладил по головушке и своей покачал, ручку поцеловав: дескать, не надо крапивой нежные ладошки жалить... А то мало ли... Лето на дворе. По загривку дрожь пробежала аж. К счастью, дитёнок его быстро переключился с крапивы на лебеду. То бишь взволнованная (но не испуганная — и это важно!) Алиса всё тараторила и тараторила, предлагая разные способы «расколдоваться», а потом и вовсе, постепенно подуспокоившись, согласилась с тем, что, очевидно, объясняла ей ранее бабушка. «Врачи тебе помогут, пап! Ты главное не бойся — я там часто бываю, мама мне потом вкусняшку или игрушку покупает! Хочешь, покажу?» — и потянула его показывать своё «богатство». Помнил Князь такую традицию: подсластить необходимую реабилитацию... Как же не помнить. И вовсе не плановые госпитализации помнил, в том числе и ту, где Лиска учудила... Но до той не доведёт он — не теперь, когда снова здесь. Так и провёл много времени с повисшей на нём дочкой, что всё тараторила и тараторила, рассказывая свои нехитрые, но такие важные вместе с тем дела. Иногда кивал, иногда жестом показывал, потом и вовсе догадался... Рисовать ответ стал, детский альбомчик подхватив. Так и не заметил, что вот уже оба они каляка-маляками занимаются, а нос у него немного синий — кое-кто гуашь на него случайно налепил пальчиком, а теперь смеётся, попутно пытаясь мелкой ладошкой оттереть... С ней-то Андрей и почувствовал почти прежнюю уверенность и свет, что ли, будто напитывался своим солнышком, но не вампиризируя, а занимаясь взаимным обменом. Алиса была счастлива, нисколько не боялась и совершенно точно была уверена в счастливом будущем. И эта уверенность заражала и Андрея. Что может быть сильнее такой непосредственной и искренней веры? Жаль, что он не мог пока словами подтвердить, поддержать эту веру. Но хотя бы постарался всем остальным показать, что снова здесь. Играл с Алиской, внимательно слушал, потом и кашу слопать помог. Не в смысле умять в свои щёки чуть округлившиеся, а дочке тоненькой покушать. Это явно было на пользу не только девочке, но и самому Андрею — исцеляло, притупляло немного чувство вины. А заодно и отвлекало — от страха, от размышлений о реальности. И, видимо, хорошо у них это получалось, потому что вскоре уже не пасли их так активно Агатик с Ольгой Аркадьевной. Последняя и вовсе незаметно ушла. Так что он почти и не заметил, как пролетел день и Алисе настала пора ложиться спать. Время в этой реальности вообще, по ощущениям, бежало сумасшедшими скачками. Что тоже было не есть нормально, но... Может, колёса отменят или переназначат, и это решится? Или ему просто пообвыкнуть, настроиться заново на нужную волну надо... Да! Не решается такое нахрапом. Ну никак. Маленькими шажками. Так же, как и Алиса их выбралась к здоровой девочке на радость маме с бабушкой и папе своему, временами чудному. Сердце привычно заныло. Как они там без него? Девочки его большие, наверное, уж совсем наросли... А группа? Кто знамя-то поднял? Альберт? Дима? А может, Ириша удивит? Но не могло же всё просто взять и развалиться... Такой дружный даже не коллектив — семья. Если бы хоть в щёлочку однажды подглядеть... Убедиться, что живо дело. Может, чуть легче стало. Но о таком уже и побаивается Князев просить — сущности вон какие восприимчивые. Но даже предложи ему кто из них стереть память о тех годах... Ни за что бы не согласился. И горе, и радость — всё его, родное. Делавшее его тем Андреем Князевым, которым он был. Без этого опыта, который кроме него здесь и не помнит никто, без... Нельзя. Не мыслит он себя. «Если будет возможность, приводи с собой Алису», — стремясь отвлечься от грустных мыслей, написал Агате. Не уточнил куда, но жена поняла и так. Кивнула, соглашаясь. Да, на самом деле, Андрей предполагал, что это не особо хорошая затея — таскать девочку в почти психушку к папе. Но с другой — Агата явно не потащит её, если посчитает, что это хоть как-то навредит Алиске. В этом уж был уверен. А ещё и в том, что ему нужно тепло и Агаты, и Алисы. Дианку бы тоже повидать, но пока так пугать её нельзя. Может, конечно, и не напугается, но рисковать не стоит — очень чувствительная у него девочка. Пусть там с психологом проговорят сначала, чтобы не травмировать ребёнка ещё больше. Да и Алёна наверняка тоже сначала убедится в безопасности сего мероприятия. Ещё б сюда Миху... И без всех смертей обойтись, но тут уж никто был не властен, увы. Ночью же Князь всё же сумел исхитриться и тихонечко так, убедившись по ровному дыханию, что спит Агата, выбраться из её сегодня не таких уж стальных объятий. Вместо себя временно большого плюшевого медведя, сбегав до Лиски, подложил... Ну и почапал к тому, от чего его неявно оберегала Агата — компу! Потому местонахождение своего смартфона и планшета, а также степень рабочести симки он пока не знал, да и не до того было. А вот комп... Явки и пароли помнил. И узнать, действительно узнать, что в мире творится, а может, и послание оставить на случай, если из больнички вдруг не выберется — это надо было тихонечко провернуть. Всё же он больше не страдающий осёл, не страус — нужно и подстраховаться, пока возможность есть. А жена не узнает, концы он все потом опустит в воду. И написанные послания сомнёт, и после съёмок на дно мусорного ведра пристроит, и сам будет тише воды, ниже травы. Что-что, а режим стелс у него легко получался. Небольшой же шум и на Рину свалить можно, ведь так? Вот и покрался на цыпочках, как вор, по собственной же квартире в свой же кабинет! А там, внезапно обухом прикладывая, всё как обычно оказалось. Будто и вовсе не покидал её владелец, мозгами отлетая. Посмотрел, попялился на памятник этот прижизненный, да и потопал к столу. На нём взглядом на полузнакомую старую книженцию напоролся... Ага, значит, прислушались к его инструкциям и решили идею воплотить. Полистал этот, как было приписано, пробный экземпляр, ещё не утверждённый в широкую печать... Ну были сходства и различия. Перемешался материал из выпущенных под его руководством книг. Причудливо так, непривычно, не сказать, что плохо-то. Отложил книгу, напомнив, что сон у Агаты чуткий и долго её без грелки-подушки в лице самого себя оставлять не стоит. Включил комп и, собравшись с мыслями, нырнул в новости... Лучше бы, конечно, реально акваланг заготовил. Потому что заструилось, зажурчало говно по трубам. Впрочем, вполне ожидаемо. Не дрогнув почти, прочитал короткую заметку о пополнившем список жертв Яшке (всё теперь — не собрать Ренику при всём желании прежнюю флотилию), но вот чуть не посыпался на фото опубликованном — там потерянный Мишутка в машину в аэропорте запихивался. Этакий выпавший из гнезда птенчик... Только седенький весь, и с глазами тёмными от горя. От этого фото стало физически больно. Поспешил Андрей залистнуть да набрёл на кричаще-провокационный заголовок: «Длань судьбы или Бумеранг: как доведшая до психбольницы своего второго солиста группа «Король и Шут» свалилась с небес на землю!» Да эти журналюги... Ох*ели в край! Суки! Князь почувствовал, как перед глазами пляшут красные мушки. Может, и правильно его Агата к компу не подпускала... Но... Всё равно ж узнал, да и теперь не оторваться. С мазохистским азартом читал. И то, как испражняются акулы пера, и какие бои ведут в комментариях фанаты. Пролистал самое залайканное. Не слишком удивился — только мысленно пометочку в голове вынес: Вахтанг, Дима и — неожиданно — Лось крепко так людям помогли. Молодцы, мужики... Герои. И такая гордость внезапно взяла... За своих. Да-да, точно за своих. Что даже немножко грусть и боль поприжала. Впрочем, та всколыхнулась вновь, когда Князев в приступе мазохизма смотался на страничку Егорыча. Крутил колёсико, а внутри всё рвалось. Тут он даже Иришку свою не встретил. Ни детишек замечательных — ничего... Зато вот — и далеко листать не пришлось. Весенний пост — давнее фото. Ещё ребёнок, но такой узнаваемый, со своими большими и добрыми глазами Егорыч в обнимку с Князем. Их первое совместное фото. И подпись — она окончательно заставила Андрея в кулак зарычать бессильно от боли: «Я верю в Андрея Князева. Князь сильный. И он обязательно вернётся!» Не выдержал, закрыл вкладку. К Яшке не полез — итак душу разбередил. На Ютуб полез. Разведать немножечко обстановку вокруг своей персоны. По запросу «Андрей Князев» самыми просматриваемыми вышли два видео. Одно — даже по заставке видно — мост проклятый... Слили, суки. Значит, знают теперь все, как он со скалы прыгал. Второе — тоже до дрожи знакомое: приёмка дурки. Мутное, будто на мыльницу снятое, но узнаваемое. И тут твари подсуетились. Инсайдеры... Комментарии читать он не полез — и время ограничено, и рисковать так неокрепшей кукухой не хотелось на радость хейтерам... Зато больше никаких сливов не обнаружил. То ли прижали крепко адвокаты всё Кащенко, застращав, то ли ещё чего... Но не было. А тут, дома... Ну не выводили его гулять. И правильно сделали — не нужны ютубу и девочкам на долгую память видео с его отлетевшей физиономией. Чай, не помер от кислородного голоданьица. Так что, чуть приободрившись, полез к себе на канал. Тот Андрей вёл до своего прыжка. И раритетов немного выложил, и вообще планировал потом наполнить клипами... В итоге же просто в отложку запулил два почти доделанных к своей Днюхе... А теперь, вроде как, подспудно к гадостям готовясь в комментариях к тем, внезапно зачитался. Ну, во-первых, приняли его рисовочки тепло. И очень-очень завирусились они. Просмотров больше, чем у Лесника в родном мире, как и лайков. Вот тебе и поворот... Ещё и приятностей столько написали под ними. Благодарили, что оставил после себя столько всего, и возвращения просили. Здоровья желали. Нет, были там, конечно, и гадости, резавшие глаз... Но в свой адрес Андрей как-то привык уже, не особо дёргался. Тем более дико было читать подобное в адрес Горшка. Будто перевернулось всё в их мирах. И козлом отпущения Горшенёв стал... Дескать, кто живой, здоровый и поёт — того и говнецо. М-да... Неприятненько, но не сказать, что совсем уж неожиданно. Риторику такую и по 2012 году предсказать можно было. Раритеты тоже засмотренными оказались. Кто-то испражнялся, что у Князева и тут диагноз заметен был, и дурка по нему плакала, но большая часть восхищалась и уверяла: вот кто предсказал и тикток, и видеоблоги... В общем, накидали ему приятностей. Чуть легче и ровнее дышать Андрей стал. Вот и собрался с мыслями. Нацепил футболку концертную — еле влез, разъелся, ага... Шрамы жуткие, чуть подумав, спрятал пока что под митенками, да и, вооружившись фломастерами и бумагой, записал-таки обращение Андрея Князева всем верившим в него фанатам. Если коротко, то поблагодарил за веру и слова поддержки. Сказал, что несмотря ни на что, хочет, чтоб мир шута жил и чтоб они... поддерживали Миху. Ну как сказал: поднимал на камеру заготовленные уже листки с крупно и красиво прорисованными словами, а сам чуть улыбался и бровь фирменно выгибал. В конце вот явил им, наконец, рисунок легко-легко родившийся — быстрый скетч однотонный шута их... Ну и залил в отложенное. Дату поставил — Мишкину днюху. Если в состоянии будет — отменит публикацию. Время есть. А если снова поглотит его мрачная больница... Что ж, хоть это оставит. Недопрощание. Свет передаст погасшей звезды своей. Тоже и для Горшочка делает, записывает... Только в личку отложенное сообщение записывает... Там и слова, и картиночки более... Ну о них двоих. Тяжело без голоса душу обнажать, а необходимо... Если чего не так пойдёт — лохматика поддержать да на путь истинный наставить. Записывает, с чувством выполненного долга следы затирает и закатывается Агате под бочок, плюшевого зверька дочери возвращая. Ай да Андрей Князев! Несмотря на лёгкий туман в голове, а гладко всё обставляет. Так что даже вера в себя прибавляется. И дышится чуть легче. И принять проще сей знаменательный факт, что на третий день своего пребывания в осознанном состоянии в этой реальности, Андрей вполне добровольно и чуть меньше боясь отправился вновь сдаваться врачам. Док не подвёл. Клиника не имела ничего общего с московской психушкой. Да, видно, что больничка. Дорогая, кстати, это тоже видно с первого взгляда. Чисто, уютно даже, несмотря на чересчур светлые и чистые апартаменты, в которые его заселили. Отдельная палата, отдельный туалет с душем... Еда на выбор — заказать можно в пределах разумного. Конечно, не обошлось без тонны выкачанной крови и других жидкостей. А заодно и всяческих процедур — ну, чтоб понимать, что пациент к ним поступил в удовлетворительной форме. Не обманул Иваныч и в другом: Агата провела там с ним почти весь день. Никто и не думал её выгонять или хоть как-то препятствовать. А там, где светилам было не особо охота записки на дощечке разбирать, вступала Агата... Тогда-то и приходилось тем и почерк разбирать, и на вопросы отвечать. С таким положением дел можно было немного выдохнуть. Что Андрей и сделал, хотя до конца расслабиться не получалось: грызли мысли о Михе, о том, как выкручиваться из всего этого. Может, и хорошо, что пока он ограничен этим пространством — есть время подумать...

* * *

Появление в их коридорах надежд родителей стало началом конца. Ну ладно — Горшочек решил умерить пафос и поменьше слушать Лося, мол, тем надо быть рядом, если Лёша умрёт. Потому что Сашка хоть у них теперь и герой, но на роль учёного, даже сумасшедшего пока не претендовал. А значит... Да много ли он понимает, а? Ишь блин. Надо им быть... Может, наоборот — коли не прилетят, то будет основание у одного их ворона восприимчивого подольше здесь подзадержаться, а не расслаблять крылья. Глупо, конечно, так думать. Да и Мусику, наверняка невыносимо будет, особенно если повидать не успеет, но... Всё же реакция её при появлении в больнице стала для Горшочка ударом под дых. Или так воспринималось, потому что все чувства были напряжены до предела. Теперь-то Миша понял, что не только из-за нервов родителей не хотел их пускать в Москву. И из-за себя тоже. Потому что подсознательно знал, да, знал — и это было, конечно, абсолютно заслужено, что виноват в случившемся. И чувства их, не прикрытые расстоянием и телефоном, наверняка по нему вдарят так, что не факт, что и оправиться можно будет. И тем самым ведь только хуже им сделает. Потому что да — бестолочь, но всё равно любимый сын. Тут уж ничего не поделать. Вот так, да. Миша и загнался, кажется, окончательно. Парни-то прямо его не винили. Это по ним видно было. Димка вон и вовсе сказанул, что если бы с ними Мишка летел, а не Лёшка — совсем не факт, что тоже место ему б Вахтанг через менеджеров достал. Тот ведь билет один сдавал, другой оформлял... И они разные были бы. И, дескать, вообще мог Горшок пополнить морг, а Лёша вон жив... И вообще, верить надо — может, спасло что так Мишу, а Лёша поправится. Угу, если б... Такие утешения с натянутой на глобус совой, конечно, поприятнее горькой правды слышать было, да только не сбежать Горшочку ни от самого себя, ни тем более от прилетевших родителей. Как бы настойчиво ни отмахивался от части сознания, твердившей, что не он управлял самолётом, не мог и знать, чем закончится этот, рядовой, казалось бы, рейс и концерт один из множества в длинной их творческой веренице. Однако услышать это ещё и от родителей, точнее, от Мусика, был не готов вдвойне. Это же Мусик. Она всегда за него... Как выяснилось, не всегда. А начиналось не так уж и плохо, ну насколько можно. Он сам, вместе с Сашкой Леонтьевым на колёсах, встретил родителей в аэропорте. Добрались те спустя неполные сутки после самого Миши, так что к тому времени умудрились уже немного поспать все причастные. Не так уж и страшно было наблюдать за крутящим руль по бешеному столичному движению Саньком. М-да. То, что сам Горшочек так в сон провалиться и не сумел — дело десятое. А в целом — ну встретили ведь, и даже журналистов уже не наблюдалось. Да, отец, куривший почти беспрестанно и оттого молчавший, и мама, заплаканная, но пытавшаяся, наверное, держаться при Леонтьеве, явно не прибавили ему счастья. Но подарили на короткий миг какие-то ощущения поддержки. Вот уже и будет кому другому Аллочке тоже плечо подставить, правда? Вместе же всё полегче. В больнице тоже закрутилось всё по новой. С бдящей Аллой пообниматься, чуть с Вахтангом пообщаться, да и потом не до упрёков — снова отыскать, почти отловить врачей, занимавшихся Лёхой, выпытать у них новую информацию, точнее, узнать, что всё по-прежнему: стабильно. Стабильно плохо, да, этого врач не говорил, но Миша видел, кажется, в его глазах. Хотя в их ситуации и без изменений — благо. После этой всей круговерти со встречей Миша нашёл время позвонить Агате. Как бы ни трясся здесь за Лёшку, но и оставить в стороне всю ситуацию с Андреем не мог. Тем более, когда там явно что-то происходило. Ну, ё-мое, все эти странности перед катастрофой. Совершенно необъяснимое, выходящее за все рамки поведение Андрея — да, блин! У них уже был какой-никакой налаженный быт. Подобие нормальности — с натяжкой, но да, они приспособились. Хоть и продолжали верить и сражаться. А теперь сначала этот последний сон, потом происшествие в ванной... Самостоятельное действие Андрея выбивало из колеи напрочь: Миша просто не знал, что именно ждать, что делать... И как, бл*дь, разорваться, потому что после сегодняшнего разговора появилось у него внутри нехорошее ощущение: скрывала что-то от него Нигровская по каким-то своим соображениям. А он, будучи в Москве, только и мог, что разочарованно челюстью щёлкать, не представляя, как вытянуть ниточку правды... Потому что берегут Михаила Юрьевича — факт это. Даже у Вахтанга не спросить. Тот, если что и знает, тоже не скажет. Ему и текущих неприятностей, и людей на коечках хватает, увы. Вот и получалось, что слушал он её, подвох где-то чуял, а зацепиться не за что было толком. Ну почти. Может, и надумал он себе чего. — Как ты там? — без привета спросила Агата, едва он позвонил. Голос напряжённый. Переживает? Или что-то ещё произошло? — Так, — пожал плечами Миша. Потом понял, что Агата этого никак не увидит, пришлось договаривать, — Всё неопределённо. Я... Ну есть, что делать. Вот родителей встретил. Как вы там? — поспешил перевести тему. — Всё по-старому. — выдохнула Агата, чуточку облегчённо. Надеется, возможно, что батя его в узде попридержит. Угу — они с ним и двумя словами не перекинулись. Это было жутко непривычно. — Миша, пожалуйста, скажи мне, что ты хотя бы спишь. И ешь. И лекарства... Миша, ты их принимаешь? — ну вот, ни фига не успокоилась. Миша прикусил губу, подбирая слова. Да, блин, косяк тут. Спать он толком не мог — даже в гостишку или к Ренику (а тот предлагал, чуть ли не за руку хотел увести) не ездил, всё тут, в больнице. Есть — ел, что приносил Димка, вкуса не ощущая. А вот с таблетками ещё больший косяк — пару приёмов точно пропустил. Несмотря на напоминалку на мобильнике. Или не пару. Просто, ну, не до того было. Пищит телефон, а они стоят возле двери, куда их даже и не пускают... Или Пора расшевелить пытается, а ему телефончик дзинь: прими колесо. — Да, не волнуйся, — после небольшой заминки выдал. — Здесь же и Вахтанг, блин, да и остальные тоже следят, чтоб я не куролесил и не загонялся. Представляешь, — нервно хмыкнул. — Надо мной тут шефство внезапно коллективное взяли ещё и Сашка Лось, и Дима. Последний вон травяные чаи носит. Помнит, что я теперь с кофеином не дружу, ё-мое! Даже неудобно как-то: меня-то в самолете не было, а опекать приходится, — смурно закончил. — Считай, что я поверила. — голос Агаты стал строже. — Но тебе реально нужно соблюдать хоть какой-то режим, Миша. Ты не мальчик, ты не конь здоровый. И лекарства — это необходимость. А то, что тебя в самолёте не было, не делает тебя виноватым или менее уязвимым ко всей этой ситуации! — с отчаянием в голосе проговорила. — Я позвоню Вахтангу. Попрошу лучше контролировать этот момент... — Да что ты со мной, как с мелочью какой? — раздражение вспыхнуло внезапно. Вот все они заодно! И три богатыря их, и Агатка туда же. Скоро с ложечкой и платочком за ним бегать будут. Фу! — Не дите, блин, малое. Сам разберусь. — Ты никому не поможешь, если окажешься в морге. — хлёстко сказала Агата. — Тебе необходимо оставаться на ногах! Здоровым. И прекрати на меня кричать. Прекрати вообще кричать на людей, которые о тебе же, идиоте, заботятся, — почти прошипела, кажется, явив прежнюю себя. Ну вот, а Горшочек уже успел испугаться: случилось, дескать, что ещё, о чём он не знал. Если и случилось — не настолько серьёзное, потому что у Агаты хватает ресурса его тут пасти и отчитывать. Правильно, в общем-то, отчитывать. Он вздохнул. — Извини, — Миша устыдился. Потёр рукой лоб. Раздражение схлынуло так же внезапно, как и появилось. Вот вызверился. Теперь тоже, самое главное, не повторить с родителями или с парнями. Никто из них не заслужил даже Призрака Гоблина лицезреть. Не сейчас особенно. — Просто... Это всё... Я не знаю... — Я понимаю. — невидимая Агата явно смягчилась, голос её потеплел на несколько градусов, сделав это лето чуть больше похожим на него, а не на старую осень какую. — Миша, пожалуйста, береги себя. Ты нужен родителям, Лёше — я верю, что он сможет выкарабкаться. Ты нужен Саше Щиголеву. И нам — мне и Андрею ты тоже дорог и нужен. В этом мире у тебя есть ещё и дела, и родные люди, вон Саша у тебя совсем ещё маленькая, понял, да? Не время сейчас. — Постараюсь. — Мише не хотелось юлить. Напоминание о дочке невольно обожгло. За всё это время... Ольга так и не позвонила. Ему оборвали телефон почти все, видимо, кто имел контакт, а вот жена, формально ещё не бывшая, но в процессе развода подвисшая, нет. Настюха вот позвонила — но так коротко и быстро, будто опасалась, что мама увидит. И это тоже было невольно. Но держаться всё равно надо было. И довести до конца и это дело, получив определённый порядок общения, тоже. Потому он постарался и Агате, и себе мысленно пообещать, что будет... держаться? Следить за собой? Да, так, наверное. Вообще, Агата его поражала — не уставала звонить и спрашивать, как он. Заботиться издалека. Хоть и порой проскакивало там что-то тревожное: раз услышал Миша на фоне знакомое громыхание каталки. Схожие фоновые звуки с собственными реалиями, ага. Только тревоге вскинуться не дало напоминание, что мелкая у Андро никогда абсолютно здоровой не была. Моталась и с Элисон Агата по больницам. Ладно, для этого у них на связи Витёк есть — не останется Княже без надзора. Что отчасти тоже било. Именно что надзора. А хотелось бы любви и дружеского участия, бл*дь. Но тут уж... Не разорвёшься, и Мишка печально вздохнул. И хоть его самого и звонки эти, и участие от тёмных мыслей отвлекали, а иногда и напоминали всеми таблетками закинуться, принесли они, увы, худую службу. К сожалению, звонки и разговоры с Агатой почему-то действовали как красная тряпка на быка на Мусика. Та аж в лице менялась. Миша понимал: она недовольна. Но первые разговора три она сдерживалась и молчала... Пока на четвёртом не выдержала. — Это неуместно, — гневно сказала мама, лишь только он повесил трубку. — Ты уже ведь знаешь, что там всё хорошо. Ничего не поменялось. А ты всё мечешься, тратишь силы... На чужого! —с обидой горькой выкрикнула неожиданно Мусик. Аж оглянулась на них проходившая мимо Юля, впрочем, та останавливаться не стала. Своих проблем... А будто подзуживаемая этим фактом мама крепко вцепилась в Мишку, договаривая, видимо, всё, что давно накипело: — В то время как твой родной человек, твой брат, между прочим, между жизнью и смертью! И ты можешь ещё думать об Андрее? У которого всё в порядке! — Таня! — даже отец, казалось, был удивлён. Пока Горшочек просто спал с лица. Вот значит как... Про чужого он и раньше слышал. Не в тех выражениях, правда, и с посылом пойти и вместо того, чтоб у Князя зависать, наладить уже свой брак. Но тогда казалось, что смогла Мусик худо-бедно понять и принять, что то ли там спасать нечего, то ли Миша решительно против этого. В общем-то, отстала. Благодаря в том числе и неожиданному заступничеству отца. Впрочем, сегодня вот оно повторилось. Но согреть Горшка это уже не могло. Не сейчас, когда мама столь страшное на него изрыгала, не собираясь боль останавливать: — Не говори мне, что надо просто промолчать, Юра! Не затыкай меня! Там мой ребёнок! Как ты можешь?! — она всё-таки сорвалась и затряслась в рыданиях, каждое из которых ножом ему по сердцу приходилось. Как и несправедливые слова, которые всё не кончались: — Это всё из-за Князева! Если бы не он, Миша бы не сорвался к нему, не уговорил бы Лёшу лететь, да и вообще, быть может, в другой день в свою Москву улетел! Это всё Андрей виноват! Перетянул на себя! Рыдания совсем уж захлестнули её, отец молча обнял и прижал к себе, словно пытаясь не успокоить больше, а защитить. Защитить от этого страшного мира, где Мусик могла вот-вот потерять одного из своих сыновей. Самого тихого и беспроблемного, от которого меньше всего и ожидали. Сумасшедшего, на самом деле, мира, где стало такое возможно. Это Мишкиной смерти... Никто бы и не удивился. Да, отгоревали бы положенное, несомненно. Но потрясены бы не были. Лет десять уже как он об этом едва ли не кричал. А тут вот Лёха. Порушилось у мамы всё восприятие. Ищет, кого бы овиноватить. Мишку? Да, это он виноват, как не жутко признавать. Но всё же Кровинушка. Родная, любимая. Так-то и стал совершенно внезапно Андрей крайним, сам того не зная, вообще ничего по-прежнему не осознавая. Горько это было. Очень. Ещё и отец ему взглядом безнадёжно усталым и больным показал: не лезь. Миша вспыхнул. Да будто он сам не понимает, что ли?! Всё ещё дитя малое, не чуявшее, когда человек говорит, а когда его боль и обида. Вот ведь... Он даже сейчас, шокировано приоткрыв рот, понимал, что мама это не со зла. Горе и тревога застилали мозг. В конце концов, кто себя может адекватно вести в такой ситуации? Да, она и раньше ревностно относилась к его чрезмерной, как ей, видимо, казалось, заботе об Андрее. Просто сдерживалась, помня о том разговоре и что муж не её поддержал. А здесь совсем уж ситуация, вот всё и прорвалось. Скорее всего, подогревала и сама ситуация вокруг группы после нового года — впервые очень чётко проследилось течение фанатов, подвергшее Горшенева строгому остракизму. Где же какая мать такой хейт на родного сынка спокойно выдержит... А у причины имя было и фамилия. Да и само то, что перед тем декабрём, когда был уверен, что Андрей уйдёт из группы и его, Миши, жизни, он много жаловался маме. Даже плакал... И мама не забыла, не простила слёз своего ребёнка. Затаила. И виновным за всё дальнейшее назначила заметавшегося в 2011 Князева. Сидел бы на жопе ровно — и сам цел был, и нервы всеобщие, так ведь, да, можно порассуждать было? И пусть Андрей так и не ушёл, вернулся, впустил обратно в свою жизнь, хоть Горшочек весь и иссучился от обиды, боли и жалящего страха, что передумает и свалит с концами, но таки да. Ё-мое, может, не уйди Княже тогда в 2011 — всё б иначе срослось. Горшочек бы поменьше едким дымом от страха чадил, и жили бы как раньше... Хотя кого обманывает, бл*дь? Ничего подобного им бы и не светило. Ну не нравился Андрею изначально Тодд, наступил если бы себе на горло, то примерно к тому же и пришли. Если не к ещё более жуткому. Теперь-то никто не скажет. А Князь... Он всё же вернулся и наступил себе на горло. И Горшок долго не мог понять, почему. Не из-за бабок — нет. Мише прежде казалось, что испугался не потянуть в одного совсем аудиторию и сцену потерять. Но после всего понял: не страх то в никуда уйти был, а иной. Страх почему-то его, дурака, бросить. Такой вот иррациональный и внезапно проклюнувшийся 16 декабря. До этого с июля, чай, и не вспоминал его почти... Может, как раз из-за всей этой хрени со снами чудными? На самом деле, многое бы объяснило. Похоже на то, что Андро и до своего побега в глубины подсознания, откуда теперь редкими весточками долетают рисунки, что-то такое видел. Отсюда и поведение его резко изменившееся — вон Вахтанг и Дима признали, что будто подменил кто Князя на него же самого, но какого-то неуловимо другого. Как раз в тех числах, да. Будущее, которого больше нет. Но от которого остались записки сумасшедшего инвестора и болельщика. Правдивые. Здесь уже и Вахтанг в медиума Князева поверил. Так что, видимо, что-то произошло, и да, увидел то, отчего и решение, как потом призналась Агата, круто поменял, и жизнь свою не пожалел на кон поставить... Дико от этого было. Очень. Потому что снова всё в его, Михаила Юрьевича, кончинушку чёртового 19 июля и полный Юбилейный с открытым гробом упиралось. Просто так не бывает ничего. Тем более таких вот сдвигов в устойчивых головушках. А от игр с судьбой и временем даже плотно стоящий на земле разум отъехать может. Что-то подсказывало Горшочку: не зря его Князь в смерти матери обвинил. Скорее всего, где-то там, в далёких мирах, не был он на Тодде и газ отключил, значит. И вообще, от размышлений таких, как и недавно прозвучавших обвинений уже от Мусика, недолго и самому в Кащенко отъехать. Чтоб видеть там не жуткую реальность, а летать где-то Горынычем и с вороном премудрым и целым балакать высоко-высоко в вышине. И плевать, что Миха летать боится. Ради того... Не жалко и потерпеть. Да уж, а всё же возвращаться в реальность надо. В ту, где Князь не ушёл, до последнего его терпел и возился даже всем говнениям вопреки. Может, если бы маме рассказать, как Андро его из ломки вытаскивал, сколько сделал, может, тогда всё по-другому было бы. А пока же мама видела только внешнее: Андрей причина горестей и страданий её ребёнка, соответственно росла и её неприязнь. Отсюда срабатывал инстинкт — защитить своё дитя. Папа... Наверное, потом, как успокоится немного, с ней поговорит. А пока лучше Мише и впрямь молчать, хотя пар из ушей невидимый уже начинает валить, а сам он едва сдерживается, даже прячась за долгими размышлениями о причинах и следствиях. Где эта шоковая ситуация, видно, добила-таки и без того хлипкую плотину терпения мамы. Волна раздражения и страха прорвалась — пока, к счастью, не у Мишки, всё это крутившего в головушке. Иваныч как-то сказал, что людям для самосохранения порой обязательно нужно назначить кого-то виноватым в собственных горестях. Защитный механизм такой, понимаете ли. И, очевидно, Мусик отчаянно не хотела винить того, кого должна бы в первую очередь — его, Мишку. Поэтому и направила всё своё негодование, обиду, злость даже в сторону Андрея. Вот она, причина. А так Горшочек будет верить и верить дальше в ту сторону, где мама, если бы не всё вот это на них обрушившееся, не стала бы так резко возражать против Князя. Стечение обстоятельств. Неудачно совпало, м-да, уж. А ведь мама, вырываясь из рук папы, продолжить порывалась! Ну уж нет. Как бы он ни понимал природу таких наездов, а слушать спокойно всё равно не мог! Побоялся, что сейчас сорвётся и наорёт на собственную мать. Это уж совсем как-то... Подло, что ли? Вот и выскочил, не обращая внимания на тихий оклик отца, хлопнув всеми дверьми, что встретились на пути. Земля, казалось, горела под ногами — так стремился сбежать. Даже ноги и руки чувствовать почти перестал. Воздуха не хватало, не хватало катастрофически. Будто стометровку на спор после концерта пробежал. Сердце колотилось, как бешеное, где-то в районе горла, что, конечно, было невозможно... Внизу, в верхней части живота, расползалась тупая боль — должно быть, он и не дышал, пока бежал по больничным коридорам. Миша судорожно переводил дыхание, пытаясь отдышаться. Но у него не получалось. Не стометровка. Хуже. Холодный пот катился по шее, вызывая озноб — его натурально стало колотить. — Мих? — откуда-то (зрение тоже шалило, затенив больничный коридор до сумрака вязкого) неуверенно позвал его знакомый голос. Реник? Да, он, Сашка. И оборачиваясь на звук, Горшок хотел было уже сказать, что всё нормас, сейчас отдышится, к стеночке привалившись, успокоится и вернётся успокаивать Мусика, но тут пришла она. Боль. С большой буквы Б, бл*дь! Резкая, сильная, прокатившаяся от руки вверх, к горлу. Ослепляюще-сильная. От этого внезапного нападения Миша одновременно перестал и слышать, и видеть, и даже соображать. Чёрная темнота поглощала его, оставляя только боль, ввинчивающуюся, казалось, в кости по всей грудной клетке, перемалывая, словно гигантская мясорубка в Тодде. Отчего-то этот поганый образ очень уж ярко мигнул в стремительно тухнувшем сознании: он сам в гриме Тодда, ногами застрял в гигантской мясорубке, а вывернутыми руками продолжал упрямо ту проворачивать, крича и матерясь от боли. Вот те и уроборос от зонг-оперы. Кажется, в судьбе его пришло время ставить кривую точку без длинных од на краю. Немного Андрей ошибся с датой. Совсем немного.

* * *

Мишка внезапно офигел. Да-да, вы не ослышались. Офигел. Мёртвый, как он думал, не только говорить, но и офигевать не может. А вот, подите ж. Кажется, ему свезло. Опять. Серьёзно, бл*дь? Свезло очутиться после смерти, — а в этом он не сомневался, ну, может, ещё только умирает, переход, так сказать, — в какой-то другой реальности? Причём, весьма похоже, одной из тех, что Миша (а ещё Андрей!) уже видел. И которую только что вспоминал. Там, где он сам умер летом тринадцатого. Да, Горшок узнал это место… Этот мир. Не было каких-то опознавательных знаков, он интуитивно почувствовал. Жопой, если так можно выразиться. Ибо ну не знал он, как правильно, ё-мое, чувство это сформулировать. Тик-так, тик-так — Мишка вздрагивает, понимая, что и здесь, в мире, где он уже давно кучка пепла, невидимые часики тикают, отсчитывают путь в бесконечность, а перед этим прокручивают его чужие воспоминания. Именно так — вроде и его, да в то же время и отличия то тут, то там проявляются, пнями какими замшелыми на пути вылазят... Даром что неговорящими. Испугаться не успевает. Ну или не видит в этом смысла. Откуда-то навалилась дикая усталость, перемежаемая лишь этим бегом стрелок. Время, вообще-то, понятие очень странное. В шестнадцать казалось, что бежит-бежит, слишком быстро, надо всё успеть, надо сделать. Зацепиться за вечность, обессмертиться, бл*дь! Но так, на всякий случай — смерть-игла ещё казалось какой-то далёкой и плохо считываемой субстанцией. Больше сделать, конечно. Да, сделать. И это казалось возможным — рядом друзья. Рядом Андрюха. Вот все раскидают — можно и уходить. С мыслью, что сделал всё, что мог. Но и так... Нескоро. Может, в 27. До них же ещё целая вечность, чтоб не стать стариком брюзгливым, не увидеть однажды в зеркале отца и не испугаться. А уже в 29 время текло... Да не текло, пожалуй. Завис между жизнью и смертью. В чёрной, вязкой глухой пустоте. Ни туда ни сюда. Вдох-выдох. Сердце бьётся? Бьётся. Андрей на фоне говорит что-то. Не слышит. Княже пытается достучаться, а он и хотел бы, но не может услышать. Такое себе. Потому что и в клуб, куда хотел, не попал, то ли на фейсконтроле завернули, то ли удержала знакомая рука в последний момент, чуть ли не за шкирку оттянула. И он сам ей это позволил. Потому что то, что в 16 далёким казалось, наступило пугающе быстро, а сделано ещё не всё было. Совсем нет. В 37 время снова убыстряется. Миша не понимает, как всё так быстро проходит. Со скоростью курьерского поезда всё несётся. В пропасть, наверное, не иначе. Всё несётся в пропасть. Происходит грёбаная смена ролей в не менее проклятущем театре. И теперь уже он пытается докричаться до Андрея. Разница лишь в том, что Княже его и не пытается услышать. Тоже упрямится. Время-время, куда ты бежишь? Нет времени остановиться, подумать, как сделать так, чтобы дорогой человек снова посмотрел на тебя, увидел, услышал, прочувствовал. Снова оказался на одной волне и в одной голове. А ведь это жизненно необходимо. Обоим причём — понимание этого очень запоздалое. Не надоел, не предавал, просто непонимания стена выросла, будто толстое каленое стекло поезда какого. Бейся ветром, кричи — не услышит. Только если совершить почти невозможное и разбить... Разбить и, возможно, ранить осколками и себя, и его. Горшочек уже и так и сяк, и об косяк. Никак. На сцене постоянно пытается взаимодействовать — первый раз в жизни не получается. Ничего. Он к Андрею, а тот, кажется, дальше ещё уходит. На сцене одной, а пропасть всё шире. Этак вообще Княже скоро потеряется, уйдёт от него. Он на одной вершине, Андрей на другой. И ни звука не долетает, только фак флагом реет, и то непонятно, что там точно рукой сложено. Тут только со скалы и остаётся прыгать. И вот тут-то и начинаются какие-то помехи ли, разрывы ли в ткани времени, будто киноплёнку реальности этой зажевало. Уже он и не у себя — точно это, но будто и не там, где умер он в 13... Странно это, и описать невозможно. Может, так и проявляется умирание нейронов? Всё путается, мешается меж собой. Но там-то Мишку и камешком по голове и озаряет моментально. Со скалы. Чисто Андрюхина тема, его песня. А сейчас и его немного, хоть всегда и говнился на неё, но так, дурость это всё. Песня же реально хитяра. Настрой в ней — так точно именно сейчас показывает, что в душе творится. И надежда, что коль споёт — этим покажет, что готов прыгнуть и бороться. Если Андро поймает. Или хотя бы руку протянет, ё-мое. Никого не предупреждает о сумасшедшем плане. Просто делает. На Окнах, бл*дь. Плёнка рябит, или то зрение отказывает... Не Окна то оказываются. Странно, бл*дь. И год — нервное тиканье в ухо напоминает — всё ещё 10 год, почти 11, но не 13... А с чего решил Горшочек, что тот? Ай, выварился совсем. Хочется рукой махнуть, но не может уже. До конца делает ли, смотрит — непонятно. — Я буду петь, — категорично объявляет своим (или уже не своим? Внутри всё перемешивается — какие-то сомнения гнилью внутри встают, тянет блевать немного — с чего бы это?) парням, — Скалу. Куплеты. Зрители не слышат, только они, стоящие на сцене. Парням всё равно — плечами пожимают. А Андрюха со своей части сцены в оборонительной позе смотрит непонятно. Не считываемо. Может, и вовсе не правильно понимает: решает, бл*дь, что он и Скалу у него украсть вознамерился. Совсем ветошью за сцену отселить... А это то откуда всплывает? В водовороте перемещённых реальностей теряется. Было? Не было? Если было, то где? И почему сам он уже теряется толком и сказать-то, с какой точки пришёл? Что это за напасть такая? Нет, нельзя об этом думать. Совсем иначе ум за разум зайдёт. И Миша начинает петь. Делать то единственное, что всегда получалось. Естественнее, чем дышать почти. Тот краткий миг на сцене не сам триумф даже и черпание энергии зрительской, а просто чувство, когда ты сердце своё обнажил и будто им поёшь... Искренне и без страха, что растопчут. Слова ложатся легко. С чувством. Потому что поёт направленно. Отдаёт всего себя, всю душу раскрывает. Лишь для одного человека в этом зале. А человек этот, Княже, смотрит... Да, теперь Миша понимает. С обидой. Словно у него последнее отобрали, последний глоток воздуха. Но Миша же не об этом, не этого хотел. Он старается ещё больше, вкладывается, все слушатели уже единым одобрительным и восхищённым гулом звучат. А в глазах Андрея всё больше холода. Доходит. Поздно. Как и, кажется, во всех знакомых ему реальностях. Везде он, Миха Горшок ли, Горш какой, а опаздывает! Поздно, но не Адель никакая. Снова шифр ровно встал, но проку-то что? Он допевает и растерянно смотрит на словно вновь надетую Андреем маску. Слушатели в восторге и этого не замечают. Как и того, что пропасть между ними стала совсем страшной. Горшок снова всё испортил. Хотел починить, но доломал, как это похоже на... Додумать не успевает. Время несётся с космической скоростью, а остановочки всё страннее и короче. Видимо, так же, как и он сам, в пропасть. Рядом с которой стоит Андрей, так и не протянувший руку. Впрочем, мелькает заполошно: хоть сам туда Княже не сигает, и на том спасибо. Наверное. Мишу морозит. Прыжок смерти. Скоро время кончится — теперь это чувствуется очень хорошо. Может, это и к лучшему. Он слишком устал от стремительного падения в одиночестве. Свободное падение — штука вообще захватывающая. Хоть и дикая. Ветер свистит в ушах, когда внезапно снова куда-то его пришвартовывает. Наверное, последняя или предпоследняя остановка перед пунктом назначения и местом погребения. Жара. Лето. Так контрастно с собственным, вывернутым наизнанку Михиным восприятием реальности... А впрочем, это закономерно. Сбитая напрочь система терморегуляции, из-за которой он мёрзнет в лютую жару. А может, то душа так на тело воздействует, сопротивляется тому, что очень скоро сгорит вообще ко всем чертям. Всё это неважно. Меркнет по сравнению с тем осознанием, что на этой остановочке его поезда жизни нет Андрея. Нет давно. То есть, он есть, хвала Шуту, но в то же время и нет его. И нет — не в дурке он, вполне на сцене бодро скачет. Один. То бишь, ё-мое, есть для всех, кроме Миши Горшка. И робкие телефонные разговоры не помогают. Как и неловкое молчание на Окнах. Поздно, Михаил! Тик-так, ты жил не так! — тикают часики. Хрипло, с выдохами болезненными звучат жизненные ходики. Последний круг. Тик-так, тик-так, тик... Часы останавливаются в Озерках. Он один. Совсем один. Случилось то, чего боялся. И смерть не сразу за ним дошла, и осознать успел, как одинок... Потому и улыбается, скаля рот, когда, наконец, понимает, что его время замерло. Но вместо оборванной нити часы вдруг взрываются, по ощущениям, в голове, бешено крутятся, отматываясь... Но не назад. Вперёд. И да — мир всё ещё похож на тот, где он только что издох... Но Миша жив. Почему-то. По какому-то недоразумению. За что, бл*дь? Где это он... Что, опять? Что за личное наказание. Всё повторяется? Он снова там, в том мире, где умер жарким летом 13-го. Должен был умереть. Только что, бл*дь, умер. Но здесь уже сдвинулось время — позже закинуло. Так странно... Что в этой альтернативе... Нашли, откачали? Или просто чуть дольше мотор и сам прослужил. Не помнит. Ни черта, бл*дь, не помнит, на самом деле. Заполошно оглядывается. Знакомое местечко. Почти не вздрагивает. Театр. Тодд. Вершина творчества, как полагал. Тогда полагал. Ну вы поняли — понятия «тогда — сейчас», наверное, неуместно. Некогда, сука, полагал, ага. Когда пинками в храм высокого искусства загонял одного упрямого... И думать больно. Не только на душе, но и в гримёрке бардак, что, в общем, как обычно. Вещи, косметика, вода — всё существует в собственном хаосе. А вот тишина, настолько стоячая, как вода в безмолвном, мёртвом пруду, там бывает редко. Но именно сейчас так и есть. Тишина. Неживая, противоестественная... Так что появляется мысль, что обмануло воображение: умер он всё-таки, а это его... Ну не посмертие, может, просто место временного пребывания. Типа весь мир — театр, люди — актёры, а гримёрка, закулисье — местечко, где можно перевести дух перед новым кругом в сансаре или просто приготовиться исчезнуть, но уже не за занавесом. Тихо... Ужасающе тихо. Только где-то в голове не звуком даже, а двигательным ощущением отдаётся тик-так. Будто теперь часы внутри его башки. Идут себе между мозгов. Вопреки всякой логике. Извращённой. Сейчас здесь только один человек — Миша, и он молча сидит, устало, невидящими глазами смотря в зеркало. Чего он не видел-то? Собственную опухшую рожу? Скоро без грима можно будет выступать — такой вот жуткий у него, бледный вид и тени под глазами. Пф-ф, не смешите, сдалось Мише собственное отражение. Надоело до чёртиков. Надеялся ведь с ним распрощаться ещё в... Да хотя бы до 30 — не вышло. Теперь уже даже всё равно. Доживёт-не доживёт до спектакля очередного... Он и так не живой, существующий. Даже не мёртвый анархист, вот что обидно. Вон тот, тот, что в гриме, который отражается в зеркале, порой подменяя собой всю его личность, вот этот — живой. Забрал все силы, выпил, словно вампир, душу. Стоит, вон, с бритвой своей... Улыбается своим страшным оскалом, сверкает безумием в чёрных от горя и мести глазах. У Тодда всё внезапно... Не хорошо, но просто и легко. Есть боль, есть способ её не уменьшить, но заставить и других страдать. Занять себя чем-то, это способ жить, с одной стороны, да, перемалывая себя в кости и фарш. Покуда останутся силы крутить мясорубку, сохранится и иллюзия цели, контроля и какого-то высокого призвания. А когда всё это важно стало? Уже и не помнит ведь, бл*дь. Только тупо смотрит тёмным взглядом в холодные глубины зеркала, ощущая, будто ещё немного, и от холода этого губы посинеют. Что ж... Слушатель, ставший благодаря Тодду и зрителем, отмечал, помнится, что у персонажа его была... Глубина. Будто и не играл Горшок, а жил, проживая свою. Жуткую роль. Тяжело не согласиться, когда очень легко поддаться этому заразному, влекущему из отражения взгляду, позволить себе скрыться в глубине... Легко, потому что в собственной замерзающей душе тлеют схожие с двигающими Тодда чувства. Рваные мысли тут же проносят по знакомому заколдованному кругу из боли. Ушёл, бросил. Не поддержал. Эх, Андрюха, кем ты стал? Почему перестали мы понимать друг друга? Почему, почему именно сейчас, когда и так сложно стало? Одного оставил, совсем одного в толпе. С чужими оставил... От всех мыслей этих тиной болотной отдаёт, Мишка теряется в реальностях, нити так перепутались, но ему не нравятся мысли.. Страх обжигает искоркой. А кто ты сам-то? Хочется спросить, кто ты, Горшок... Он и спрашивает. Звук этого прозвища вызывает тошноту. Или правда, да, скорее, она уж... Вон из всех миров стыкуется в одно обличительное полотно. Друг х*евый. Тоже ведь не поддержал. Не пытался понять, ослеплённый мечтой о сцене. Так, как в юности отчаянно хотелось. Мечталось и грезилось о сцене театральной. Мечта растворилась тогда под пригвождающим отцовским взглядом, затаилась на дне души. Не умерла — пыталась выползти на концертах, много разных театров они огласили панк-роком, да. Но нет, не то, всё не то. Добился... Реальность качает, а может, просто у него голова кружится... Но стены — всё ещё знакомая гримерка, лондонский туман сюда не проник и не унёс его с собой. Пока нет. А то, что в голове Биг Бен часиками бежит... Лирика. Лишняя, бл*дь. Потому что чего хотел, Мишаня добился только сейчас. Ну, в этой реальности (а может, в глюках умирающего мозга?). А так — в любой реальности налажал крепко. Снова тело перекручивает... Мелькает мысль, а чистый ли он здесь, но что-то подсказывает — хмурый на жмуров не действует. Но правда ли жмур? Качка внутри такая, что ни один северный флот бы не выдержал. Болталка хуже, чем в самолёте... Самолёте.. Обжигает. Вороны не должны падать, они ж не курицы, они летают... Да что ж такое! Мешанина дикая образов и мыслей в голове наконец схлопывается, сосредоточившись на одном. На Князе. Перед больными глазами кукольный, марионеточный Андрей после психушки… Мигает ужасом и виной вопрос жалящий. Как он теперь, как они с Агатой, если он всё, спета песенка? Это где-то в другой нарезке чуждо родной реальности ушедший в декабре и не обернувшийся на него Андро будет жить, процветать и всё такое. И... Это тоже жалит, но сомнению не подлежит: да, тосковать. Потому что здесь Князя не будет больше с ним рядом. Никого не будет. И вот удивительно — не хочется быть ни Тоддом, ни Горшком. Не хочется быть кем-то. Если рядом нет никого. Раствориться бы в сумраке театра в отзвуках аплодисментов и шелесте кулис. Да только тишина нарушается, а вместе с ней меняется и иллюзия: — Михаил Юрьевич, — заглянула разлохмаченная ассистентка (надо же, как у него мозг круто выкаблучивается, даже других персов пририсовал… Хотя, бл*дь, может, не глюк всё же…), чем-то неуловимо похожая на... Фиску, сука! — до выхода десять минут. — Знаю, иду, — равнодушно отмахивается. Это не его мир, здесь ему всё равно. Впрочем, в своём тоже Тодд поперёк горла уже встал… Ну, ё-моё, хоть что-то хорошее: там не придётся больше брать бритву в руки. Здесь — ещё разок придётся. Другая реальность или совсем уж форменный глюк — а у него обязательства. Никто не сможет больше сказать, что Мишка Горшенёв не держит слова. А выползать на сцену он всегда умел. Даже если всё это... Обман. Не сцена вовсе. А десять минут у него вообще в жизни осталось, а не до выхода. И только морду в зал высунет, как растворится тут же в свете софитов. А впрочем, не к тому ли стремился? Тихое «нет» упрямо скребёт в районе сердца, напоминая, что и иные обещания он людям раздал. Там, у себя. И их тоже, вроде как, выполнять нужно. И что смертью своей он сейчас ни брату, ни родителям, ни кому бы то ни было ещё не поможет. Андрей же так и останется странствовать один, а ведь Мишка его почти выдернул. Ну куда там, сейчас Горшочек и себе навряд ли помочь сможет. Плечи опустились. Почему так тяжко? Будто весь груз, что таскал на себе долгие годы, враз решил на него с загашников вывалиться и надавить, растоптать, распнуть, да хотя бы на Анархии той крестообразной, что здесь имелась тоже декорацией, одной из. Да уж, а вообще, печаль то. Ну что он так медлит здесь. Нет бы сорваться раньше сроку: проверить, может, в щёлочку на ждущий его зал подглядеть... Есть ли тот вообще, но не хочется. Даже зритель, слушатель так не марит. Скорее, повинностью попахивает. Ещё одно доказательство, что всё не так в любой из реальностей: не хочется выходить на сцену. Горел, жил... А теперь раздражает всё. Спектакль, где ты лишь роль, даже с музыкой пришлось Лёху напрягать. Всё, исписался Горшок. Это не просто творческий кризис — финиш это, примешивается невольное. Как и вставшее в противовес, что у себя-то он всё ещё сочинял. Писалась музыка! Причём — и это тоже наверняка маму бы раздражало — под бочком у Князева. Сидишь, тетрадки перебираешь с рисунками ли, с текстами готовыми уже и озаряло порой. Так-то, бл*. А тут... Поёжился он от воздуха стылого, от чуждого мира: иначе всё обстояло. Совсем уж дно. На которое он брата утянул у себя. Тут то, поди, как Андрей... Бодрый кабанчик и здоровый ворон. Может, и треки порой вместе пишут. Удивительно, но волны ревности и злости это теперь не вызывает... Не тогда, когда Мишаня так подменился, бл*дь. Лёха… С ним же неизвестно, выкарабкается или нет… И это тоже бьёт под дых — если Мишаня сейчас умер, то, понятно дело, не сможет никак помочь мелкому. А если и тот следом за ним… полетит, сцука. И ещё неясно кто на сей раз первым к финишу придёт, но суть-то понятна, ё-моё. Тогда-то, бл*дь, родители это не переживут. Бл*дь, нельзя, нельзя уходить прямо сейчас, совершенно нельзя. Но, видимо, выхода у него и нет, выбор ему никто не даёт. Нет же никакой развилки перед глазами. Типа камня на распутье и присказки: налево пойдёшь, Ворона найдёшь, направо — Князя сказки послушаешь, а прямо вырулишь — прямиком в жёсткий и беспощадный реал! Сказки, хрена. От чего бежал, на то и счастлив был бы напороться, а нет. Ничего нет, кроме измотавшего душу театра. Звенит первый звонок — нужно идти. Если всё это не долгая прелюдия к смерти, а пусть путанная и вообще не его правда, то зрители же в зале... Да, первоначально было радостно, что приходит серьёзная публика. Не упитые в соплю юнцы, скачущие под сценой клубов. Только вот ждал он одного-единственного зрителя. И вздрагивает, слыша свои-чужие мысли... Этой версии Горшенёва страшно хотелось, чтобы пришёл Андрюха. Пришёл и увидел, что смог Горшок, получилось у него. Доказать хотелось, что прав был. Угу, прав. Поставил зонг-оперу, серьёзнее только Достоевский, бл*дь. Успех-то какой! В кратчайшие сроки, крупный проект, не нарк какой, а интеллигент! Актёрище, а не алконавтище! Кого ты обманываешь, Миша? Даже сейчас? Смешно… Перестань быть ребёнком и трусом — вовсе не это тебе нужно было. Не уязвить до боли, чтоб и тому худо было, а потом доказать и показать и к себе успехом единственного правильного рулевого, ё-моё, привязать! А всего-то и надо было, чтобы Князь вернулся и смотрел бы на тебя, как раньше. Понимал так, как раньше. В голову залезал, считывал то, что другие не могли. И, самое главное, чтобы Андрей хотел это делать. Сам. И не потому, что деваться некуда было или страшно, или больно было. Такая вот нерешаемая задачка, сука! Вон на премьеру даже его отец пришёл. Но... Теперь и это тоже поздно. Поздно, потому что признание отцовское, одобрение, похвала нужны были лет в 30 максимум, а не когда тебе почти 40. Да и нет этого признания. Папа ведь так и не сказал, что Мишка сделал что-то стоящее. Упрямый, вот в кого сам Горшочек таким закалился, да не всё ли равно теперь, впрочем. Может, когда сдохнет всё же Миха, вот тогда и скажет на похоронах о любви. Или просто будет стоять, выправкой своей и стойкостью всех поражая. Хотя что-то на этом месте верещит, лапками за край сознания цепляясь, рисунок тот с гробом в Юбилейном подкидывая. Будто бы шепча ещё и жуткую жуть какую-то, про то, что и его Миша своим уходом... Убьёт. Вот так, неожиданно и жутко. Честно, в такой паутине реальностей, в которую залез Горшочек, попытавшись угнаться за своим личным белым кроликом Князем, можно точно чокнуться. Особенно пытаясь отделить своё от... Тоже своего, но всё же чужого! Да чтоб... Очень хочется курить, но сигарет в кармане не обнаруживается. Засада. Мысля снова скачет, как блоха. С одной темы на соседнюю. Мама плакать будет, точно. Ну или нет. В этой перепутанной реальности, что сейчас, вроде как, раззявила пасть перед Мишей, лишь он один в их семье слезы льёт. И маме тоже. На колени. А мама всегда стойкая. Была. И если там у него родители потеряют обоих детей… Мишка боится додумать. Как же всё не вовремя. Да, внуки есть... Маленькие. И мамы их есть, с которыми, если не договоришься, то и не увидишь. Такие вот дела, да. Второй звонок. Пора. Нельзя себя ждать заставлять. Миша тяжело поднимается. Каждый шаг даётся с трудом — верный признак скорого конца, на упрямстве одном лишь движется. Уже прекрасно понимает, куда идёт и что будет в конце. В эту гримёрку он не вернётся. Как и в свою реальность. Повезёт, если и здесь дадут хоть одно действие доиграть, хоть одну арию допеть на прощание! Вот и подбадривает себя в этом последнем пути. Про счастье напоследок речи не идёт, о минимальном уважении к себе, скорее. Спотыкаться не дают самоуговоры: Будь же храбрым хотя бы здесь, Миша. Отыграй эту роль в последний раз. И смело иди дальше в неизвестность. Как бы ни было больно, обидно, как бы ни жгла грудь несправедливость. Ведь... И всё тело вздрагивает, чуть вырываясь от оцепенения холода. Как знать: может, если пойдёт дальше, сумеет всё исправить? Ну хоть что-то, бл*дь! Освободит миры от своего разрушительного присутствия. И Лёха не умрёт. И Андрей выйдет из сумрака. И мама с папой тоже вздохнут облегчённо… Да, может, так всем будет лучше. Без него. Кулаки сжимаются. И Мишка идёт. Всё же Горшок всегда принимал вызовы. Ну почти всегда. Третий звонок застаёт его уже у кулис (вокруг никого, бл*дь, так быть не должно!), только лапку протяни и... Тут-то ему и нагло, пихнув локтем, преграждает дорогу неясная тень. Мишка невольно тормозит. Реально темно и ни хрена не видать. Приходится щуриться, чтобы обомлеть: — А ну, не смей! — резко, хрипло говорит тень, обрётшая с трудом очертания высокой темноволосой дамочки в рваных чёрных джинсах и потёртой косухе. Неуловимо знакомая такая бабёнка неопределённого возраста. То ли тридцать, то ли сорок — темно и вообще, х*й этих баб с их хитростями знает. Если это вообще баба. Вон волосы заплетены, как у Медузы Горгоны какой. Даром что не шевелятся и не шипят. Пока. — Чё? Ты ещё кто такая? Смертушка? — ну вот, настрой только сбивает. — А то не узнаёшь, — выщерилась на него девица, глазюки тёмные выпучив, — Приглядись, и всё поймёшь, понимаешь, да? Горшенёв получше пригляделся, ещё ему и незримый светорежиссёр помог, удачно высветив фигурку — да и чуть не осел на пол. Нормально так реальности выкручиваются. Во-первых, да, ё-моё, он уже девку эту видел. В реальностях других. В тех, что в тамбуре закручивались среди звона стекла и отблесков Княжеской крови. А во-вторых, Горшок словно в зеркало смотрелся. Только отражение женский пол имело, да. Вот такие вот… Горшки. — Нахрена пришла? — присвистнул он, понимая, что дерьмо вопрос и вообще, вряд ли они тут все дают концерт по заявкам труппой трупов Мёртвые Горшки... Да уж, самый резонный и нужный вопрос при встрече с самим собой… Или не с собой — хрен разберёшь, что это и кто это. Может, хтонь какая таким образом играется. И больной разум совсем отъехал. — Да какая хтонь? — живо возмущается эта… пусть будет, ему не жалко — Горшенева, блин, бешено сверкая очами. — Сам ты хтонь! — Брысь из моей головы! — Он и в самом деле слегка оттолкнул её от себя: уж больно близко подошла, ещё и пальцем с острым и, кажется, даже накрашенным (красно-чёрная полоска? Серьёзно? Её Андрей во сне с лаком подловил? Внутри внезапно заворочалась острая зависть. От неё-то Князеву никуда не деться, вроде как, насколько он помнил, всё терпел, бл*дь!) коготочком тычет в грудь — кому понравится, а? Нахалка. А впрочем, сам Миша тоже церемониями себя не утруждал. — Да не очень-то и хотелось! — фыркает эта Горшехтонь. Живая и раздражительная, угу. — У тебя на лице всё написано, даже влезать не пришлось. Это же только одному позволено, так, Миха? — кусает стервь за самое болезненное. Ну да, лучше тебя самого никто тебя и не укопает, верно?! — Отвянь! — упоминание Андрея, пусть и так, без имени, больно режет. Опять бросил ведь, опять оставил выгребать в одного Княже своего. А ведь очнётся тот, если представим на минутку, кому фанаты счёт предъявят за «не уследил»?.. Ему! Посмел, бл*дь, заболеть, вот дружочек и извёлся от тоски. Каков гад, ага? На мыслях этих тёмных пытается поскорее отодвинуть копию свою, да пройти дальше, но та клещом вцепилась, страшно глазами вращая, будто и правда хтонь: — Дальше пойдёшь, уж точно ничего хорошего не найдёшь. Там, — тяжело дыша, ткнула за бархат портьер. — Смерть твоя, дебилушка! А ты обещал не бросать! Так, бл*дь, давай, держи слово! Не позорь Горшков! — Да чего ты хочешь? — почти взмолился, ничего не понимая Мишаня. Это чем же он позорит? И как это смерть? Он разве уже не того? Что за бред? Вся ситуация эта — бред! Это странно ведь, да, сражаться с самим собой? Ещё и бабой! Мужику давно бы прописал — а тут некто знал, кого ему на голову послать. Шельма! — Со мной пойдём! — девица внезапно руки поднимает отпуская, словно говоря: «выбор за тобой». — Я отведу тебя к Князю. Без обмана! Предложение звучит очень заманчиво, но… Но это зубастым колесом в горло вцепляется. — И чё? Буду призраком витать, так, что ли? За вашим счастьем подглядывать в щёлочку? Может, ещё свечку над вами держать? — от обиды и боли чуть ли не шипит. — Продолжая отравлять всем жизнь? — Да не умер ты, идиот! И я немного не та, чей облик позаимствовала! — эффектно закатывает глаза… Хозяюшка — точно, она же была в той комнате со станком, когда Шут ниточки перерезал… Только сейчас с неё будто грим спал: добавилось элементов — серьги там, как у люстры, ожерелье чудное, косуха плащиком, почти пальто, сменилась... Вот ведь, и правда — хтонь. Но знакомая. И что там, на рожу всё равно один в один Милка Горшенёва. Вот странь, ага. Все они, бл*дь, похожи внезапно. И он, и Милка, и вот Хозяйка часов, что, видимо, эту прощальную гастроль ему устроила! Как сразу не опознал? Пиздец! Это что, получается, он в каком-то смысле... Ну, сам своей судьбой управляет? Версия его? Горшки, бл*дь! Ну выдали! — Пока не умер! — добавляет резко эта девица, кто бы она ни была. — Есть ещё шанс. Да и… — помолчала немного, вытаскивая что-то из рукава маленькое: — У Портного позаимствовала — этим можно нитку завязать, но ты должен сам пойти. Не туда, — фыркнула в сторону зала, который молчал гробовым проклятием каким-то. — А к Андрею, к родителям, к брату-ворону! Мих, не будь идиотом, соглашайся, — говорит уже без обиняков. Мишка завис слегка: вот тебе и выбор. Вроде бы, тоже однозначный. Но если хуже сделает? Что, если лучше просто выйти в зал и умереть, чтоб больше не накосячить, новой боли не принеся никому. — Ты ему нужен, ты, понимаешь, дубина? Ни я, ни какой-то ещё Горшенёв, а ты! Тебя он по мирам искал всё это время, понимаешь? — Хозяюшка смотрела глаза в глаза, и Горшок видел, что правду та ему доносит. Не врёт. Выбор бывает разный. Можно и не выйти на сцену. Можно довериться самому себе (и он сейчас не про хтонюшку, ё-моё!), своему чувству… — Веди, — протянул к ней руку, следя, чтоб не дрожала — не хватало опозориться ещё, ага. — Давай, пошли дела делать. Хозяюшка улыбнулась (ему даже, грешным делом, показалось, что слёзки искоркой в тёмных глазах блеснули), взяла его за руку, окутывая теплом каким-то, и… Горшенев удивлённо распахнул глаза, которые чуть не ослепило буйством красок: вместо тёмного закулисья — зелёный луг, на котором пасутся упитанные бурёнки. Невдалеке — дома. Слишком всё знакомо… и безмятежна природа, и проста. Вот ведь продолжение сна какое. Здесь, если честно, и откидываться поприятнее будет! «Голубково?» — вспыхнуло в мозге. Не то зимнее, спящее, скованное холодом, откуда они уже откровенно чудившего Андрея забрали, а то, что воспоминанием юности тёплым и счастливым осело. Однако некому уже было ответить — растаяла его проводница, словно рассветная дымка, напоследок лыбясь с видом исполненного долга. Да и не нуждался он в ответе — конечно, как же, ё-моё, раньше не додумался! Куда ещё мог пойти Андрей в своём разуме? И босые ноги не нужны, и вообще, у того автопилот сработать должен был! Зарулив болезного их набираться света и тепла в Голубково! Место силы, ё-моё! Миша почти комиссаром Горшем принюхался. Андро стопроцентно здесь. Так-с, и где? Обещала же Горшехтонь вывести к Андрею, что слово-то не держит, понимаешь ли? Нет у него, увы, нюха собачьего тут. Как искать? Впрочем, кто-то к нему идёт-бредёт. Шатко, медленно. Миша приглядывается и разочарованно голову опускает: нет, не Княже. Очередной провожатый, видимо. И снова с его рожей. В этот раз хоть не девка. Ишь ты, модник, блин. Очки, как у кота Базилио или Леннона какого, нацепил. И где его так потрепало, что еле ноги по земле тащит? О, чудны творения нитей судьбы, что на разных полотнах иначе переплелись. Но какие уж больно диковинные завязались узелки. Так, что и не сдержался да чуть вздрогнул Горшочек, когда: — Ну здравствуй, Миха. — улыбнулся широко, почти по-чеширски ему... этот кот не ученый, снимая очки и глядя невидящими слепыми глазами. — Потрещим, пока наших ждём?

* * *

Да что же это такое, бл*дь?! Агата никак не могла выдохнуть толком. Казалось бы, хоть об Андрее можно теперь осторожно говорить, как об улучшении. Хотя и этого слова она страшно боялась: это как суеверие из детства, вроде как, переступишь через лежащего человека — и он расти не будет. Так и тут — скажешь, что всё наладилось и снова Князь у себя в голове при полном параде, и тут же Андрей опять скатится в пропасть. Ужасное чувство, просто ужасное. И тот факт, что Андрюша сейчас в частной клинике и у проверенного Иваныча под личным наблюдением, нисколько не помогал. Как и то, что хоть и невербально, но сам согласился туда отправиться. Добровольно, блин, в этот раз. Всё равно это било по остаткам нервов: она чувствовала себя в очередной раз предательницей. Только человек очнулся, а она его снова в больничку, не дав толком напитать от домашних стен. Да, в этот раз в комфортную и даже не психбольницу, да, так им сам док посоветовал, да, она сама там проводит вместе с Князевым часы, показывая, что нет, не бросили, не забыли, что нужен, важен. Но всё равно в душе был моральный раздрай. Ещё и добавлявшая собственная очередная ложь — причём уже и Андрею, и Мишке — добивала. Очередная ложь во спасение. Новая порция дровишек для костерка в аду, как ни крути Хотя, возможно, ад это вот здесь, сейчас. Но и в самом деле, благие намерения. Очень ей трудно далось это решение — скрыть правду о состоянии Андрея от Миши. Тот ведь, несмотря на собственное состояние, разрывающийся между палатами брата, друзей, организаторами, театром, прессой, звонил каждый день, да и не по разу, интересовался живо. Крайне нелегко говорить, что всё как обычно, не волнуйся, Миш, всё в порядке у нас, не хуже, не лучше. Но если бы услышал, узнал, что вынырнул Андрей... В лучшем случае ещё сердце бы себе рвал, разрываясь между Москвой и Питером... А оно и так у него не совсем здоровое. И всё же это было неправильно. Да, заботилась, блин, о здоровье, чтобы сосредоточился на одной проблеме. Но — неправильно. Так же, как и запихнуть Андрея в клинику, пусть и со всеми плюсами, сулившими тому скорейшее... да, возвращение в нормальное состояние. Пусть так будет. Потому что осторожно, но об этом-то как раз, хотя бы в ментальном плане ей потом Иваныч сказал, расшифровывая результат осмотра от коллег-психиатров. Точку те в решении комиссионном хотят проставить после того, как пациент их возможность говорить обретёт. Пронаблюдать, скажем так, в динамике... Но в целом не видели те в нём больше ни склонности к с*циду, ни депрессию. Скорее уж отмечали желание пациента скорее выздороветь и действовать, а это уже, как улыбался Иваныч, половина успеха. Хочет из стен сей клиники на свободу выпорхнуть пациент и жить снова, рисовать и петь — значит, будет. Упрямство Андрея уже и он успел заметить. И Агате бы порадоваться... Да не могла она толком. Хоть и мало времени прошло, а метания её между больничкой и домом, между правдой и ложью доканывали... Вот так, да. Иногда казалось, сейчас её Миша спалит. Или заложит кто, Князева срисовав, пусть и палата отдельная, и условия, и контора за репутацию переживающая, но всё равно страшно. Что взорвётся от таких новостей Горшезувий! Вот сегодня только — услышал Горшочек, как мимо неё каталка грохочет. Тут же напрягся. Видно, и сам сейчас звук этот частенько слышал. Ладно, вышло у Нигровской отмазаться обследованием Алиски... Новая ложь. Ребёнком прикрылось. На душе противно было. Порой просто хотелось взять и рассказать — и будь что будет! Но так... нельзя так: и Андрея подведёт, и Мише добра не сослужит. По крайней мере, так казалось. И это всё копилось, копилось, копилось. Скоро голова лопнет. А ей надо держаться. Она и старалась: вот сегодня весь день у Андрюши пробыла, сейчас хоть и светло ещё — лето же, а идёт она домой поздно. И нет никаких сил завтра снова встать и пойти по кругу — звонок Мишке, поездка к Андрею, дом, приведённая мамой дочка, которую нужно немного пообнимать и успокоить (пообещав на неделе папу навестить — то, что можно, ей уже сказали, главное, чтобы срослось всё!), сон и всё сначала. Этакий круг белки в колесе, ага. Невольно Блок вспоминается, с его «аптека, улица, фонарь». Да уж. А ей нужны силы, сейчас, когда всё вот так, в очередную яму провалилось, особенно. Не может она позволить себе развалиться. К тому же завтра у Андрея важный день. Подумал бы кто, что всё так быстро закрутится... Но операция его ждала. На связках, да — здесь снова Миша прав оказался. Фониатор порекомендовал срочную операцию. Иваныч не против был, говоря, чем скорее Князь обретёт возможность мысли выражать безбарьерно, тем скорее и психологически ему полегчает... Сам Андрей тоже против не был: то ли надоело быть безмолвным, то ли ещё какие соображения имелись. Но вполне однозначно на дощечке написал, что согласен. Тут не то чтоб день-два погоду бы сделали — именно по связкам его, но, во-первых, случай запущенный был и никто гарантий не давал, как и то, что будут свободные окна в графике через эти день-два... А тут было — отказался кто-то весьма удачно. Так что могли быстренько его уложить и попробовать исправить если не всё, то хоть часть. Здесь и бригада хорошая подобралась — Агата узнала. Везение просто. А через пару дней в отпуск — лето ж — уходил и ведущий лор-хирург. Так что согласилась она, бумажки скоренько подписывая. Хоть и страшно немного было да, дескать, а вдруг наркоз так подействует, что снова отлетит её благоверный в свои дали комфортные да и не возвратится к ним... Брр! Но ведь и потом не менее страшно будет это делать. Сейчас же... Удачно будто бы всё совпало — не отходя от кассы почти и Князев согласен, чему Иваныч обрадовался, сказав, что не удивился, если бы тот забоялся, а нет — хочет исцелиться решительно так! Нравился такой настрой их доку. Очень. И Агате тоже. Спугнуть его боялась. Тем более что вот мелькала у неё мысль — прооперируют Андрея, вернут голос — тогда и Мишке сказать можно! Радостные новости. И поговорят хоть нормально. Пусть шёпотом, но поговорят! Это же дорогого стоит. Правда, после согласия своего юридически, к слову, всё ещё не особо нужного — заметно подтрухивать стал Князь. Но отменять не просил. Храбрился... Это видно было. Так что Агата решила брать пример. Получалось только паршиво. И она лихорадочно искала выход. Не хватало только сменить Андрея: пост сдал, пост принял, бл*дь. Психолог уже не помогал. Ей — она даже на дополнительные сеансы записалась, но что-то всё не то и не так. Боль, вина, тревога, даже страх — всё это внутри горело и плавило душу. Да, успела выгореть! За столь ничтожное время — сама диву давалась... Ну, а потом ей снова неслыханно повезло! Вероятно, её какие-то высшие силы всё-таки услышали. Не успела Нигровская дойти до дома, как пропиликал телефон. Вера, знакомая, из тех, что не отсеялись за время всего происходящего, предлагала сходить в новый спортклуб. Скидки и всё такое. Вообще, это, на самом деле, было дико не вовремя. И желания никакого не было. Потому Агата отказалась. Однако дома, поделившись с мамой, неожиданно получила твёрдое указание — иди. Вяло поспорив, Агата всё-таки взяла себя в руки, а руки в ноги и... И стояла сейчас перед тренажёром. Боксёрским. Вообще, все эти штучки нравились — силовые виды спорта. Агата даже подумывала о тайском боксе, да времени не хватало. А после и моральных сил: ну куда ей было, пока Андрей в дурке, а затем и дома вместо манекена живого... Так и не сподобилась. Зато сейчас словно что-то привело. И пусть внутри всё рвётся — может, так выплеснуть всё, чтобы сохранить эту ниточку? Удар — за всю эту боль. Руке больно немного — перестаралась. Ещё удар — за Андрея, за неверие, за отстранение. Следующий — за Дианку и Алиску, за их боль и переживания. За маму Андрея отдельный удар. Может, кто-то там свыше почувствует. Движения становятся резче, сильнее, точнее. За Мишку, за его рвущееся сейчас на части сердце. За Лёшку в реанимации. За погибших, всех погибших на этом чёртовом рейсе. Удары сыпятся градом. На глазах злые слёзы. Вместе с остатками сил уходит боль. Может, временно, но сейчас её нет. Агата впервые морально распрямилась, понимая, что сможет. Она пройдёт дальше. Свой бой она выиграет. Сбросив таким образом пар, Агата возвращается домой. Лиску ещё мама не привела. Да, теперь можно и позвонить, попросить... Звонок телефона застаёт её на пороге квартиры. Отвечает не глядя, предчувствуя невольно ответный удар сучки, а не какой не шутовки-судьбы. — Агата, — голос Вахтанга бьёт колоколом по ушам. Он не стал бы просто так звонить... Если только... Стало быть, следующей фразой её отправят в нокдаун, если не сразу в нокаут! — Лёша? — выдыхает она в трубку, молясь всем высшим силам, чтобы ошибиться. Но... Тогда понятно, почему Миша сегодня ещё не позвонил... А она-то удивлялась ещё. — Нет. — Вахтанг умолкает, словно тоже не может продолжить, а потом рвано припечатывает: — Миша. Агата вцепляется внезапно трясущимися руками в телефон. Нет, нет, быть того не может! Не сейчас... Никогда... Господи, Миша... Что сказать Андрею?! Андрею, которых хоть и боится, но готов идти на необходимую ему операцию! Андрею, что справится ведь у неё коротко о новостях... Как ему врать, глядя в глаза? Князев ведь вовсе не слепой... И Миша... Бл*дь, да как же так? Это больно. Больно, когда страдают хорошие люди. Ещё невыносимее, невосполнимее, когда те умирают. — Он в кардиореанимации, — механически как-то говорит Вахтанг. Как робот — проносится в голове у Агаты. Устал. Они все устали от горя, болезней и смертей в окружении. Мысль шарахает внезапно, возвращая в реальность: Миша в реанимации. Значит — жив. Оба брата Горшенёвых застыли на краю... Бедные родители. Страшно и представить, каково им там. — Что случилось? — выдыхает серым, почти бесцветным голосом. И Агате плевать, что сейчас она тоже звучит как робот. Ей надо знать. — Инфаркт. — Вахтанг краток до неузнаваемости. — Сделали операцию. В себя не приходит. Врачи... Он умолкает. А она покрывается холодным потом. Если Миша ещё не умер, то, судя по всему, вот-вот сделает это. Что ей делать? Что тут вообще можно поделать? Хотелось забиться в уголок, обхватить себя руками и повыть... Не думать о том, что, возможно, всего этого можно было бы избежать, скажи она об Андрее... Или наоборот, приблизить! Тут уж не узнаешь наверняка, как лучше было бы. Да и что проку? Прошлого не вернуть. — Что я могу сделать? — Агата выдавливает из себя эту мысль, пытаясь собраться. Кто-то же должен. — Ничего. Ждать только, — Вахтанг вздыхает, наконец став чуть более похож на человека, а не на автоответчик. — Ясно... — У Нигровской кружится голова, но она старательно отгоняет от себя дурноту. Она сможет. Должна. Новая мысль яркой вспышкой: — Как родители? — не уточняет, всё равно, поймёт или нет. Да и сил на это нет. Минимум в руках, держащих телефон. А остальное тело и сознание уплывает, присматривая вон тот уютный почти ковричек, куда можно головушкой припасть, надеясь, что прибежит на маленьких лапках Риночка и вылижет лицо, чуть в чувство приводя... Но нет — нельзя. Собачка, как и дочка, у мамы. — Чудовищно. — Вахтанг, кажется, снова уходит в полную безэмоциональность. Может, это попытка сберечь остатки психики? — Юрий Михайлович тоже чуть того... Саша Леонтьев вовремя заметил, что ему плохо. Всполошил врачей. Сейчас в кардиологическом. Татьяна Ивановна на успокоительных, — рапортует, а сам, слышно ведь, тоже, похоже, на успокоительных сидит. Агата не знает, что дальше говорить. Да и не понимает, может ли. Тупо стоит, вцепившись в проклятый телефон. Расколотить бы его об стену. — Буду держать в курсе. — сухо совсем говорит Вахтанг и отключается. Агата не знает, каким чудом она добирается до дивана и падает на него. А потом и вовсе берёт себя в руки и почти нормальным человеческим голосом просит маму привести Лиску. Потому что если не увидит своё солнышко, то совсем у неё свет померкнет... Нужно, нужно от доченьки теплом напитаться... И да, надо успеть хоть немного в себя прийти, пока мама ведёт и Алису, и Рину. Полчаса-час точно есть на собирания себя из состояния конструктора, будто каким-то капризным ребёнком разбитого и раскиданного по разным углам... Да что там мелочиться, когда так и есть. Потому что, по ощущениям, она вся треснутая. Покрытая уродливыми глубокими трещинами. И что делать с этим — не знает. Одно знает точно — нельзя говорить Андрею. Завтра операция на связках. Наркоз. Если он узнает, что Миша... Миша может... Нет, даже думать страшно. Это может так ударить по Андрею, что он просто не выйдет из наркоза... Из чувства вины ли, ещё отчего. Тоже ведь решил — вместе, бл*дь, порешали — не говорить. Нет, Агата одна пока эту тяжесть на себе потаскает. Главное, чтоб в больнице не зацепил ни от кого. Надо попросить Иваныча, чтоб коллег уведомил. И Витьку позвонить — тот медбратом там подрабатывать подрядился, оказывается, на каникулы. Неугомонный парень — тут же его Иваныч по старой памяти к Андрею и приставил. Князев хоть и помнил его смутно, но, кажется, вполне так доверился. М-да, много людей в цепочке повязано. Как бы случайно не продал кто. Агате страшно и хочется грызть ногти. Но нет: нельзя до операции мужу такие новости сообщать. Надо держать лицо, надо врать, глядя в глаза любимому человеку. Агате становится тошно от самой себя, но в этот раз, как она подозревает, никакой бокс ей не поможет. Только ласковая и отчего-то очень понимающая доченька. От маминого прозорливого взгляда хочется спрятаться, но... Никак не удаётся. И та остаётся с ними ночевать. И Нигровская этому, признаться, рада. В квартире должен быть хоть один адекватный взрослый.

* * *

В час икс Андрей нервничает. Но не оттого, что он здесь псих и справка имеется. Вон все согласия на операцию за него жена подписывала — это чуточку, но бьёт. Нет, ну тут любой бы стал, да. Как-то неприятно сознавать, что сейчас тебя будут резать и от этого зависит, будешь ли ты вообще петь, да что там петь — говорить и жить, бл*дь! Это всё же операция. Наркоз. Ещё и запустил он это дело сильнее, чем у себя там. Хотя — чисто по датам в календаре — под нож лёг и раньше. Однако нервы, ослабленный организм позволили болезни сделать своё черное дело, и поражение было такое, что членораздельно Князев общаться не мог. А у себя в 2013 он и петь, и записываться умудрялся. С напрягом, но делал же дело! А здесь безмолвие и тоска. И неизвестно, поможет ли. Гарантий, понятно дело, никто не даёт, но дали понять, что чем раньше, тем лучше. Нет, конечно, можно было бы операцию отложить. Убедить всех, что не собирается Князев снова куда Алисой не из сказки проваливаться из реальности. Дать своим выдохнуть. А то Агата и Алёне ничего пока не сказала. Решили пока никого не волновать. Да, именно решили, а не за него порешали. Как полгода до этого. Прогресс... Который очень страшно было похерить. Но ещё страшнее было стоять безмолвным изваянием и смотреть, как другие с жалостью таращатся... Ещё и не вполне уверенные, а точно ли помогло, в себе ли товарищ Князев? Нет уж, спасибо, хватило ему и слабости, и взглядов. Дальше такое неуместно уже и не в ситуации, сложившейся с группой, Лёшкой... Когда кто-то да должен выплывать. Личным примером показывать одному Горшочку, что всё можно преодолеть и перетереть, что не только плохое случается. Чем не подходящее время для возвращения? Не просто так даёт шанс беда, увы... Ещё и, как ни паршиво осознавать, а удачно отвлечены пока все. Не заметят в пространстве паутинном ничего, что связано с давно уже сбитым лётчиком Князевым. Вероятность утечки сейчас, когда откровенно не до него, ниже. Жутко про такое думать, да, но приходится. Агата тоже ведь соглашается с его доводами послушаться фониатра и сделать всё как можно скорее. То ли сама хочет поскорее своего мужа обратно, а на меньшее не согласна, устав за эти месяцы, то ли боится, что в случае отказа да от мучительного отсутствия голоса Князев снова скатится на депрессивное дно и вовсе не колбаской. Так что делают всё быстро. Но это всё равно страшно. Очень. И потерять то малое, что вернул, и вообще... Помереть. Дёргал ведь смерть за усы почти весь 2012, и тогда, на мосту, особенно. Почему бы той не нанести подлый ответный удар, когда он твёрдо вознамерился выползать из всего это и жить, жить, сука, слышите! Так что боялся. И не зря. На фоне-то, когда вокруг все умирают от князевского вмешательства и невмешательства. Что сам он деятельным субъектом был, а приговорили некто маму и Катеньку, что сейчас вот он вообще мозгами далеко отлетел, а, посмотрите, не было такого пздца в родном мире! Точно не было. Князев бы запомнил. Даже если и погружён был в невменоз от смерти Горшка, если учесть, что и группа никуда не двинулась из-за этого же... Не было беды на посадке. Не было. И другие люди ведь тоже пострадали. Как уж тут не поверить неведомым сущностям, что заправски перекроили полотно, говоря о меньших жертвах... Угу. Меньшие жертвы. Зубы от мыслей таких скрипят. Андрей даже не может сказать, что не просил его куда-либо отправлять. Просил. О шансе просил. И больше чем десять лет, на самом деле, всё дозваться, докричаться пытался, отчаянно руки к небу поднимая. Так что нельзя всё на сущностей переложить. Как и в их реальности теперь уже, увы, усомниться. Слишком уж всё это запуталось, переплелось и вылилось в такое вот. Но посыпать голову пеплом и во всём винить себя он тоже не будет. Он человек. Не игрушка, не марионетка в руках этих ткачей проклятых. И будет делать всё, что может в тех условиях, куда его забросили. Спасти тех, кого сможет. Сам спасаться собрался, вот! Хватит уже жертв поправленному кружеву на узоре жизни. Но только вот очень скоро Андрей снова оказался в пугающей близости от краешка лезвия. А ну как назад утянет, правда? Мысль, что по мере приближения назначенного часа крепла и выводила его из себя. Однако одно дело — потерять сон и покой из страха, что снова провалится дальше. Хотя с этим Князь боролся, решив, что дёрганным и уставшим он так только скорее там и окажется... Но совсем другое — отчаянно трусить из-за необходимой ему операции, из-за наркоза и того, насколько глубокое погружение всё это может вызвать. Не это ли имел в виду Шут, когда говорил, что они ещё свидятся? Князь-то думал: когда-нибудь потом, когда сама жизнь крылья сложит... А тут вон оно как. Может оказаться, скоро сей момент наступит, когда станет Шут его проводником в дальние просторы. М-да, прекрасный настрой, ага. Чего уж там, часть его настолько страшится, что сдвинул бы всё, наверное, хотя бы до тех пор, пока просто не узнал точно, чьи ещё ниточки оборвались по его вине. Хотя нет, это тоже повод торопиться. Не хочет Князев знать, кто ещё. Пока неизвестно ничего — для него жив Ворон-Лёшка. Помятый, но живой. А смотреть в глаза Горшку и не иметь возможности нормально без письменной фигни объясниться — это совсем уж мука. Да и врачи категоричны. Медлить нельзя. Если смогли его удачно приткнуть в освободившееся окошечко — пользоваться надо, пока совсем все шансы на возвращение голоса не потерял. Не то чтобы день-два погоду связкам сделали, только в реанимации они решали многое, но... Хоть и не заслужил этого Князь, но психологически легче и безопаснее (для нервов Агаты хотя бы!) ему не знать. Не перед таким опасным мероприятием. Вот и приходится ложиться покорно под нож. Хотя, с другой стороны... Может, и неплохо было бы снова в тот их замок из стекла и камней попасть. Проконтролировать вопрос. Может, и на размен уговорить. Тут вспоминается Элиза, так удачно приведённая Алисой в пример. Почему удачно? Да потому, что он и голос бы отдал, лишь бы чёртов ткацкий станок выправился, соединил все линии, стал работать ровно и без угрозы развалиться прямо здесь и сейчас, погребя весь этот мир, живых, вообще-то, и чувствующих людей. Пусть без голоса, пусть так — страдающим ослом себя Князев считать не будет, есть ему, чем заняться, где реализоваться и помимо сцены, зато на одной грани реальности с живыми Лёхой, Мишкой... Тот ведь тоже не железный — если их ворон всё же улетит, Миша рискует вспорхнуть следующим. Невольно подтверждает тревоги и Агата, явившаяся в клинику с утра пораньше, очевидно, невыспавшаяся, бледная и с тщательно скрываемым траурным видом. Настолько тщательно, что Князеву глаза режет: это-то он, в отличие от голоса, не утратил... Но принимает правила игры. Неозвученный приговор так и остаётся дымкой подозрения. А ему сейчас обрушивать на себя новую обрубленную тяжесть чужих ниточек нельзя. Хотя бы вот ради Агаты, что отчаянно взглядом просит его не лезть, не спрашивать никак. Лишь бодро вещает, что скоро ему поправят связки и всё у них обязательно наладится. Не то что Андрей верит в эту ложь для спасения, но в душе она ложится хлипким листиком подорожника к развороченным ранам. Он всё ещё не один. Не бросила. Ни тогда, ни сейчас. Вот, рядом. Да, недоговаривает... Но что именно — выяснить можно и по пробуждению. А вот сейчас травить душу ей не имеет права. Особенно если снова где заплутает или откинется. Памятуя об этом, Андрей улыбается и безмолвно соглашается: да, всё будет хорошо, выставляя своей Агатке под нос Лискину магнитную дощечку с надписью: «Понял, люблю. До встречи!» А жгучее чувство внутри помогает приглушить старый знакомец — страх. Пришли за ним вовремя. Это Агата успела заглянуть перед самым-самым. Ждала, видимо, когда глаза станут менее красными, но Князев всё равно замечает. Он, вообще, отчего-то ощущает какое-то странное обострение внимания. Побочный эффект от лекарств или же собственный мозг теперь пытается отчаянно реабилитироваться и цепляется за все мелочи избранной реальности? В операционной всё идёт... штатно, судя по разговорам и реакциям персонала. Ничего экстраординарного, всё по плану. Впрочем, вряд ли что-то идёт не по плану на подготовительном этапе, пока пациент в сознанке и лупает беспомощно синенькими глазками на яркую лампу, стараясь поменьше оглядываться на приготовленные инструменты да упакованную с ног до головы бригаду. Мнительный мозг отпускает комментарий, что как-то их многовато столпилось вокруг него... Но вовремя понимает, что дело не в узнавании или ещё какой фигне, связанной с личностью Князева. А просто случай интересен своей запущенностью. Вот и толпятся. Хотя толпятся — не совсем верно сказано: всего-то кружили вокруг уже заходивший к нему хирург, ассистент, анестезиолог, медсестра и, кажется, ещё один врач, по крайней мере, не похож на ассистента или практиканта какого был. Случай с учётом профессии его сложным признан был... Вот и страховались, видимо. Хорошо же, наверное? Ну типа как сказано про две и три головы... А вот Горыныч некстати вспомнился. Андрей вздрагивает. Как-то по-своему истолковавшая это медсестра почти ласково улыбается, говоря, что скоро он уснёт и ничего не почувствует. Угу. Знала бы эта милая женщина, что заснуть и ничего не чувствовать Князеву страшнее всего, хоть часть его и хочет навести кипиш получше в замке стеклянном. Эх, и всё же был бы шанс — отказался бы от общего. Но куда там. Шея ведь! Вот и наркоз предлагают не вдохнуть, конечно же, а пускают по вене. И последней мыслью Андрея перед полной отключкой была: «Шут, приятель, давай без гостей, ладно?» Не работает. Потому что в себя Андрей приходит не в послеоперационной палате, а на опушке тёмного леса. «В чёрном-чёрном лесу...», — проносится мелодичным карканьем в голове и смолкает. Андрей нервно сглатывает (сбылись опасения, что от наркоза может опять его увести дорогой сна далеко из этой реальности, почти дома-2 — не зря обращение писал, впрочем, может, поговорят ещё да назад вырвется, чего раньше времени лапки верх поднимать? А то и вовсе, как планировал, шороха наведёт, авось сторгуется на чём-нибудь!), подсознательно понимает, что всё это — реальность Шута. Тут он господин. И вертит головой в поисках старого знакомца (или просто создания? Творения собственного воспалённого разума? Пёс его знает! Как, впрочем, и всё то, что происходило с Андреем за те полгода сна наяву). Но вместо Шута или какой другой сучности взгляд неожиданно упирается в... собственное отражение. Да, тут стоит не зеркало, а второй, чуть отличный от действующего субъекта сего наркозного морока Андрей Князев собственной персоной. И в отличие от ранее виденного в кошмаре Князя-Белого Ходока, Мишеспасителя и хтони какой-то, в этого Андрею верится. В том смысле, что чувствует: этот не причинит зла. С миром пришёл. С таким и поговорить, и выпить, не боясь спину открыть, можно. Несмотря на доставшуюся ему от тесного общения с сучностями и их больной фантазией паранойю, подвоха в этой версии себя не ощущал. — Где я? — хрипло, но отчётливо спрашивает у своей почти копии. На секунду какая-то иррациональная радость снова слышать свой голос затапливает его... Но потом Андрей себя одёргивает, заставляя вглядываться повнимательнее. А то снова поведётся и провалится глубже в кротовую нору, а Агатик страдай... И Лиса только обрадовалась — снова всех морально убивать своим уходом в мир далекий? И уводимым кем? Самим собой? Не Хозяйкой часов, не Портным каким, не вороном подавленным, не за переливчатым звоном бубенчиков шутовских, а вот так... Может, в этом и подвох? Самого себя чего бояться, да?! Он стопорится, недоверчиво глядит, но чем больше смотрит, тем больше сомнений голову покидает. Этот Князь чуть постарше. Кажется, даже постарше того, кем мог предстать Андрей в своём изначальном мире. Помудрее, поопытнее. И хоть и со своими шрамами — вот что-то незаметно тянется на голове, прикрытое ёжиком тронутых сединой волос, но крепко стоявший на этой земле. Не пугающийся ни тёмного и явно непростого леса, ни своего отражения помотанного. — В лесу? — вопросом на вопрос отвечает этот, пусть будет Князь-2. Хотя и это немного сводит с ума переминающегося с ноги на ногу Андрея: ещё неизвестно, кто из них 1, кто 2... А может, и вовсе оба какие-нибудь 2100 и 800. Кто знает... Вот намекнули сущности проклятые, что тоже неуловимо похожи были на них с Горшком, что миров-то много. Марвел нервно покуривает бамбук или что покрепче в сторонке. — А поконкретней? — вытянул шею Князев, ну не лес же это из Данте, в самом-то деле? Или он и есть, аналог ли какой. Внезапно стало неуютно. Помирать по-прежнему не хотелось. — Конкретнее будет в другой раз. — Князь-2 улыбается, но глаза его очень серьёзны. Не выцветшие, не холодные — живые и, кажется, искренне за них переживающие глаза. И да... Раз в другой раз, значит, поживёт ещё немного. Это хорошо, наверное, да. Сам тот факт, что с местом этим и снами не удастся расстаться, принимает как должное. Связан, очевидно, может, теми же нитями, что юный портной использовал. Такие драть, вырываться — всем дороже. Андрей моргает, не сразу осознавая, что Князь-2 сделал то, что отражение было не способно. Положил твёрдо тёплую ладонь на плечо — вроде просто, а сам будто часть подхлёстывающей паники забрал, заземлил... Вот уж точно, помоги себе сам. Князев нервно хихикнул. Ну а кто лучше него себя самого поймёт? Андрея невольно трогает от этого участия и осознания, что не просто так его сюда вывели и провожатого дали вовсе не жуткого, вполне знакомого и надёжного. — Дело тут есть. Важное. И нам с тобой надо прогуляться. Вон туда, — Князь-2, видя, что он успокоился, убирает руку и кивает на непролазную чащу леса. Андрей смотрит с сомнением: там, конечно, виднеется тропка какая-то... Но по факту в этом лесу обделался бы и Лесник из их песни. Потому что ну очень тёмный лес. И звуки оттуда доносились... Нет, совы так не кричат, а вот мучимые, раздираемые зверьём души — вполне. — Не бойся, — Князь-2 протягивает руку в сторону леса, — Там у нас врагов нет. Выглядит жутко, понимаю, и поверить мне наверняка нелегко. Только именно за этой стеной из перекрученных деревьев тебя и ждёт тот, кто давно хочет найти. Коль желаешь, можешь пойти один, иным путём. Коротким, простым, — Князь-2 внезапно показал на огромный старый дуб с дуплом столь большим, что, наверное, Князев мог бы туда целиком залезть... Вот только на хрена? Что за странные мысли? А теперь временем отражение это продолжало, опережая его метания: — Залезешь в дупло — вывалишься сразу назад, на коечку больничную. Только вот... — Князь-2 помрачнел. — Ждут тебя там и без, наверное, леса сумеречного, и не покинут. Решать тебе, конечно... Коль желаешь, проведу, не причиню вреда. Но ты должен пойти добровольно, не потащу тебя силой. Ты ведь сам это знаешь... — чуть повёл плечами. — Не такие мы с тобой люди. А когда через себя преступать приходится... Это ломает, — тихо и задумчиво говорит, пока каждый из Князей явно о своём разломанно-надломанном думает. И это помогает. Убеждает Андрея, что сам себя он вряд ли обманет. И простой путь не значит правильный. Надо идти — значит, пойдёт. Потому что подспудно уже знает, какого «ждуна» найдёт по ту сторону. Не ворона ощипанного, опалённого, увы. Иначе не вёл бы себя так этот Князь-2. Больно знакомое выражение лица. Это куда же Миша влип? Или всё же не выдержало сердце таких издевательств от шайки портных зеркальных? И думать не хочется. Тот случай, когда рад был бы ошибиться. Да только... Серьёзно всё. Предельно. И замками стеклянными и не пахнет. Новые локации. Пугающие. Не просто на грани реальности, а, кажется, жизни и смерти. Мог бы многое спросить у этой версии себя, опытом попросил бы поделиться взаимодействия с лохматиками разных пород и мастей, да только смотрит тот обеспокоенно куда-то, точно время поджимает... В горле будто осколок острый тут же застрял, и Князев рвано кивает и делает решительный шаг вперёд. Что ж, сон ли это наркозный, реальность ли... Вымороченная мрачными красками сумеречного жуткого леса с аккомпанементом из воя, скрежета и хруста мёртвых, частично, видимо, деревьев, но сердце подсказывает, что этот путь надо пройти. Иного шанса может и не быть. Совсем. Князь-2 понимающе улыбается и, преувеличенно бодро насвистывая что-то смутно знакомое про лес, первым вступает на чуть проглядывающуюся тропку. А за ним и Андрей, к своему... Просто на пути к своему.