Игра в сапёра

А в груди попеременно

Был то пепел, то алмаз,

То лукаво, то надменно

Ночь прищуривала глаз.

А движения неловки,

Будто бы из мышеловки,

Будто бы из мышеловки

Только вырвалась она.

Мышеловка — Пикник

Миша осторожно подошёл к этому... кроту слепому. Ну и что, что в его облике? Не нравилось ему всё это: одна дамочка припёрлась, второй пришёл. Тоже, может, сучность какая, только обманывает видом своим слепым, бдительность усыпляет.

Послал же Шут (или не Шут!), бл*дь, проводников. А Андро всё нет. За ним же шёл. Ну ладно, допустим... В чудных снах, пока Княже искал, и не то ещё видел. Сам с собой, правда, разговоры не вёл. Самый предметный, наверное, с Горшем бы вышел. Миха чуть усмехнулся, но запоздало понял, что собеседник не увидит. Что ж, положим.

— Ну и как же ты до жизни такой дошёл? — спросил, хмыкнув интонационно, чтоб дошло, ё-моё.

— Тебя только это и интересует? — Кротик (ну не называть же его Горшок-2? Это как-то бесчеловечно, клонированием попахивает, да и как знать... Кто из них первый, кто второй...), казалось, равнодушно смотрел куда-то в никуда. — Во дурак!

— От дурака слышу! — да, блин, по-детски. Ну а как иначе, а? Явилось тут это нечто, ржёт небось в душе над ним... С рожей непроницаемой. И как только научился, а?

— Палёная алкашка, — прервав его мысли, нехотя бросил Кротик. — Не повезло. Страшная штука — метанол, — он опустил свою абсолютно седую голову. Если Миша сам был на пути к этому, то этот был абсолютно белесым. Дед, как не Мороз. Бороды не было. Стало быть, с бритьём помогал кто-то. Да и с остальным. Не был этот слепец заброшен, да и на древнюю развалину из клипчика про старый дом не походил.

И всё же, хоть и знал он про сущностей коварных, а как услышал про метанол, то поверил невольно. Очень уж звучало ломко, горько и знакомо. Раздражение схлынуло моментально, уступив место панике и страху.

Значит, одной его версии крупно не свезло... Сам всегда боялся, признаться надо. Что вот так — не сразу в клуб, а инвалидом останется. Потому и папу просил, ежели что — не тянуть и отпустить. На этом месте Горшочек вздрогнул: а что если папа сейчас прямо это и решает... Ну, отпустить? И очнуться он не успеет? Страшно, очень страшно!

Миша снова нашёл взглядом Кротика, который стоял и не двигался, давая переварить. Да уж, вот и впрямь тому не позавидуешь — получается, повис камнем Миша-Кротик на родных.

— Не на родных, — Кротик внезапно поднял голову, каким-то образом поворачивая голову точно в его сторону. На слух, может? А, впрочем, не это напугало.

Да бл*дь! Они все мысли читают?!

— Ты вслух говоришь, — Кротик вздохнул. — Совсем язык не контролируешь, балда!

— И как же ты? — осторожно спросил Миша, решив проглотить пику от самого себя. Правда ведь. Не контролирует. Князев ещё и потому в таком состоянии, что несло его и языком молол, что вообще не следовало.

— С Андреем живу. — Кротик, кажется, приободрился. Вон как гордо и радостно ответил. Погодите... Что, бл*дь? Нет, это хорошо, что Князев (и сам Мишка) не в дурке, но какого хрена, а?

— Чего?! — вылупился Мишка, едва лапы придерживая, чтоб как следует типчика не встряхнуть. — В каком смысле живёшь?! Вы что с ним... Того-этого?! — голос сел. Но, вообще, они там нормальные или нет? Один вместе со зрением ум потерял, а второй-то куда смотрел? Как допустил, что педерастами стали? Тоже, что ли, с ума сошёл, но по-своему?

Теперь уже потерял дар речи Кротик. Ненадолго, правда, лицо у него вместо почти блаженного знакомой Горшеневской яростью исказилось:

— С дуба рухнул? — заревел басом, ещё и носом смешно так дёргая. Как интересно порой глядеть на себя со стороны. Это, что, получается, Горшочек, когда злится тоже так смешно дрыгается? — Фанфиков начитался, что ли? Мы что, гомосеки какие? Совсем здесь уже, понимаешь, да? — его плечо всё же толкнули. Ну-ну, сила всё ж осталась в этих лапках слеповатых. Да и бил прицельно. Приспособился. Мишку невольно тронула секундная гордость за самого себя. А может, то облегчение затопило, ну, что они не того и не этого, ё-моё. Хотя, признаться, даже такой вот мир с голубоватым отливом получше жуткой реальности был, наверное. Кротик же руку убрал и продолжал почти спокойно, видно, вспомнив, с кем дело имеет:

— Опекун мой он, Андрюха. Нужен же кто-то, понимаешь ли, за инвалидом присматривать! — удивительно, самого Мишку слово инвалид бесило бы неизбывно, а этот... То ли привык, то ли иначе на вещи смотреть стал. И вообще, опекун — это сильно, да. Что в том мире произошло? Почему именно Князь стал? Что с родителями? Страх царапнул горло. А с Лёхой? Но спрашивать побоялся. Пока этот продолжал, сам себя убеждать: — Да и вообще, хаты у нас разные. Ну, на одной площадке лестничной, и что? Ну стенками и балконами соединяются, проход по балкону есть, дальше что? — мог бы, с вызовом уставился, да только... И впрямь Кротик, м-да уж. Стенками да балконами. Миха хмыкнул, представив такое вот в реальности: а неплохо устроился. Формально хаты разные... А по факту... Просто кое-кто жилплощадь расширил, объединив квартиры.

— Ну так бы и говорил, — Миша всё ж решил не драконить дальше болезного — мало ли, может, у него сердце тоже больное. Что там ещё от метанола пострадало-то? Кто ж знает. С виду вроде ничего тот, дак и сам Горшочек тоже, но разваливаться в сей момент ему это не мешает. Этот же тип и постарше, что заметно и... Нет, про родителей и брата спрашивать не станет.

Вместо этого же втайне подумал (даже руку ко рту приложил, чтоб убедиться, что только подумал!), что это, должно быть, удобно: Андро рядом на постоянке, заботится, опекает. Никуда не уйдёт... Тоже, что ли, палёнки хлебнуть?

Грудь сжалась от осознания: нет у него рядом Андрея такого. Есть свой. Который сам под опекой. Полной. Хоть и не его, а Агатки. И который даже не заметит, что его лучший когда-то друг умер в московской больничке. Это бьёт. Снова. В ушах звенит снова тот дикий звук, который Князь издал тогда на эстакаде. Как бы ни потрепала жизнь этого Кролика, а зависть невольно примешалась в булькавший в Горшке бульон.

Помолчали. Каждый, должно быть, думал о своём. Потрёпанные, но живые оба. Такие разные и такие одинаковые. Наглядная иллюстрация, как нас меняют обстоятельства.

— Ну и как тебе? — первым нарушил молчание Мишка. Невыносимо ведь просто стоять и ждать Андрея... Обещали его, но как знать, опять же? Все так перепутано в этом мире, что уже и не удивился бы, получи другого. Расстроился б страшно. Его нужен, его. Потому что именно своего Горшочек так беспутно прошляпил, так обидел и так и не догнал, не поговорил толком. Объясниться бы. Но пока приходилось вот так отвлекаться. На составлявшего ему компанию Горшка-крота.

— Под опекой? — уточнил Кротик, как-то уголки губ хитро приподнимая.

— Не, слепым, — почесал затылок Миша. Вот решит подшутить Андро, и будет этот щеголять в розовом да с принтами бегемотиков каких. И тут же устыдился. Не сделает так Князь. А если и сделает, то тут же, ещё в квартире, и спалится хрюканьем от смеха. Внутри заметно потеплело. Когда над самим Горшком-то тут шутили? По-доброму? Он снова почесал, углубляя царапину. Нет, даже и не помнил. Наверное, в начале 11, если не 10 года.

— Дебильный вопрос, — вздохнул Кротик, снова так покосив в сторону Мишки, словно что-то, да и видит. — Но живу. Выступаю. Точнее, выступаем. Снова с Княже на одной сцене, — и снова лицо просветлело.

А Горшочка опять невольная зависть кольнула: а им с Андрюхой и не светит, наверное. И даже не потому, что тот в дурке лечился — поверьте, на их сцене и более больных кадров хватает. Просто... Не захочет. Не с Мишкой, после всех его засучеств.

— И... как у вас, отношения? — спросил, решаясь и тут же замахав руками, позабыв, что собеседник не оценит этого жеста. — Ну в смысле, ё-моё, дружеские, дружеские! — он густо покраснел, снова ощущая, как качнулся голубой вагон.

— Нормас, — Кротик улыбнулся, показав ровные белые зубки. Ишь, стоматологов мы, видно, больше не боимся... Ну или Сергеевич умеет уговаривать. Скорее, второе. Незаметно Горшок улыбнулся и сам. — Знаешь, всякое бывает, конечно, иногда и спорим, и ссоримся. Но вместе. Рядом. Реет над нами не флаг анархии, а Шут обнимает. Нормальный, а не страшная искажённая ебака, — поспешно добавил, поморщившись слегка.

— Андрюха вернулся в группу? — неподдельно удивился Мишка, оживая надеждой. Ведь это значит, что в любой вселенной вернулся бы, да? Тогда вот те, где ушёл с концами — точно глюк. Дурной сон. Может, и у него шанс есть, ну, что простит и дальше пойдут по одной тропе, а?

Почему именно так решил, на основании одной лишь этой подслеповатой и не факт, что совсем уж счастливой (случилось же что-то с родителями — сердцем чуял!) вселенной — и сам не мог объяснить. Ну вот просто... Верить, наверное, захотелось. В постоянство во всех мирах. Где есть неизменная константа — они с Андро. Рядом. И не так, как сейчас. Вроде и рядом физически, но в кошмаре наяву. Прям как в песне его из тетрадочки про Портного...

— Не, — внезапно заржал Кротик. — Это я к нему в группу перешёл. — К парням, которых Князь собрал. Ну а название... Вернули постепенно «Король и Шут». Я, кстати, не настаивал.

— А наши парни что? — Миша совсем перестал что-либо понимать. Совсем уж дивно выкрутилась ткань вселенной. Он, да к Князю? Миха Горшок в группе Князь? Серьёзно? Что же там случилось такого, а? Ещё и Кротик так по-доброму и со смехом вспоминает, будто и правда комфортно ему там...

Внезапно Мишка вспомнил мир тот, где Княже от него отчалил с концами. Был там и Димка, показавший себя и у Горшка в коллективе себя молодчагой, и Ирочка, что тоже не единожды мелькала в других мирах и была готова к ним присоединиться и в реальности... Да только после такого, даже если и будет куда возвращаться, разве ж захочет у них играть? Был там и белобрысый Альберт, пока незнакомый, да. И парнишка, тоже мелькавший однажды. Забыл имя его Миша. Но климат был и правда... Комфортный, блин. Но и парни!

Они ж не чужие. Не чужие же. Какие чужие... Столько лет бок о бок. Ещё и Яшка. Сердце сжалось. Как они над ним подтрунивали, а? Может, и правда лучше им отдельно, да живым и здоровым, стучащим по барабанам, а? Пор, вон, неизвестно... Что ещё, увы.

— Уплыли в свободное плавание, — Кротик пожал плечами. — Реник давно свободы жаждал, творчества сольного. Вот и флаг им в руки. Плывёт теперь по нашим просторам «Северный флот». Ну и плывут. Нормально так, зрителем не обижены, тяжеляк у нас тоже любят в стране. Играем иной раз вместе на фестах. Коллаборации устраиваем. Вполне мирно сосуществуем, что бы кто ни говорил, — и тот снова улыбнулся. Он вообще был удивительно улыбчивый, этот Кротик. Так бывает, когда человек просто счастлив и миру... Открыт. Да, несмотря на слепоту.

— Легко как у вас всё вышло, — Миша недоверчиво прищурился. Он бы своих не отпустил... Ну куда они, блин, намылились. Северный флот, хм, это ж песня, ё-моё! Хотя... Внутри всё заныло: если это помогло бы, не дало случиться всему... Пусть в своей группе, пусть отдельно. Главное, живые. И здоровые. Да. Хоть где-то Яха, Пор и Лось, да, вместе и в согласии. Это главное, бл*дь!

— Да уж, — внезапно посмурнел Кротик. — Легко... Ни хрена, на самом деле! Понимаешь ли, не сразу всё это построено было, вот! Много мы говна друг другу наговорили. В уши налили. И сейчас даже не про парней столько, сколько про нас с Андреем. Слишком сильны обиды были. Меня после метанола и... некоторых обстоятельств... — он аж весь сжался, но продолжил, обхватив себя на секунду защитно руками. — Короче, в психушку сдали. С дальнейшими планами переселить в интернат.

Миша даже не знал, что сказать. Воистину, интересные шутки вселенная отмачивает. Здесь у них Андро едва в интернате не оказался, а там сам Миха. М-да. Крутит, вертит чья-то длань калейдоскоп, и осколочки реальностей в разные узоры складываются. Разные, но из начинки одинаковой и в целом канва, схожая, у всех есть.

— Ну и как же? — будто конь какой (бля, есть же и реальность какая, где Мишаня — болтун конь Юлий какой, а?) ногой нетерпеливо дрыгнул. Интересно было жуть, как у Андрея оказался. Что сдать хотели... Ну родителям наверняка тяжело было. Вот и ответ прямой. Уже не могли они справиться с таким тяжёлым сыном. Возраст и сам он... Наверняка от слепоты первое время характер усукаблядился. Вон, аж до психушки если дошло. Ну право, не Ольке же на себя его взваливать. Ей бы хоть девчонок поднять. Мог бы Лёха... Кстати, с ним хоть там всё хорошо?

— Андрюха в суд пошёл, — Кротик говорил теперь тихо и медленно, словно вспоминать было трудно. — От всех говна выхлебал, от фанатов больше всего, не без этого. Но добился опеки. Вырвал, можно сказать, из рук и системы, и определивших туда. — он, было опустив руки с плеч, снова себя приобнял, выглядело это жутковато, да. Будто заземлял себя, что ли. Но недолго. Дёрнул плечами, убрал руки и продолжил уже бодрее:

— Ну с Лёхой и остальными мы потом порешали всё, понимаешь ли. Не в обиде... Там свои обстоятельства, ё-моё, у всех, надо это понять тоже. Однако, если б не Андро, не стоял бы сейчас здесь с тобой! — Кротик подошёл ближе и почти на ухо ему проговорил:

— И из психушки вернул, и физически. Из невменоза вытащил, разрушил наваждение лекарственное. Жить захотелось. И да, можно найти в себе силы идти дальше, если не один барахтаешься. Если рядом друг. Поддерживает, обнимает и защищает. Понимаешь, да? — уцепился за его предплечье, с силой сжав.

Миха понимал. И про поддержку — недаром же они так сплетались с Андреем в былые годы. Телесный контакт, да. Нужен был обоим. Даже их борьба и валяние друг друга по полу в жаркой схватке — всё то же. Контакт физический подкреплял связь душевную. Это сейчас абонент не абонент, который разве что поморщится, если его пощекотать, а вот от объятия ему ни холодно, ни жарко, увы. Хотя... Может, и не, увы. Может неприятно было б сейчас Князю с ним обниматься. Да уж, ё-моё. Темнил чего-то всё равно Кротик этот. Но да ладно, решил же не копать, чтоб не ужаснуться.

Неприятно лишь царапнуло откровение про Лёху. Хотя и здесь понимал: да, мог младшенький отправить обузу в специальное учреждение. Из лучших побуждений. Как там? Благие намерения ведут, сами знаете куда. И нет, не в жопу, будь они неладны мысли про голубой вагон, что расплодились и теперь спрашивали сущностей, есть ли такой мирок, а?

Хотя даже если и есть — ну не всё ли равно? Право слово, не он же там в этом мире-то (я не я и жопа не моя, ё-моё!), пусть другая версия отвечает, да! А вот где, понимаешь ли, конкретно его Андро шляется — это вопрос! Обещала же ему чертовка, что будет здесь Анрюха. Да и Кротик для совместного ожидания прибыл. Но всё же... Нет, ну где Андро? А не найдёт если? Заплутает?

Внутри похолодело. Как же Мишка... Соскучился. Вроде и рядом были эти месяцы, но это такое рвущее душу кошмарное рядом, что, честно, Горшочек уже не мог больше ждать. Его потряхивало. А ну как видеть не захочет его? Может, потому и не идёт, что передумал?

— Скоро наши-то придут? — нетерпеливо спросил у своего слепого собеседника.

— А это сложный вопрос, — пожал тот плечами. Впрочем, Кротик не выглядел обеспокоенным. Хотя с хрена бы ему-то. Его Андрей никуда не денется. — Им через лес идти. Непростой лес, как и всё тут. Может, скоро, может, нет... Лес сам решает.

— Вон тот? — махнул рукой в сторону темневшего массива деревьев Мишка. Не простой, а, бл*дь, какой? Как у Данте? Да ну нахер, только б не как у Данте. Лучше бы как в старой доброй сказке. С бабками-ёжками, можно и Горынычами... Но, увы, не тот это был лес, не знакомый уже, увы.

— Наверное, — Кротик внезапно заржал, чуть краснея. — Я, понимаешь ли, в душе не... не представляю, где этот лес. В слепоте свои минусы имеются, понимаешь, да?

Темнолесье, казалось, манило Мишу. Ну да, ну да, неведомая такая ебака, непроглядная стена из деревьев и где-то там Княже его блуждает, да, дорогу ищет. Впрочем, сказанное «они» несколько настраивало на позитив. Это значит, что с Андреем сейчас рядом другой Андрей, тот, кто сумел вытащить слепого Мишу из психушки и спасти от самого себя. Это точно Князь сильный. Такой, знаете ли, не только из леса выведет... В общем, чуть позитива прибавляло это обстоятельство.

Вообще, прикольно выходило. Голубково, лес, совсем не Ленинградской областью отдающий, откуда почему-то ни звука не было слышно, этот Горшок, слепой, как новорождённый котёнок, сам Миха, что потерял всякое терпение и отчего-то ловил от леса странное наваждение. Будто бы ну нельзя больше ждать, надо самому сломя голову... И вот тогда точно встреча будет, никто не наебёт. Угу, глупо... Снова рыпнуться, не послушаться и не встретиться. Да нах это надо? И всё же мысль эта закрепилась и теперь его грызла.

Поэтому Миша почти по-собачьи переминался с ноги на ногу да отчаянно напрягал слух, выслушивая, чего там этот Кротик ему расскажет — отвлечься надо было, понимаете ли, чтоб, как волчик какой, в лес не глядеть. Почему-то на слове волчик и лес Горшочка повело, и перед глазами заплясали совсем уж упоротые кадры из Смешариков. Где бы он сейчас не был, но пожалуй, как приёмник, ловил волны видения из разных миров. Но только эти короткие включения такие были подчас укуренные, что всё больше верилось в версию с предсмертными глюками.

Впрочем, развесив уши, слушать эту версию Горшенёва Михи оказалось весьма и весьма интересно — много что узнал невзначай, например, о глюке персональном, в виде Шута их. Да уж, от таких галюнов забористых умом можно тронуться. Но при всём при этом не мог не думать, что, быть может, вот-вот покажется из чащи Андрюха. Покажется и, увидев, кто тут, морду отвернёт? Может такое быть? Может. Потому и разрывало Мишу от двух противоположных желаний: спрятаться и самому юркнуть Князева искать своего. Что ж, да, фоном слушал, как ни пытался держаться, но... Перед близостью долгожданной встречи всё меркло. Вот и поглядывал всё туда, трясясь вовсе не от холода.

Поэтому и птичку сразу приметил — ворона калечного, летящего в лес прямиком. Сердце сразу же удар пропустило: Лёха! Забыл почти про него. А тот вон... Сперва помог, ведь правда помог там Горынычу! И в реальности помог, подменился по первой просьбе. И в детстве ведь тоже порой перед отцом его выгораживал. Знал, что ему-то особо ничего не будет, а старшему влетит по первое число.

И теперь что... Всё, что ли? Конец братству, так до конца и не восстановленному? А ну как летит мелкий прямиком за черту? Ведь Мишка, на самом деле, и не знает, что это за место. Да и Кротик вон теряется. Непростое... Ну это и коню ясно! Может, чистилище всё же какое? Своеобразное.

— Слышь, подожди здесь, — он похлопал по плечу остановившего свой рассказ на записи какого-то не то мюзикла, не то просто панк-сказки про Шута, да и двинулся к лесу. Нечего слепому в лес совался... А Мише надо. Надо брата догнать.

— Стой, идиот, — замахал руками Кротик, растерянно поворачивая голову.

Но Миша уже и не слушал. Кротик же не сможет за ним пойти? Не сможет — правильно это. Целее будет — почему-то всплывало в лихорадочном мозге.

Лес оказался гораздо ближе, чем думал Миша, буквально за несколько шагов добрался. Или то лес приблизился? Миша не понимал, да и некогда было: ворон почти влетел уже туда. Ну вот куда торопится? Он ж не сам Горшок, чтоб обессмертиться! Ни Андрею, ни Лёше, такие приблуды не идут! Вот блять совсем. Не их фишечка.

— Лёха, блин, не смей! — в отчаянии закричал.

Странно, но птица послушалась. Опустилась тяжело на ветку ближайшую пушистую пихтовую, уставилась сверху вниз прямо на Мишу немигающим чернеющим взором, попеременно то в одну сторону, то в другую голову наклоняя.

А ведь другими глаза были... Янтарными. Там, у Горыныча в сказке. Странно всё это. Но не это напугало. А явное потрёпанное состояние птички.

— Ты это, — Миша, запыхавшись, выпалил, отчаянно путаясь в словах, но не в мыслях и чувствах. Не хотел он сейчас брата на тот свет провожать. — Туда не лети, сюда лети. Ну, точнее, отсюда. Давай, вали отсюда! Нельзя тебе туда! — заполошно прокричал, руками маша в сторону от леса. — Давай не дури, Лёх, к маме с папой возвращайся. У тебя там Алка, Кирюха... Есенина ты так и не спел. Нельзя сюда, короче, и точка!

И молвила тут птица ему голосом человечьим... И правда — говорить начала с вполне знакомыми интонациями и даже крылья так дёрнула знакомо, пусть и больно заметно было:

— А тебе можно?

Миша чуть тут же на землю жопой и не плюхнулся. Чудны дела твои, мир шутовской, Голубково мистическое! И птички тут на людском трещат, да! Конечно, предполагал, что не просто ворон это, а братец младший, да никак не ожидал, что настолько головой он ёбнется, то есть, что всё так обернётся. Ишь, ответка какая... С обидой же просопел!

— Лёх, ну правда, — протянул. — Нахер тебе это недоданте. Назад лети! К семье, поклонникам! Сам-то, всё понятно: сам виноват и давно к тому шёл. А ты случайно попал... Ну так и выбирайся! Ты ж сильный. Я ж знаю... — Горшочек понуро опустил голову. Не складывалось как-то, а под взглядом тяжёлым, не птичьим совсем, скукожиться хотелось.

— Лёха, Лёха, мне без тебя так плохо, — издевательски прокаркала-пропела птичка. — А что раньше не спохватился, Миша, а? Что, вина гложет? Правильно! — обида сквозила в голосе. Теперь уж явственнее не бывало. Миша поёжился. Ну что ж, сам ведь допустил, чтоб цветочки взращенного отчуждения в ягодки превратились...

А ворон не успокаивался, каркал, раня и себя, и его... Потому что видно было, что любое движение птичке болью отдавалось, а не жестикулировать тот не мог — тоже несло куда-то:

— Всегда, всегда Андро выбирал. Будто он твой родной человек единственный, а я так, с боку припёка, рядом постоял. Подумаешь, росли вместе. Подумаешь, братья. В мире, где можно спокойно выбрать себе брата и забыть о кровном... И даже сейчас: пальчиком тебя поманили, Андрея пообещали — и ты погнал через все преграды. А что с нами будет — не подумал. Может, мы больше нуждаемся. Эх ты! — укоризненно каркнул, крылом потрёпанными на него указуя. — Лети, Лёша, лети... Маму с папой успокой! Хорошо устроился. Может, мне и песни за тебя спеть, а, братец? За Сашкой приглядеть? И Князя... Тоже мне завещаешь досматривать, чтоб вовремя все авторские поступали и было кому песни ваши петь? А не ахуел ли ты, Миша, часом?

— Да ты чё такое говоришь-то? — ужаснулся было Горшочек, а потом по спине мурашки прошли. Было зёрнышко истины в сказанном, было. Потому обороты чуть сбавил. — Просто хочу, чтоб жил ты, понятно, да? А что с боку припёка... Да что я мог там-то? — Миша, хоть и чувствовал вину, но решительности был полон: доказать, что дорог ему не только Андро. И Лёха же тоже! Разная у них «дороговизна», но терять ни одного не был намерен. — Ты скажи, я сделаю. Всё, чё могу для тебя, понял, да?

— Ой ли, — птица сомневалась явно. — Что, правда, не останешься Князя ждать да мою просьбу последнюю выполнишь?

— Да! — рявкнул Мишка, стараясь не зацикливаться на слове «последнюю». И что встреча с Андреем снова откладывается...

— Тогда загляни в лес, проводи меня. — ворон не то икнул, не то хрипло рассмеялся. — Коли не струсишь, да. А потом уж и ступай на все четыре стороны, хотя лучше бы к Андрейке... Целее будете. Оба.

Когда он трусил-то? Мишка решительно вошёл под сень деревьев, тут же запутываясь в колючках, ветках, траве по пояс и ещё какой-то херне. Наверняка кучу клещей разом подцепил, ментальных! Ну не физических же в этом мире-то нереальном? Впрочем, могут ли погубить его клещи ментальные? Наверное, двум смертям не бывать, только вот глюки злее могут стать, да.

Мысль эту Мишка докрутить не успел — полетел почти как птица, ё-моё, окончательно запутавшись и споткнувшись, кажется, о собственные ноги. Прямо вниз. По ощущениям, на первый, блядь, слой леса. Как не Сумрака-то. Хуёвый из него Городецкий...

Потому что, кажись, провалился, куда-то дальше. Дальше и леса, и сумрака, и гор, и чего-то там ещё хтоничного и непознанного. И ведь проваливался и проваливался дальше... Только подумал, что полёт был каким-то бездонным, как тут-то Миша и вынырнул. В смысле, проснулся. От тихого плача. Ага, прикидываете?

Мусик. Её голос, особенно хлипкий плач Мишка узнает во всех мирах. Что, по нему, что ли? Или по Лёхе... Или по обоим, а?

Ворон-то тот недобитый вслед вроде бы за ним махнул в чащу. Мишка открыл глаза и рывком сел. Сел... Стало быть... Жив? Да ещё и, кажется, не совсем разваливается?

Так, ну да, был бы в интенсивке, чай, не вскочил бы так. А тут вон оно что... В знакомом коридоре он спал, на стульях развалившись. Погодите, спал? А как же выскочил и упал? Ничего Мишка не понимал?

Его Лось, что ли, перетащил? Не врачей вызвал, а просто перетащил? Да ну... Над ним же трясутся все... Боятся, как бы не протянул длинные ноги. И всё же реальность... Если это реальность была такой.

Больница, отделанная в неудобном положении спина и... Мама рядом, плакала, закрывшись руками. Рядом вон отирался Лось, сбледнувший, кажется, ещё больше, Вахтанг вон маму обнимает... Нет, ну правда? Что же случилось? Отключился? Ему приступ приснился, что ли? И где папа? Алла? Но ещё страшнее было оттого, что Горшок знал, отчего Мусик плачет, а все такие... Ну будто кто-то только что умер. Потому что, видать, и правда умер.

Проводил, блядь.

— Чё? — хрипло спросил, ответа ожидая со страхом. Не только за брата. Сейчас вот скажет мама правду, и собственное сердечко не выдержит... И дальше уже по цепочке: маме как с таким жить, а? Да и папе тоже.

Только вот к себе прислушиваясь, Горшочек внезапно понял одну очень странную вещь: не чувствовал он ни боли сердечной, ни вообще недомогания какого физического, ё-моё... Только душа болит, словно её на куски разорвали. А в остальном давно Мишка себя настолько здоровым не помнил. Чтоб и хвост не отваливался, и лапы не болели, и чистый весь организм, чистый!

— Мам, что? — с нажимом повторил, потому что в этом сумасшедшем мире что угодно уже, кажется, могло произойти... Не его он. Не его. И в то же время путей отхода тоже не было видно. Да и просто так бы братец-ворон его сюда не привёл.

Однако вместо Мусика ответил сумрачный Вахтанг:

— Миш, держись. Лёшка...

Дальше не продолжил, но и так всё ясно стало. Сердце ухнуло куда-то вниз. Или совсем с концами оторвалось и нахрен удалилось. Выпилилось, бля. Не зря звал... Чьим бы на самом деле мир ни был, а где-то он существовал. И был чертовски похож на его собственный. А значит, его брат здесь умер. Только ли здесь или в родном тоже — вопрос... Если обстоятельства одинаковы, а они, скорее всего, таковы, значит, дома всё то же самое.

Просто... В мире, куда заманил Лёша, у Михаила Юрьевича не такой изношенный организм, и он может пережить весь этот кромешный пиздец. Только и всего. А так... Брат мёртв. Что там, что тут.

— Когда? — само вырывалось. Мишка даже и не понял сначала, что это он говорит. Ну вот как, а? Правильнее было бы спросить как, но мозги работали невпопад.

— Только что, — вздохнул Реник. Они тут все — Мусик, Вахтанг и Рени — обступили его кружочком, будто опасались, что Миша сейчас побежит. Куда побежит-то? — Вот прям сейчас врач объявил... Тебя не стали будить. Надеялись, что новости хорошие... Ты же и не спал сколько дней... А тут... — Сашка замолчал, опустив свои большие руки поглубже в карманы.

Все молчали, на самом деле. Только мама тихонько всхлипывала.

Горшок тоже молчал, переварить не мог. И спросить, как — тоже боялся. Не хватало и самому в дурдом попасть. Сомнения были насчёт как... Но брат ведь должен знать, тем более пару дней в больничке дежуривший...

Самолёт. Как есть самолёт. Все так же. Может, и мир тот же, родной. Просто Горшочек ёбнулся вконец. Мозги отлетели, вот и напридумывал себе. Что тушка здоровее стала, и вообще...

Лось тем временем вынул ручищи, нервно развёл ими, словно то ли пытаясь необходимость не будить доказать, то ли примиряя всех с ещё одной потерей. Лёха же не только братом был. Сыном. Отцом. Другом. Сердце, наконец, заболело. Нет, не той болью... Совсем не той. Да что же будешь делать-то?

— Где папа? — Мишка сжал зубы. Надо же кому-то быть... Просто быть. Действовать. Пока все в таком разъёбе. Что это кто-то он — Горшок понимать не хотел, внутри всё бунтовало.

Вопрос, где Алла, он задать не решился. Может, прямо у тела... Да. Кому угодно сейчас действовать надо. Но не ей.

Вот только не ожидал Горшочек, что такой простой, в общем-то, вопрос вызовет такую реакцию. Потому что повисла тишина. Мусик плакать прекратила и подняла голову, у Вахтанга глаза на лоб полезли, Лось их задышал как-то по-звериному, и все уставились на него с явно читаемыми изумлением и страхом. Будто глупость какую несусветную сморозил, дурки достойную.

— Миш, — осторожно переспросил Вахтанг, — с тобой всё нормально? Может, врача позвать?

— Прекрасно со мной! — занервничал Горшок. Похоже, мир и правда другой. Но папа... Это ж константа? Куда он деться-то мог в самом деле? Некстати, вспомнился мир, где сам он умер 19 июля, папа ведь там... Не мог же он тут из-за беды с Лёшей? Ну не мог же, а? Ну в самом деле... Только что же объявили, не успел бы. — Теперь надо заниматься всем, ну, вы понимаете, думал, мы с отцом и займёмся, ну или он с мамой побудет, пока я порешаю, — полностью от ответственности Миша всё же не отказывался. Не то. Он уже. Но вот разделить... Было насущно необходимо.

— Миша, что ты, — зашептала мама совсем испуганно и начиная трястись, кажется, — папы нашего уже несколько лет как с нами нет... Не увидел он всего этого ужаса, раньше ушёл. Мишенька, ты чего вообще, сыночек? — и зарыдала пуще прежнего.

— Мих, тебе на воздух, может, надо? — посмотрел на него тяжело Реник.

И вот теперь Миша хорошо осознал фразу «потерять дар речи». Именно это с ним и произошло. Как это папа умер? Может, головой тронулся сам Мишка, раз такое не помнит, а? Да нет, бля, он запомнил бы. Запомнил такое! Не может так память подводить! А значит, не его это мир. И если сейчас чего не спизданет нормального для себя, то точно в дурку определят.

Потому что сейчас лица всех присутствующих говорили: он долбанулся. Целиком и полностью. И Мусик плакала уже из-за него. Надо было что-то с этим решать.

Мишка пытался переварить. А лучше бы проснуться... Тихонько ущипнул себя — больно, блин. И никакого толку. Будь всё так просто, наверное, Князь бы к ним давно вернулся. Хотел понять — сейчас, кажись, поймёт.

Этот... Поход во сне сильно отличался от всех Горшей, Дагош, Горынычей... Не чувствовал Миша присутствия второго я. Вот совсем. Может, всё же он долбанулся?

Долбанулся и забыл смерть папы. Забыл, что тело у него не так разваливается. Запомнил лишнее про снаряд в сердце...

Но и глюк с театром, хозяйкой часов, Голубково, Кротиком и лесом с вороном... Всё отличалось. Сейчас что-то третье было. Очень похожее на реальность.

Может, и правда брат обмен устроил? Ну чтоб Миша точно выдержал и того... О семье позаботился? Хоть где-то? Был максимально замотивированным и, наверное, даже выдрессированным отчасти, а?

Как бы там ни было, а Горшок понимал одно: что он ни хуя не понимает.

— Я это... не проснулся до конца, — виновато сказал он перепуганным друзьям и маме. — Чет глюкануло. Не надо на воздух, я вспомнил, — сдавленно соврал.

А что ещё скажешь, а?

Возможно, ему и не поверили, лишь сделали вид, однако тут события совсем уж сюр стали напоминать, а Мишке захотелось всего себя исщипать. Хотя вряд ли бы помогло. Ну точно мир другой...

Потому что не успели они хоть парой слов перекинуться, как в коридорчик, где они сидели, вошли Пор и... Яха! Блядь, что за шутки вселенной? Какого, а? Почему это Лёша умер, если... Если. Но ведь больница-то та же? Или типовые здания, все дела? Что за хрень? Правда, что ли, обстоятельства иные? Может, тогда брат в его мире... Жив? Но тут Горшок дал себе мысленного леща: размечтался, ага. Все шансы умереть имел Лёша там, увы, а так как пробуждения всё не было и не было... Значит, теперь это его мир. Мир и погибший брат. Вот как.

Впрочем, от рассуждений этих понятнее или менее удивительно не становилось. Желание протереть глаза было огромным. Мишка зажмурился, открыл — нет, вот они, серьёзные, но живые и здоровые... Яха и Пор. Стоят с водой и какими-то каплями. Если сюда сейчас ещё Егорыч зайдёт — он уже не удивится... Часть Мишкина обрадуется. Наверное.

Если сквозь сюр проскочит и того, что где-то этот Вселенский обмен свернул не туда... блядь. Вот свою жизнь бы обменял не задумываясь... Но не папы, не брата... А дальше что выяснится? Что Княже тут удалось со скалы спрыгнуть? Пиздец тогда.

— Возьмите, Татьяна Ивановна, — Яшка протянул маме стаканчик, предварительно накапав туда из пузырька, — так легче будет...

— Яшка... — пробормотал Мишка, чувствуя, что ум за разум заходит. Было? Не было? А что тогда точно было? И где? Какой он вообще сейчас сам из Миш Горшенёвых? Нет, так реально недолго в Кащенко попасть...

Цвиркунов, должно быть, приняв за просьбу, протянул стаканчик с резким запахом и ему. Мишка выпил машинально. Выпить хотелось. Другое. Покрепче, чтоб мозги обратно встали. Но слишком хорошо знал, что не подойдёт. Хуже только будет.

— Надо Агате позвонить, — вдруг сказала мама, полностью его ошарашив. Хотя, казалось бы, куда больше. Но вот есть куда.— Господи, как же теперь Кирюшка-то!

— Зачем Агате? — Миша снова вызвал вопросительные взгляды. Ну не смог он смолчать. Причём тут, блядь, Князевская жёнка? Она что... Он тут не выдержал и почувствовал, как отъезжающая совсем крыша машет ему ручкой: не Андрея жена? Лёши? Да ну на хер! А Кирилл причём тогда? В одном же предложении почти что были упомянуты. Сын их? Да ну, скорее, Агату женой Куценко Гоши представить можно было. И то если в конец ёбнуться. Таких фокусов от судьбы даже Миша с богатой фантазией не ожидал.

— Мишк, — негромко и почти нежно начал Реник. Блядь, знал бы тот, как пугал его таким вот отношением... Как с больным. — Мы все понимаем, что с Андреем у вас, мягко скажем, напряжённые отношения, но ты должен помнить, где Кирилл все эти дни живёт. Сам же согласился, что лучше повременить и в Питере придержать паренька, там же, куда его папа с мамой и определили. Агата с Аллой же дружат, дружили. Он же не в первый раз у Нигровской остался когда... Ну когда Лёха с Аллочкой в Москву поехали, к нам на премьеру... Бедный парень... Сначала мать, теперь и отец тоже... Так что надо сообщить Агате — совсем хреново будет, если он из интернета узнает, — Лось аж засопел, но Мишка это не заметил. Он в очередной раз охуел.

Не день, а просто какое-то поле говночудес. Что не фраза, то новая открытая буква, блядь, и все матерные ведь...

В смысле сначала мать? Аллочка, что, тоже? Не мир, а игра престолов, сука. Одни трупы, дорогие и родные. Нет, бред. Полный бред — это подтверждает и то, что у них с Андреем были какие-то отношения. Охуеть! Да у погружённого в себя Андрея ничего такого и быть не могло. И Кирилла, разумеется, не оставляли им Алла с Лёшей. Не с таким Князем, бля! Агате хоть бы с мужем и дочкой справиться.

Мишка уже хотел встать и спросить, что они, блядь, все несут. Но ему не дали. Не дало — явление. Воистину чудное и охуительное!

Действие третье, выход Князя. В прямом смысле — влетел буквально в коридор, чуть дверь не снеся. Андрей. Здоровый, румянцем пышущий, явно осознающий, где он и кто. Здравствуй, крыша, ты точно уехала... А впрочем, просто безумный новый дивный мир только что полностью оправдал своё кодовое название.

— Тёть Тань! — Князь быстро подошёл к его маме. Бодрый кабанчик — вот что просилось к его упитанной фигуре и энергичным движениям. Миха реально аж рот приоткрыл. — Только что узнал... о Лёше. Примите мои соболезнования.

— Спасибо, Андрюшенька, — мама снова заплакала. И никуда, никуда не отстранилась. Проклятиями и обвинениями не разорвалась. А ведь помнил Мишаня, как та виноватого назначила... Совсем недавно. Но где? Там, где папа жив был? То-то и оно. И Князев совсем на заблудившегося в собственном разуме не походил. Хоть что-то, слава Шуту, да?

Но обрадоваться как следует Мише мешал целое скопище фактов: мёртвые брат, отец и невестка, а ещё неуверенность собственной адекватности и том, какая из реальностей более реальна. Какой кошмар — сон, а какой — жизнь? Оба ведь кошмары, просто... Разные.

— Мих, — Андрей как-то неловко посмотрел на него, со страхом. Это резануло: ну не должен ни в одном из миров тот так на него смотреть. Будто ждать, что или кинется, как собака бешеная, и укусит или что прям на месте забьётся в судорогах. Что из этого хуже тоже, кстати, неизвестно. — Мне жаль, так жаль...

Миша кивнул машинально и отвернулся — хотелось подлететь к Андро, встряхнуть за плечи, спросить, кто они теперь друг другу. Точно ли тот в порядке. Заглянуть в глаза дорогие и увидеть... Да просто увидеть что-то кроме уже опостылевшего равнодушия. Но... Было страшно. Очень.

Потому что в них сейчас явственно читались жалость, беспокойство и что-то ещё, что Горшок не хотел разбирать... Вдруг прочтёт и узнает ответ на что-то ещё, что и не помнит. Что-то ещё более ужасное.

Ну мало ли. Может, он здесь таких делов натворил, что лучше и не знать, а? Например, сам и заставил брата с Аллой сорваться на концерт к ним... Хотя подменять не надо было — Князь, вот он. Что это Мишка папу довёл. Что Князь здесь здоров и чуть ли не светится, потому что вовремя от него ноги сделал... И как с такими осознаниями дальше жить?

А жить-то надо... За мамой теперь только он и может присмотреть. Да и у Кирюхи, кроме них двоих, никого больше. Жутко? Ещё как.

Потому что либо Миша ёбнулся так, либо иначе. В любом случае он ёбнулся. Потому что он либо не помнит, потому что событий этих не было и были другие, и это не его мир, либо просто всё забыл и придумал другое. Типа от острого стресса и вины память ёбанулась и придумала другое развитие событий. Альтернативное. И там тоже всё по пизде пошло, ага. Хотел скрыться и отвлечься, вышло хуёво.

В общем-то, решительно непонятно: глюк или реальность. А если реальность, то какая. Вопросы снова пошли по кругу, завертелась ёбаная карусель, унося все возможные и адекватные ответы всё дальше и дальше.

Да и какая тут адекватность. Его с ума сводила одна только близость с Андреем. Не духовная, увы, теперь, но хотя бы такая, что можно даже что-то спросить и ответ получить... Ну или в тыкву. Это тоже, кстати, ответ. Может, ему бы и легче стало. Да только не станет тот его сейчас бить. У него же сейчас это... Горе.

Так что, как грёбаная карусель, кружилась голова и у Михи. Недалёк был, очевидно, тот момент, когда он тупо начнёт истерично ржать. И тогда ждёт его психушечка, ага, она самая. И логично всё будет — двинулся на почве стресса. Может, вправду так... Миша уже и не понимает. Одно знает: надо избежать жёлтого дома любой ценой.

Даже если он на самом деле псих — у него тут мама, Кирилл... Как они без него? Даже с поддержкой парней не выплывут. И Андро... Тут Княже в нём не нуждается, как привиделось в затянувшемся почти петлей на шее глюке (или не привиделось?), вон, зыркает опасливо, маму утешая. С парнями говорит — тоже как-то отстранённо, словно выпал из их коллектива. Да, не совсем чужие, но настороженно весьма. Будто ждёт подвоха какого.

Но оно и правильно. Ушёл же. Взаправду ушёл. Тогда, в декабре 16го... Да и не было его с ними, значит, впрямь выпал. Может, это не Княже по мирам шастал, а сам Миха? Ну там, реальность отказывался признавать, в которой Андрюха ушёл с концами (хотя вот сейчас вроде пришёл, как беда приключилась. Или он это... Ради Лёшки? И когда успели скорешиться? Странно, но ревность внутри привычно так поднялась волной), батя — умер. Вот и выдумывал себе вселенные, миры, ткацкие станки и прочую поебень?

Решать, впрочем, надо всё постепенно. А то так недолго в Кащенко отправиться под музыку из мигалок скорой психиатрической. И не палиться — никто не должен понять, что у него в памяти дыры размером с космос. Затянутые иными вселенными. Это ж надо так ёбнуться! До горынычей, овчарок и игры престолов!

Как-нибудь уж скумекает да восстановит ход сей печальной истории по кусочкам. А нестыковки на тот же стресс списать можно. Горе у человека. Тут сердце сжалось снова, словно само слово это, как стрелка компаса, повернула его мысли в сторону Лёшки, Аллы... Захотелось завыть. Сильно. Как собака, ага.

Пожалуй, его бы сейчас даже никто не осудил. Может, и Андрей бы обнял... Но и это нельзя — надо быть мужиком, теперь он в семье старший. Нельзя ломаться, нельзя. И жалость от Князя... Ну не она ему нужна. Чтоб пришёл тот и рядом был только из-за неё. Невыносимо это. Нет уж. Надо эти думы прекращать, вместо этого сведения добыть.

И с этой частью плана он справился — точнее, начал справляться — весьма успешно. Только заслуги вот Михи в этом особо не было. Вышло всё это совершенно случайно: просто курнуть вышел, мозги проветрить, никотином допингнуться, вообще-то, один выходил.

Под аккомпанемент из царапающей мысли, что не должен был, да. Но, во-первых, ему реально надо было, а, во-вторых, это он обещал глюку — Агате. А тут они даже и не общались... А тело вполне к табаку привычное было. И в кармане смятая пачка и зажигалка нашлись. Другой мир, другие обещания. Вспомнить бы их ещё, блядь, ага? Нет, и правда то, что он от курева отказался добровольно — это ещё один кирпичик за то, что все виденное там бредом форменным было. Таким же, как и слетевший с рельс Андрей.

Так что Горшок нервно закурил, глубоко затягиваясь, когда сзади скрипнула дверь и рядом, на одном уровне встала чья-то фигура. Хотя не чья-то... Мишка его узнавал из всех других, даже головы не повернул.

— Ты прости, — сказал тихо Андрей, останавливаясь на расстоянии. Это резало. Не должно так быть. Нигде не должно, чтобы Князь и близко боялся к нему подойти, и извинялся неловко... За неравнодушие. — Быть может, ты не хочешь меня видеть...

— Кто сказал?! — вырвалось глухое и совсем больное. Вот что у них тут... Какая кошка драная пробежала, что всё так.. Вот так повернулась. Хотя всё лучше дурки, да.

Смотреть на него Горшок не может. Самому тоже страшно, не только увидеть чего-то не того. Стали б совсем чужими — Андрей бы и вовсе не пришёл.

А так причина в ином. Миша по-прежнему не поворачивал головы. Если взглянет в глаза Княже — тот, наверное, моментально всё прочитает. И поймёт. И про память, и про страхи. Всегда понимал. Не могло же всё настолько поломаться, да?

— Да ты же и сказал, — невесело усмехнулся Андрей. — Говоришь все два года, что ни видеть меня, ни слышать не хочешь. Предатель, мол, — разошедшийся было Князь помолчал, неловко сунув руки в карман.

— Мало ли что говорил, — буркнул Миша, — хочешь услышать, что идиот и был не прав? Ну идиот и был не прав. — раньше он бы скорее себе отгрыз горло, чем такое сказал, а сейчас... Как-то легко это вырвалось. Свободно.

Андрей промолчал. Может, добивать не хотел. Шут его знает — Миша не знал. Он, вообще то, потерялся хуже, чем пресловутый ёжик в тумане. Наверное, даже тот слепец из глюка был больше уверен и в себе, и в мире. Но... Тот молчал, а говорить надо было. Пока был такой шанс. В глюке просил, просил и не было. А здесь сам ведь пришёл.

— Спасибо, — слова выдавливались с трудом. Но сказать надо было, потому что Андрей мог и не прийти больше. — Спасибо, что пришёл сейчас. И извини за всё, если можешь, — взгляда Горшок так и не поднял. Грудь обжигало. Сколько раз представлял, а здесь и сейчас растерялся.

— Ты со мной прощаешься, что ли? — даже не глядя, Мишка представил, как одна бровь Княже изящно изогнулась. В голосе под недоумением замаскирован страх и, да, злость. Что ж, имеет право. — Рановато, не кажется?

— Ты ж сам видишь, — Миша выдохнул облачко сизого дыма, снова затянулся. Да, тушка эта удивительным образом более здоровая, чем можно было ожидать с его бэкграундом, но... Лёша и Алла тем более не должны были оказаться в том списке, — все смертны. Раз — и нет тебя.

— Это авария. — тёплая рука неожиданно легла на плечо, к себе притягивая. И когда успел подойти? Неважно. Вот легла рука и резко прямо стало неважно. Хотелось раствориться в этом ощущении. Что дорвалось что-то внутри него. Что ещё что-то может быть, как прежде... И, конечно, у Мишки сил не было протестовать, хоть и хотел держаться, но позволил утянуть себя в осторожные объятия. Как же он по этому скучал. Как же... Андрей же продолжал осторожно говорить, поглаживая его по плечам, а Горшок так и боялся на него взглянуть. Вот так... Правильно. Уже и не боится. Жалеет, наверное... Это тоже хреново, но сил отказаться не было. — Так случается, это больно и трагично.

— Оба сразу... — Миха выдохнул снова, не поднимая головы, куда-то в район правого плеча Андрея, куда он и скрючился. Некогда его законное место. Боль накатывала волнами, к ней примешивался стыд. Стыд за нечаянную радость — ведь он дорвался до Князя. — Ничего уже не понимаю, — он тяжело прикрыл глаза. Слишком много чувств, всего много. Кроме Князя. Его вот мало. Он так скучал, а теперь уже ни в чём не уверен, особенно в том, есть ли у него ещё право быть рядом.

— Иногда и не надо, — Андрей говорил глухо и медленно. Не требовал поднять голову, просто держал его своими почти обжигающе горячими руками и старательно проговаривал то, с чем его страдающий разум был готов согласиться. Как-то угадывал, как делал всегда. — Надо просто быть. И плыть, вот плыть, и всё тут. Тебе есть ради кого. Тётя Таня. Кирилл. Ты им нужен, очень. А понимание, Мишк, придёт потом. А если и не придёт... Шут с ним, правда, главное — самому быть. Тогда и исправить можно.

Вот ведь... Горшок чуть было не приподнял голову, но вовремя одумался, поудобнее устраиваясь на плече. Княже не только не гнал от себя, не бежал, но и повторял один в один его мысли.

Вспомнилось, как Шурка Балу ржал про одну голову на два тела. Да, так и есть, наверное. Но пусть эта мысль — про нужность — уже появилась в сознании, всё равно: когда кто-то произносит её вслух, будто коконом защитным окутывает. Не один. Не одинок. Андрей вот сам пришёл. И не к Лёхе... Тому уж всё равно, как ни ужасно. К Горшку вот. Причём такому вот, натворившему дел.

Понимаете, если они тут года два на ножах, если Миха наговорил хрени... А ведь стоит. Обнимает, хоть сам боится. Боится, что Мишка оттолкнёт, вывернется. Потому что первую минуту подрагивали его плечи. Немного, но от Горшенёва не укрылось...

И не ведь не только Мишка отчаянно не хочет отпускать — пальцы-то у Князева неосознанно, наверное, в плечо вцепляются всё крепче. И ведь чем крепче держат, тем легче становится. Не слишком, но это лучше, чем было до. Может, будет и время, когда станет отпускать — не могут же они вечность так, в курилке, прилепившись, стоять. Но Горшок уже знал: им есть что чинить, и для этого есть самое необходимое — обоюдное желание... И с этим уже и сквозь все непонимания проплывать легче.

* * *

Агата молча смотрела на полный стакан давно остывшего кофе. Вот так, да. Был бы чай, корочкой «льда» покрылся бы. Странные мысли. Но не лезет больше. И она не столько про кофе, сколько про ситуацию. А стакан... Он-то третий уже.

Когда Андрея увезли, она сразу пошла за кофе. Универсальное средство. Не знаешь, что делать — иди за кофе... Мир рушится — иди за кофе... Совсем всё плохо и несладко приходится — добавь сиропа, чтобы хоть где-то было просто сладко и не ломко. Ещё бы легчало от этого, а?

Впрочем, одним кофе всё же помогал — глаза держались открытыми, а сироп, как мог, уговаривал усталый разум работать, давая такую нужную сейчас глюкозку. Впрочем, всё это было каплей в море стресса и барахтаний в недосыпе.

Безо всякого проку прокрутилась ведь, не спала полночи, пытаясь справиться со слезами, горем и виной. А потом очнулась от дрёмы, вздрогнув от будильника — испугалась, что звонок. Вахтанг мог позвонить в любой момент, только с благой вестью или с очередным ударом — непонятно.

Промучилась так, оставила Алиску маме, немного ради дочки поиграла во «всё хорошо», только потом поехала к Андрею. Актриса из Нигровской так себе, но... Она делает некоторые успехи. Вон и мужу солгала, ага.

Всё-таки не нашла сил сказать про Мишу. Решила, что так будет лучше. Снова. За них обоих решила, да. И несмотря на уверенность в правильности содеянного, чувство вины нарастало, по мере того, как долго она не получала вестей от Вахтанга о масштабном крендеце там и от врачей здесь и сейчас.

Но ведь как иначе?! Ей нужен был спокойно перенёсший операцию Андрей! Хотя бы он. Чтобы судьба ещё как на нём не сплясала, издеваясь, после всего-то. Очень нужно было, чтоб хоть со связками всё прошло гладко — и голос вернулся, и сознание, и вообще — страхи Нигровской теперь неимоверно велики.

Да, эгоистка. Да, обманщица. Пусть так. Она побудет в этой роли пока что. Потом подумает, как оправдаться, когда Андрей выйдет из кризисной ситуации. Обязательно. Главное, чтоб вышел, а не загнался и не упал ещё глубже, чем было раньше... На ниве какого-нибудь самобичевания нехорошего. А то знает она этого поэта-мазохиста.

Но Нигровская молодец — ещё какая. Актриса, блядь! Собралась, блин, постаралась не выдать. Андрей, правда, на неё посмотрел так... Внимательно, так, что ли? Как будто догадывался или даже знал о чём-то. Но прямо уличать не стал — и на том, спасибо.

От воспоминаний прерывисто вздохнула. Ну бред какой! Не мог он знать, Агата лично за этим проследила. Но интуицию не обманешь: может, её сверхпроницательный муж и почуял подсознательно неладное. Просто спросить побоялся.

Точнее, написать. Тут Агата нервно рассмеялась коротким смешком, больше на всхлип похожим. Какие же эти два балбеса одинаковые, дураки — оба теперь вот ходят по краю пропасти и всё равно спросить боятся.

Или всё это дурнина какая-то, и напридумывала себе всё Агата. Андрей же просто перед операцией волновался. И это было бы вернее, чем первое предположение. Однако и их почти мистическую связь с Мишкой нельзя со счетов сбрасывать.

Ведь была же? Да, и это могло разыграть карту посерьёзнее заверений врачей, что операция хоть и случай непростой, но относительно безопасная. Не бывает полностью безопасного хирургического вмешательства при общем наркозе — это правило. Никто не даст стопроцентную гарантию.

И они не давали, хоть и успокаивали, что у них тут не конвейер, конечно, но руку на подобных вмешательствах набили. Нет, про руку набили — это уже сама Агата додумала, прямо так хирург не сказал. Он вообще выражался максимально обтекаемо, чтоб одновременно и успокоить, и не обнадёжить лишним. Умелец, однако. Но про угрозу жизни прямо сказал — крайне мала.

Угу, он-то сказал, а Нигровская всё равно сидит теперь, кофе хлещет и волнуется из-за мифической связи мужа с Мишкой. И смертельно боится, что если Мишка всё же уйдёт за грань, то потянет и Андрея за собой. Будто они скованы одной цепью, а в бездне под ними острые скалы.

Вот поэтому так и трясётся — попеременно то жарко, то холодно. Не знает, чего хочет. Кофе больше не лезет. От сладости мутит. Старается не думать хотя бы ни о Мишке, ни о Лёшке... О Князеве не думать нельзя — вот совсем.

А вот от остальных бедолаг сейчас, как бы ни было больно, отгораживается. И всё равно до конца не может — мобильник в кармане ощущается увесистым грузом. Намного тяжелее обычного, кирпич, точно.

Тот молчит пока, смирненько лежит, но напряжение не сходит — кажется, вот-вот чёртова мобила зазвонит. Наверняка в самую «подходящую» минуту. И тогда станет ещё поганее, хреновее, чернее, сука!

Если бы Агата верила в бога — молилась бы. Просила бы просто жить. Отмерить не короткую, а нормальную жизнь ей, Андрею, Мишке. Лёшке... Разве много просит? Просила бы, чтобы чёртов мобильник никогда не зазвонил. Ну или чтоб Вахтанг позвонил и сказал, что Мишка пришёл в себя... Или хотя бы вне опасности. Хоть кто-то из Горшенёвых. Это же немного? Разве все они мало теряли? Страдали? Не должно быть так много уготовано для одних и тех же людей. Это невыносимо. Тут любая спина и плечи сломаются — такую тяжесть выносить. Куда больше?

Но телефон не звонит. И это одновременно и раздражает, и успокаивает. Раздражает неопределённостью, успокаивает стабильностью. Агата на пределе — чувствует это. Если что-то случится, может сломаться. Жёсткий недосып тоже сказывается, постепенно захватывая горемычную пальму первенства у волнения.

И когда проходит полтора часа с момента, как Андрея увезли, Агата всё-таки проваливается, словно в трясину, в сон. Не замечает сама, как соскальзывает в царство Морфея. Падает и падает, но не с неба, а в воду мутную. Не успевает испугаться — выныривает. Оказывается в полузнакомом месте — в Питере, на набережной, поздно вечером в толпе народа. Ну почти — чуть поодаль.

Над головой мощный салют гремит. Но ей спокойно — рядом видит Андрея. Княже стоит, улыбается ей из-под капюшона. Здоровый — на руках держит и Дианку, и Алиску. Ну чем не богатырь? Рассказывает своим девчонкам что-то, отчего те смеются заливисто. Ещё и в саму Агату успевает глазками стрелять, подбадривать.

А рядом и Мишка стоит. Тоже не призрак или мертвец. Не полуживая развалина. Раскраснелся вон, разлохматился, Сашку свою повыше поднял, показывая ей что-то. Наверное, на чудо это громыхающее разноцветное. Праздник, что ли, какой... Какой именно Нигровская понять не может. Да и не нужно. Ей и так хорошо.

Агата улыбается. Картинка эта очень ей нравится. Краем глаза и огромный профиль Сашки Леонтьева замечает, и не менее выдающийся силуэт Вахтанга... Все здесь. Мелькает невдалеке и тень Лёшки, и тоненькая фигурка Аллочки. Всё так, как и должно быть...

Пока её всего этого грубо не лишают. Агате вновь не дают очухаться толком — будит внезапное прикосновение к плечу, резко и моментально выхватывая из сна, разрушая столь чудесную картинку. Правда, увидев перед собой хирурга, быстро отбрасывает всякие сожаления о мире грёз, ожидая новостей, почти как приговора. Потому что жизнь не сказка, а сны издевательски лживы и ярки. Неудивительно, что Андрей столько времени там бродил — они куда приятнее того, что есть на самом деле, но... лживы. И это следует помнить и не уходить дорогой сна в дали.

— Операция прошла успешно, — слова помилования словно заново укутывают в сброшенное метафорическое одеяло, которое тут же сдирается второй частью: — Думаем, исход будет самый благоприятный. Пока Андрей Сергеевич еще не вышел из наркоза, такое бывает, поводов для волнения нет. Но для полного спокойствия, пока он побудет в реанимации. Потом переведём в постоперационную.

Странно, но слова, призванные успокоить, наоборот, сильнее раздраконивают душу. Поводов для волнения нет — а раньше у них тоже поводов для волнения не было. С Андреем так и было — его состояние слишком долго было «не вызывающим волнение». Просто человек тихо и одиноко, никому не мешая и не доставляя проблем, сходил с ума.

Просто в один момент начал резать себя, спасаясь от чудовищного, видимо, пожара чувств и эмоций внутри. И так же просто залез на эстакаду. Ну, к этому моменту они уже заметили, ладно. Тяжеловато не заметить торчащую из тела стрелу, так и тут. Но самого факта не изменишь — долгое время слишком хорошо всё скрывал. Человек в себе, да. Эти их философские вещи в себе и то, наверное, понять проще. Угу. Ничего нормального с Князем быть не может — факт. Такой уж человек-загадка.

Вот и ходит кругами Агата по коридору — 70 шагов в одну сторону, 70 шагов, развернувшись, в другую. Где оставила стаканчик с заледенелым кофе и вовсе не понимает. Нервно дышит, стараясь кожей поменьше ощущать телефон в кармане. Всё ещё молчащий телефон.

К Андрею не пускают, естественно. А ей там очень и очень нужно быть. Может, скорее так проснётся...

Хотя — Агата поморщилась, признавая, что совсем не факт — он из своих миров несколько месяцев не выходил ни к ней, ни к Алиске, ни к Мишке, в почти сознании находясь (назвать это полностью сознательным состоянием язык не поворачивался), что уж говорить о медикаментозном сне? Что ж, одёрнула она себя, вот опять уже её понесло в какие-то мистические дали. Муж и жена — одна сатана, ага.

Агата честно пытается не паниковать, собраться, заняться какими-то делами. Телефон не должен ощущаться тяжким камнем, он должен помогать, раз так, то лезет за ним.

Звонок маме — у них с Алиской и хвостиками всё в порядке. Мама даже напоминает, что посидит, сколько нужно. Не волнуйся, мол, дочь, побудь с мужем. Агата выдыхает, цепляясь за этот уголок относительной стабильности.

Немного помедлив, сама набирает Вахтангу — всё так же. Плохо, стабильно плохо. Кажется, Агата скоро станет ненавидеть это слово. В смысле плохо, а не стабильно. Хотя и оно бесит. Невероятно. Когда сочетается с плохо, когда хорошо же... Давно у них этого не было. Уже и не верится, что будет.

Впрочем, за упаднические мысли Нигровская себе дала мысленного пинка. Стабильно плохо — это всё же не критически. Вот. Есть за что цепляться. Может быть ещё хуже.

А так... Ну да — завис их Мишка между жизнью и смертью, врачи ничего не обещают, прогнозы не дают. Как и Лёшка. Вот же, браты-акробаты, устроили всем, блядь, шоу ужасов не по заявкам.

Злость разбирает, обида, негодование на жизнь и несправедливость. Тут уж хотя бы Юрию Михайловичу, спасибо высшим силам, полегче немного. Хотя он всё ещё в интенсивке остаётся. И неизвестно, не доконают ли его дурные новости, которые, будем честными, могут поступить в любой момент из соседнего отделения.

Татьяна Ивановна держится, худо-бедно, но как есть. За ней Аллочка приглядывает. Надо, кстати, Кириллу позвонить — он, конечно, с Аллочкиными родителями сейчас, но мало ли... Подросток же, что уж там натворить может, надумать... Доведёт себя до расстройства нервного в такой ситуации... Да, надо позвонить и заехать, приглядеть. Это... Отвлечёт. Но сначала пусть Андрей очнётся...

Потому-то за второй уголочек стабильности зацепиться не получается. Нет там хорошего, ничего нет. Но хоть план действий какой-никакой составила.

Впрочем, как оказалось, напрасно. Жизнь вообще в последнее время взялась целью доказать, что любой план может пойти по звезде и нет ничего предопределённого с точностью.

Потому что время всё идёт и идёт, а Андрей просто не просыпается и всё тут. Агата сначала просто ожидала, что её вот-вот позовут, потом, спустя час, отлавливать начала врачей, медсестёр, всех, до кого смогла дотянуться. Все отделывались нейтрально-вежливым «Ждите!», но по лицам уже видела, что обеспокоены. Что-то уже шло не так. И проклятый интернет, куда она заглянула с вопросом, сколько часов нужно человеку, чтоб очнуться от наркоза, совсем не утешал. Наоборот, делал только хуже.

Надо отдать должное, долго мариновать Нигровскую не стали — вскоре собрался вокруг не то консилиум, не то ещё что внушительное, да, подсунув под нос нашатырь и капли какие-то успокоительные, сказали, что Андрей пока так и не очнулся. И они разбираются. В чём, блядь, разбираются? Ищут способ волшебный спящего красавца разбудить?

Именно это и просится на язык. Но Агата сдерживается. Точнее, у неё просто не остаётся сил. Всё холодеет и отступает перед одной очень простой и страшной мыслью: а если Андрей так и не очнётся?

Всё-таки утянул за собой Мишка. Хотелось взвыть. Только разве это хоть кому-то поможет?!

* * *

Вахтанг аккуратно нажал на сброс и отложил телефон. Потёр устало глаза, оглядывая надоевший до чёртиков коридор. Вдвоём с Леонтьевым торчали тут.

Вместе и приехали с утра. Очень часто они с Сашкой один на один разгребать сейчас оставались. Вот времена — м-да. Скажи ему кто такое год, ну два назад... А сейчас ничего удивительного. В сумасшедшем-то мире.

Аллочка ушла в очередной раз поговорить с врачом — попытаться. С тремя врачами разными — для мужа, свёкра, деверя. Бедная женщина, сколько на неё свалилось. И свекровь, которая тоже еле живая от горя. Ну, Татьяну Ивановну хоть занять можно было — отправить к Юрию Михайловичу, к тому посещения не ограничивали.

Мама у Мишки с Лёшкой деятельная, не могла спокойно сидеть на месте. А тут вроде как нужна мужу, при деле — всё меньше нервничает и мысли страшные в голове гоняет.

Другое дело — Кирилл. Тот уже звонил и вопросы задавал. Не только матери и бабушке. Дошёл уже и до директора Кукров, и до Вахтанга. И где номера добыл... Впрочем, уже не малыш, отсюда и сложности. Тоже рвался сюда. Но Алла была категорически против. Вот и брали трубки, отвечая, как на минном поле. Подростки, они такие. И ложь чувствуют, и правду... Неприглядную и непонятную пока.

Сколько им так сидеть, в неизвестности почти? А больше что они сделают?! Всё, что можно было, уже сделали, так что, как ни удивительно, здесь завидовал немного Татьяне Ивановне. Та хоть при деле.

А уже их мрачные мысли ничего не мешало и создавать, и гонять. О телах... о перевозке в Питер договорились. Об операции и условиях для Пора — тоже. Нашли деньги на первую часть — не без содействия города и общественности. Раньше и не думал, что столько стоит перевезти уже неживых... А ведь, казалось бы, это только с моральной стороны сложно. Ни хрена. Материальное постоянно напоминало о себе то отдельной палатой, то доктором по договорённости, то оплаченной консультацией какого-нибудь очередного светила...

Много они за год Андрею помогли? Но тут и легче, и сложнее одновременно. Более вещественно. Более осязаемо, что ли. Видно, где неполадка, не что-то эфемерное в мозге, к слову, о Князе...

Что-то фантомное ныло в мозгу, что сюрприз может выдать и он. Вопреки логике. Просто потому, что они с Горшком — двое из ларца, одинаковы по части пиздеца. Но пока, к счастью, Агата говорила, что всё настолько нормально, насколько может быть. Оснований ей не верить, кроме своей чуйки, Махарадзе не имел.

СМИ с этой стороны молчали, доктор Андрея с ним не связывался, хотя, будь что, Иваныч всё же сказал бы. Вахтанг входил в число доверенных лиц, которым нотариально разрешили передачу информации. Но тот молчал.

Тем удивительнее было, что с деньгами им помогла первое время, когда Вахтанг судорожно думал, с каких счетов и как он будет снимать, ещё и Агата. Ну да, та самая Агата, которая, несмотря на собственное положение над пропастью, перевела ему часть денег. Сколько смогла. Тут уж спасибо Князеву и его запискам безумного, но гениального инвестора. Очередное из рубрики очевидное-невероятное. Но сыгравшее в отличие от остальных в их пользу.

В общем, сумели что-то совместно выкроить на первое время, а дальше видно будет. Должна же эта чернуха однажды кончиться. Но пока просвета не видно.

Пресса достает, но сказать ему нечего, ограничивается осторожными заявлениями раз в день. Стабильно плохо. Соболезнования... Всё по кругу. Про Мишу хотел бы промолчать, да прознали уже до этого. В больнице есть источник. Как ни печально, а избежать этого нельзя. Не в вакууме существуют, увы.

А так — жизнь продолжается. И даже шоу: зонг-опера, если точнее. Вон в «Тодд» второй состав согнали. И нет — не сам Махарадзе. Круглов подсуетился и его помощники. Ну молодцы, чего сказать?! Оперативно нашли людей на замену, да и в зрителях отбоя не было. Несмотря на несыгранный состав и прочее-прочее, что лезло буквально на глаза в контраст почти идеальным декорациям.

Впрочем, это понятно: разнообразный заинтересованный люд (от хейтеров до преданных поклонников, причём разбег от одной точки до другой был минимальным в последний год для их группы) потянулся в театр, как мухи не на мёд, узнав о катастрофе и последующих событиях — посмотреть на возможно «последнее» творение Мишки Горшка. Пока «не отменили», ага. Людей всегда притягивает чернуха. Ладно, не ему судить. Плащ судьи Вахтангу не к лицу. Однако не спешил тот надевать и Леонтьев. Но оно тоже понятно...

Театр — одно, сорванные концерты — иное. Но и тут на встречу организаторы на местах пошли, люди тоже, купившие билеты, не бузили — кажется, все всё понимали. И это на самом деле очень хорошо — вот только неустоек им сейчас всем и не хватало. С такими-то расходами. Но это только пока Миша жив, все так дружно согласились отложить выступления на неопределённый срок, а вот случись беда — всё. Пересмотрят устные соглашения — задёргают по судам.

А как можно обещать потом, что группа выступит, если один фронтмен — мёртв, второй — лишён дееспособности, а из музыкантов на ногах только гитарист и басист?! Ах, ну да, ещё и скрипачку почти взяли — м-да. Предварительное соглашение заключили, но теперь Сорокина точно разорвёт. Вахтанг бы это понял. Да и платить той пока нечем. Хороша группа!

Группа... Если она, конечно, ещё существует с таким-то раскладом. Ну на кого люди-то пойдут? На Мишу и Андрея — да. На кого-то из них поодиночке — тоже да. А вот на Лося, не в обиду Сашке, вряд ли.

Махарадзе не мог не признавать очевидного: один фронтмен дома под постоянным наблюдением в состоянии несознания, физически здесь, ментально — нет. Второй лежит в кардиореанимации, тоже зависнув в междумирье. На ум невольно приходили жуткие слова Князя тогда, на после... просто интервью. Вахтанг притормозил, не дав себе назвать то последним — суеверие, но с их делами лучше подобного избегать.

Там, помнится, уже весь истаявший, с запавшими щеками Андрей отстранённо вещал им про живого мертвеца Горшка и самого себя. А теперь вот оно как — и не подкопаешься! Купчинский поэт-пророк, кроме прочих талантов, блин.

Эх, Андрюха... Куда-то не туда завернула вся их история. Вахтангу казалось, что должно было сложиться всё по-другому. Не так паскудно. И неизбывно. Он, быть может, даже из КиШа ушёл бы в сольник Князя — директором, Мишка дурил, чудил, работать с ним стало нервно, а у Андрея наклёвывались неплохие перспективы. В отдалённом будущем. Но Князь внезапно дал заднюю, вернулся, и вот они все здесь. В этой болотине. Трясине, точнее. И та их всё глубже и глубже засасывает. А как выбраться — непонятно.

Сколько они, кстати, здесь? Ну трясина — образно. Околобольничное пространство, скорее, замкнутое кольцо из бега по маршруту: больница — гостишка — редкие визиты в адвокатскую контору — едальню — аэропорт. Вахтангу кажется, что вечность, где они то приезжают, то уезжают, а то и вовсе ночуют здесь же, на стульчиках.

Время странно смазалось с момента злополучной посадки. Нет, задолго до неё. Когда самолёт стало трясти особенно сильно (а они налетали немало — могли дать фору начинающим стюардессам! Так что разбирались в посадках штатных и что-то пошло не по плану), когда милая юная бортпроводница пыталась всех успокоить тонким голоском, в котором всё же проскальзывали нервные нотки, что самолёт в порядке — это просто ветер, и тем не менее обещая, что всё будет в порядке. В этом-то и была её ошибка.

Обещать наверняка никогда нельзя. Особенно когда ты в железной консервной банке, которую в это мгновение словно взбалтывает невидимая рука. Ветер? Ветер, насколько помнил Махарадзе, препаршивая штука, и раз его не предсказали, то степень неопределённости их положения зашкаливала. Может, сдвиг ветра, может, попали в след другого борта — он не разбирался. Как и то юное и явно мало налетавшее создание, которое всё же храбро пыталось их успокоить.

Вот тогда-то время и начало перемешиваться, путаться, вспышками и обрывками мелькая. Словно стежками гигантской иголки прошивало пространство и их самих. Раз стежок — и Махарадзе вцепляется в ручки кресла, когда самолёт слишком сильно заходит вниз, затем всё ухает, будто в бездну, и всё же наступает и... Два — время останавливается, кажется, какой-то важный отрезанный лоскуток перед этим из него всё же выпадает. Потому что вокруг — ад. В ушах звенит, все неразборчиво кричат, стонут, плачут, чувствуется запах дыма и почему-то жжёной резины. Глаза слезятся, но в остальном... Боли нет. Ни резкой, ни тупой — никакой. Только одно чувство всё вытесняет. Вахтанг отчётливо чувствует страх. Оглядывается по сторонам. Натыкается взглядом на Сашку Леонтьева, единственную не паникующую, знакомую фигуру рядом. Тот уже вскочил и теперь решительно пробирается к нему.

— Надо найти Яшку, Пора, Лёшку! — следом за картинкой появился и звук. Голос Реника, чётко различимый, в отличие от остальной какофонии звуков, хоть и тоже странно доносится, будто сквозь какую-то звуконепроницаемую завесу, но он слышит Сашку, всё равно слышит. И это придаёт сил для действий. Парней и правда надо найти... Они на земле, но земля эта, по ощущениям, горит... Надо выбираться из консервной банки, пока та не стала для них котлом в пекле.

Вахтанг решительно отстёгивается — он помнит все места. И да, там, впереди заметно наиболее пострадавшая часть, даже торчат какие-то обломки и языки пламени пробираются вверх, кажется, к воздуху. Высоко вздымаются — людей там и не разглядеть толком через буйство, а ведь именно там были ребята — так уж распорядилась судьба.

Страшно. И всё же вместе с Сашкой они пробираются туда, по пути помогая вытаскивать застрявших или зажатых между креслами других пассажиров — благо было куда. Чуть ближе к аварийному выходу. Та самая молоденькая стюардесса, доставшаяся их части салона всё же молодец — хоть обещание и не оправдала, но не растерялась, сумела открыть. С помощью — Махарадзе чувствует облегчение: на выходе выталкивает народ по надувному трапу Димка. Тот тоже их замечает, кивает на выход, но Лось указывает пальцем в фюзеляж. Торопится — где-то рядом трещит пламя. Вахтанг только потом с ужасом понял, что самолёт горел как раз там, куда они тогда и направились. Вдвоём — на Димке сейчас и так слишком много завязалось.

А в тот момент они с Леонтьевым и не думали особо. Проскочили мимо этой девчонки, попытавшейся и их криком привлечь к выходу и обиженно посмотревшей на Димку, что и не подумал их останавливать. Да уж, они трое — мужики крупные, и в ситуации, когда приходилось ворочать обломки, кресла, упавшую ручную кладь из багажных полок, других пассажиров, это пригодилось.

Дым, копоть, кровь — перед глазами всё сливалось в какую-то единую странную и очень пугающую массу. Каким чудом они нашли своих, включая совсем уж наглухо прижатого обломками Фёдорова — Вахтанг не помнит. Пор надсадно кашлял, смертельно бледный держался за руку, которую они помогли ему вытащить, но кое-как идти мог сам. Лёшку и Яшку пришлось выносить. Хотели и Егора, но уже и сами так надышались, что перед глазами мушки кровавые проскальзывали. Попытались сдвинуть или дозваться — без толку. Как ни жаль, но потащили тех, кого смогли из того месива вычленить.

К нестерпимому запаху горящего вонючего пластика прибавился ещё более ужасный — горелого шашлыка. Вахтанг не уверен, что в ближайший месяц сможет физически заставить себя поесть мяса. Слишком въедалось в ноздри и на подкорку.

Лёшка был в сознании и пытался что-то сказать, но у них совсем не было времени — его Реник кое-как себе на плечи затащил и поволок. Пока Вахтанг тащил совсем уж не отзывающегося Яшу. А потом и Поручик стал заваливаться — то ли в той части все они сильнее надышались... Идти стало тяжелее, как и дышать. Благо, нашлись ещё мужики, ринувшиеся не на выход, а в пострадавшую часть — подсобили. Вытащили. Передали подъехавшей скорой. Про Егора Вахтанг лично, помнится, спасателям рассказал. Потом уже узнал, что вытащили попозже, но роли это не сыграло. Он погиб не от отравления угарным газом, а от травм, на месте...

Всё мелькало и плыло. Как-то так получилось, что на посадочной стороне стоял нескончаемый гул сирен скорых, крики людей, а они внезапно оказались будто чуть на отшибе втроём: Сашка, Димка и сам Вахтанг. Наименее пострадавшие и с ужасом взиравшие за тем, как заливают пеной самолёт. Они долго так стояли. Очень. Потом, кажется, и до них очередь дошла: в лёгкие посмотрели, дали подышать для профилактики из баллончиков и отпустили. Во всей этой несуразности Махарадзе запомнил ещё и то, как Леонтьев, нервно выбрасывая в урну пачку сигарет (да уж, курить после такого они тоже смогут не сразу!), сказал что-то типа: «И гитару, сука, жалко!» Что ж... Тут тоже можно было согласиться — у каждого своя реакция на стресс.

Новая вспышка — и вот они уже в той самой больничке. Для этого Вахтангу пришлось взять себя в руки, позвонить, разузнать в какой, вызвать такси, перед этим отбрехавшись от персонала аэропорта и отбившись от журналистов. И всё же это мелькнуло одной чёртовой вспышкой или уродливым стежком, созданным опалённой, оплавленной нитью.

С тех пор время не замирало так отчаянно, не вспыхивало, но словно шло то быстрее, то медленнее, вызывая головокружение. А может, это просто сотрясение, нарушившее восприятие реальности. Лёгкой степени — да, но всё ж имеется что-то такое. В самолёте на адреналине не чувствовал, но посадочка эта оставила множество мелких травм и гематом и у него, и у Реника, и у Димки. Они не говорили об этом и не жаловались друг другу, но Махарадзе не сомневался: так и было.

Конечно, по сравнению с травмами остальных, это были пустяки, но обследоваться получше потом пришлось. В перерыве между устройством всех дел, общением с прессой и всеми прочими.

Но оно шло. Хотя бы. А сейчас будто снова рывками дёргалось, как старый, не желающий заводиться и пахать трактор. Бесполезные дрыгания на месте. Два шага назад — один вперёд. Потеряли Фёдорова и Яшку — Зато Пор и Лёшка живы. Про «пока живы» старался не думать. А потом сразу — Мишка. И чуть ли не Юрий Михайлович вместе с ним. Но Мишка жив — надо верить в него. Хоть врачи и не говорят ничего определённого, но жив. В него надо верить, это Вахтанг уже как мантру какую повторяет, когда справляется у врачей о состоянии, когда читает заголовки газет — «Проклятая группа...» Может, в самом деле проклятая? Сперва один, потом второй и третий, сейчас четвёртый — будто бы прогневал «Король и Шут» сущностей каких. И теперь те вознамерились станцевать на их могилах. Ещё и дружественного Лёшку-ворона заодно в турбину самолёта, образно говоря, затянуло.

Впрочем, Вахтанг отмахивается. Если ещё и в мистику верить — точно головой поедешь. К Андрюхе в его скорбном бдении присоединишься. Им с Сашкой Реником да Димой надо держаться. Они, считай, единственные здоровые относительно мужики остались. Группе надо же на чём-то держаться? На ком-то. Родным и близких остальных.

В какой-то степени Вахтанг сейчас даже рад, что Юрий Михайлович сам сильно нездоров. Иначе, как чувствовал, недалёк тот день, когда пришлось бы ему решить судьбу старшего сына. Да, Мишка рассказал о доверенности, которую написал на отца. В своей горшенёвской манере ляпнул, что хочет сразу, вот и взвалил на отца решение о жизни и смерти. Вахтанг тогда сильно возмутился: не дело это, чтобы родители решали, когда дитя их покинет этот мир. Неэтично. Какая-то игра в Бога или что-то такое. Ещё и довести может... Ну, отца до могилы. Лишний шаг — такое решение тяжёлое принять-то. А тут, может статься, и помилует их судьба. Уж сколько можно-то, а? Достала эта игра бесконечная.

— В Шута, — помнится, тогда невесело усмехнулся Мишка, что, как обычно, не особо жаловал официальные религии, зато вот Шута их запросто, и попросил внезапно серьёзно, — даже если не одобряешь, будь человеком, проследи, чтоб в момент тот на папу не давили. Не заставляли продлевать... мучения. Ну и присмотри потом за ними, пожалуйста, — совсем уж сдавленно, но вместе с тем решительно закончил.

И вот как ему откажешь? С этими серьёзными глазами и абсолютным пониманием и себя, и своих желаний, и последствий? Никак. Вахтанг согласился: убедительным Мишка умел быть. И думал, что это так, на всякий дрянной случай, который не настанет. Потому что в сумасшествии Андрея был только один плюс, и это был взявшийся за ум и здоровье Горшок!

Они же и обследовали по полной его, да и рекомендации выполнял Мишка всё, даже через «не хочу». Кто же знал, что всё так обернётся и пойдёт по кривой с самолётом? И что выбор этот страшный да исполнение обещания внезапно так близко окажутся?..

Так что да — Вахтанг был отчасти рад, что отцу Мишки надо немного больше времени, чтобы принимать решения. Врачи говорили, что волноваться тому сейчас нельзя совершенно. Но тут, увы, и по Татьяне Ивановне всё видно: живы ль ещё их дети. Но одно дело видеть это, другое — порученная отцу от старшенького миссия... С таким предложением врачи, разумеется, подходить запрещали — Вахтанг педантично узнал и чуть успокоился. Теперь у Михи будет больше времени, чтобы перестать дурить и очнуться. А у Махарадзе — подготовиться ко всем возможным сценариям. Ради тех, кто остался. Кто-то же должен думать наперёд. И, тяжело вздохнув, он ещё раз набрал Агате: надо бы предупредить, что журналисты могут и к ней подобраться в попытке что-то разнюхать, словить комментарий. Испробовав уже понятные источники, кто-то может попробовать зайти с другого бока. А им сейчас это меньшее всего надо. Хоть Агата и Андрей должны находиться в относительном покое.

* * *

Лес, вопреки ожиданиям, казался зловещим и мрачным только снаружи. Оказавшись внутри, Андрей понял, что нисколько не боится. Ну мрачно, ну звуки. И не в таких бывал. За время странствий своих заматерел, получается. Вот и спутник его совсем не боится. Чего ж ему Князевскую фамилию порочить страхом?

— Андрюх, а почему вы — ну, ты и твой Миха, пришли к нам, чтоб встретить? — спросил у своего, бодро шагающего проводника. Интересно же, да?

Вообще, несмотря на всё доверие к персоне, некоторая неловкость была: не каждый день с самим собой трещишь.

Князь-2 с ответом не торопился, в отличие от выбранного темпа. Наклонился, подобрал и закинул в рот земляничку — и как углядел-то только в траве тёмной (сам Князь ни хрена не заметил, да и не ягоду жрать сюда пришёл!), а только потом ответил:

— Шут попросил. Мы с Михой тоже про вас особо не знали. Шут всё знает, много нам помог раньше, поэтому и откликнулись. Да и... — смерил прищуром. — Не чужие ведь!

Андрей усмехнулся про себя, припомнив стеклянный замок и сучностей в нём обитавших: надо сказать, видимо, этим Горшку и Князю Шут помог больше, чем им с Михой! Впрочем, тут же устыдился собственных мыслей — вообще-то, не его косяк, а Портного с Хозяйкой, подозрительно тоже Князеватых и Горшеватых товарищей, а вот Шут их, общий, знать, на все и всех версий, как мог пытался собрать и починить сразу несколько вселенных, а он тут фыркает что-то в его сторону. Неправильно это.

— Как именно? — Андрей спросил это не только чтоб разговор поддержать, пока чешут через тёмный лес, что вставал стеной в лучших традициях их песен. Ведь интересно же, как сложилась в другом мире судьбинушка.

— Мишка этанола хлебнул, — тяжело вздохнул Князь-2, огорошив, — ослеп из-за этого, представляешь? Наш Мишка — и слепой.

Андрей не представлял. Серьёзно, как может быть Горшок слеп? Невероятнее только — нем. Как рыба.

— И как помог Шут? Вернул зрение? — понадеявшись на чудо, полюбопытствовал. Ну а как иначе... Если говорит, что помог?

— Нет, — Князь-2 снова угрюмо помолчал, а потом продолжил бодрее и будто смирившись давно: — Зрение даже ему не под силу. Другая проблемка у нас была. Двойник злой.

— Чей? — Андрей опешил. — Михин, что ли? Гоблин объявился? — Признаться, вспоминая 2010-2011 годы, мог бы и поверить, что какой-то там злобный Мишка из хрен знает по счёту какой вселенной взял управление в этом теле. Пришёл из зазеркалья — принёс страданья. Вон аж вмешательство Шута потребовалось. Захватил ослепшую, ослабшую тушку и как марионетку... Жуть!

— Хуже, — Князь-2 вздохнул. — Шута. А теперь представь картину: слепой Мишка, которому этот гад является. Ничего и никого в темноте, кроме сволочи этой.

Андрей поёжился — злобного двойника Шута их и со зрением не хотел бы видеть. А вот так... Наедине с ним... Интересно миры преломляются. Вон даже альтер-Шута породили. Создание зловещее и такое пагубное наверняка, что и представить дурно.

— Избавились? — спросил, как само собой разумеющееся. Князь-2 не выглядел как человек, потерявший своего друга в борьбе с... глюком. И да — обмолвился же, что Мишка не один там ждёт. Кто ещё-то, если не Горшок-2?

А вообще, ситуация весьма иронично звучала. В одном из миров Миха с ума сходит, в другом — Андрей. Свели друг друга с ума, блин, да уж, точно одна голова на два тела. И песни все про психбольницы оказались отражением реальностей граней чужих и не очень.

— Не сразу, — тем временем продолжал вести их вперёд Князь-2. За простыми короткими словами которого слышалось много всего. Борьбы, любви, терпения. Это, наверное, и помогло, вместе с верой. В друг друга. И в Шута вон. Без неё сам уж понял — никак. — Много всякого было. Но этот гад свалил. Мишка тогда со мной жил... Вот и сумели прогнать.

— С тобой? — Андрей совсем перестал понимать, аж немного застопорился у дубка перекрученного. — А... Родители? Ольга? Да Лёшка, блин?

— Юрий Михайлович умер, Татьяна Ивановна слегка помешалась от всех событий, а Ольга... Они с Лёшкой действовали из лучших побуждений, — Князь-2 чуть мотнул головой, точно прогоняя хлынувшие воспоминания. Видимо, победил, обуздал поток и принялся дальше уже совсем спокойно рассказывать: — Только эти благие намерения оказались психушкой с перспективой интерната. Да, для Мишки, — повторил, видя недоверие Андрея. — Ты поймёшь точно: я не мог его там бросить.

И Андрей понимал. Не стал спрашивать очевидное, просто каким-то шестым, наверное, понял чувством, что то была борьба за жизнь и здоровье Мишки. Возможно, против всего света. Тот имел повод обозлиться... За годы уже понял, что такое журналисты и что такое фанаты. И чем чревата любовь, обернувшаяся ненавистью.

— Как ты справился? — вырвалось невольное. Сам-то он того... Пытался спасти, да сам сломался. А этот — всё ему по плечу. Зависть к самому себе — не то чувство, которое хотел испытывать Князев, но оно нахлынуло без спроса.

— Не один был. — Андрей приободрился даже как-то от вопроса, спина прямее стала, плечи шире. — Агатка, Вахтанг, Дима... С врачом грамотным повезло — Иваныч достался, медбрат тоже не подкачал — Витёк, может, сталкивался с ними. Многие ещё помогали и помогают. Но главное, что сам Мишка захотел. И жить тоже. Мы справились, — глаза у этого Андрея сейчас сияли, ну просто как звёзды путеводные. Признаться, приободрился от этого и наш Князь.

— Тяжко, должно быть, — всё же сказал, сморчок какой-то ногой пнув. А ведь интересно калейдоскоп реальностей стёклами преломился. Тот же Иваныч и Витёк... Припоминал Князев фоном. Только пациент в домашних стенах — иной. И ведь выбрались. Значит, и у них с Горошком тоже получится.

— Тяжело, — охотно согласился Князь-2.

— Ты... — Андрей замялся. Но этот вопрос, учитывая, сколько сам сумел вынести, спасая одного Горшочка, напрашивался. — Ты не пожалел?

Князь-2 с удивлением и одновременно пониманием посмотрел на Андрея:

— Жалел, когда думал, что не справлюсь, когда совсем было плохо. Что даже тарелки, веришь или нет, в стены бросать с кашей стал. Горюшко это лохматое есть отказывалось! Но, знаешь, Мишка стоит того, чтоб бороться. Даже когда он сам лапки сложит, — Князь-2 закусил губу, но взгляда твёрдого не отвёл.

— А он будет? — Андрей замялся. Вроде ж и понимал, что его Мишка изменился, но старые страхи всё же голову поднимали. Не тот, дескать, поломано всё, порушено, обмен не задался, Андрею из 2011 года повезло больше со всё осознавшим уже после одинокой смерти в 2013-м Горшочком. — Мишка будет бороться... за меня?

— Сам-то как думаешь? — Князь-2 даже затормозил. — Уже. Иначе бы не пошёл тебя искать в мирах разных. Шут порассказывал, куда ты сбежать удумал. Туда и мой Кротик не заглядывал. Даже близко.

Андрей вздохнул, прибавляя шаг, чтоб догнать. Ладно, когда-нибудь, наверное, сможет без подозрений воспринимать. Может, для этого и нужно это путешествие — поговорить с Михой в своём... подсознании, что ли, перед разговором реальным. Получит какие-никакие, а подтверждения их связи, судьбой посланной. Неземной, блядь.

Невольно ещё прибавил шаг, заставляя теперь уж и Князя-2 ускориться: хотелось побыстрее добраться до Мишки. Да и... Ну чувствовал, хотите верьте, хотите нет, каким-то шестым, вестимо, чувством, что Мишка не во сне обычном аль медикаментозном пребывает. Не под наркозом, как он. Ну последнее понятно — откуда бы обстоятельствам таким взяться. А это значит, что дело плохо. Мишка, возможно, вот-вот свалит туда, где его будет не достать. Никогда. И что тогда? Решил же уже чётко: другого Горшка не надо. Нет, спешить надо однозначно.

Вообще, не успел подумать — как услышал карканье ворона, а потом и саму птичку заметил. Тяжело пролетела, грузно. Знакомая потрёпанная птаха, которую с ним через столько миров помотало. А в результате — на винт судьбы намотало, да.

Сердце заныло — он как-то подзабыл, что не один из братьев Горшенёвых в опасности. Оба. Причём Лёха давно барахтался, может, и его час настал поперёд старшего в вечность шагнуть.

Андрей тормознул. Надо поскорее добраться к Мишке, но и ворона бросать нельзя... Тот, к слову, летит по своим делам, внимания на вылупившегося Андрея Сергеевича не обращает. А если где в таком лесу силы оставят и всё, свалится птичка в кусты и помрёт? Не, так дело тоже не пойдёт. Никто не должен умирать в одиночестве, коли так уж вопрос встал.

— Андрей, — легонько тронул его за плечо тоже остановившийся Князь-2, впрочем, он его понял, поэтому особо в уговорах не упорствовал: — это не твоя история... Нам к Мишкам надо. Шут говорил не сворачивать... Не сходить с тропы.

— Жизнь никогда не бывает ровной тропинкой, — Андрей уже принял решение. Не мог по-другому — не простил бы себе. — Да и тропок тут нет, не с чего сворачивать. Бывай, — хлопнул по плечу и понёсся за вороном.

Наверное, нехорошо так было поступать с самим собой, но фишка в том, что сам себя ты всегда поймёшь, вот и сейчас не стало исключением. Понял Князь-2, что за птица и что Князев и перед ним вину чувствовал. Вот и хоть в выражениях не стеснялся, но силой удерживать не стал, когда Андрей свернул не с тропы, но с прежнего пути.

Угу... От того, что удалось избежать драки с самим собой чувства неправильности не было. Скорее уж интуиция подсказывала, что это правильный путь. И что Горшка своего бешеного он потом отыщет, вместе с брательником его — ворон мудрый, все пути-дороги знает... А не отыщет... Или что птичка, правда, камнем ему в руки мёртвым упадёт, он верить отказывался.

Правда, минут через десять лихорадочного почти бега по пересечённой сумрачной местности с пнями и оврагами пожалел о своём решении: почва под ногами внезапно развёрзлась и Андрей ухнул куда-то. По ощущениям — вовсе не в кроличью нору. Насмешливое карканье отдавало в ушах. Вот тебе и правильный выбор.