Игра в сапёра

Сейчас

Чрезмерно увлёкшись раскручиванием нитей хаотично сплетённой памяти, оставленной наслоенными, точно коржи в торте Наполеон, реальностями, Андрей совершенно проворонил тот знаменательный момент, когда невесть как пересёк парадную и внезапно оказался уже перед совершенно иной дверью (деревянной! И матово-чёрной — будто древо ворона на её изготовление пустили) с выструганными на ней непонятными символами, сверкающими какой-то стеклянной насыпью, точно крошку приклеили…

В общем, ещё одна чудная дверь, только на этот раз, точно не из стекла выполненная, как можно было бы ожидать, судя по обёртке, точно это всё большой обман был! Снаружи сказочный хрустальный замок, внутри и не скажешь, что из этого же материала своды... Поднял взгляд Андрей наверх — потолок был, но очень-очень высоко. Нет, какие своды, бл*дь, это ж не пещера! Там дверей нет...

Более того, что-то эти рисунки (руны ли, бл*дь — рявкнул в нём фанат викингов, но неуловимо знакомые лично ему — да!) напоминали, однако что именно — не успел до конца сообразить! Так, мельком заметил, по инерции продолжив движение (однако пока воспоминаниям предавался, привыкшее действовать самостоятельно тело... Ну привет, фоновый мир, который он, кстати, здесь почти не видел, да! В общем, тушка шла дальше и сейчас, автопилот презрительно фыркнул на продравшего очи водителя, да и продолжил работать!), и лбом со всего размаха уткнулся затем в эту самую, как выяснилось, совершенно незапертую преграду.

Вот и выпал башкой-тараном своей бедовой прямо в комнату странную (да-да, здесь вообще всё чудно и зыбко. Как попал в дурку, если действительно попал, а не выверт это разума поджаренного, так сплошные, бл*дь, чудеса в решете!), выполненную в стиле какого-то позапрошлого века… Или ещё более далёкого. Это Горшок — фанат истории, а не он. Он так, созависимый. Лекции эти внезапные, порой глубокой ночью, иногда и с похмелья... Они иногда раздражение вызывали. Сейчас же он скучал по ним. Внутренности вновь болезненно сжались. Правда али нет, но в этой спятившей кошмарной реальности были и светлые моменты.

Он прикрыл на миг глаза. На день рождения Мишка позвонил. Сам. Сначала принялся отчитывать, а потом срулил во что-то, очень похожее на эхо прежних хороших времён. Стал задвигать ему всякую дичь с огромным энтузиазмом. Князю аж поплохело и похорошело — так накрыло от всего этого. Именно так, да — и сладко, и больно...

Как же он устал от этих сомнений, пути наугад, двойственности, незнания, чему верить, а чему нет... Нужен ли он вообще хоть какому-то из Мишек? Или всё это была жестокая игра? Сначала его подсознание придумало светлый мир, в котором Мишка нашёл покой после смерти среди родных сюжетов, где они решили свои разногласия. Где лохматик ждал его... Защитный механизм, не более! А потом смерть, и разум попал в бесконечный хоровод мучительных попыток, сведённых к нулю. А на самом деле всё окончилось тем скомканным «береги себя» да неловкой попыткой выдавить в трубку накануне хоть что-то дельное. Неразрешимый клубок. И неснимаемый груз вины. Может, это такой ад, а?

И не добрёл ли сейчас Андрей до очередного, а?

В голове внезапно сами собой воспроизвелись строчки... Нет, не Княже был их автором, они, скорее, Эдмунду подошли бы. Правда, он не помнил, чтоб у него что-то такое выходило, но здесь, особенно явно в этой комнате (теперь-то он понимал, что смеси прошлого и будущего, потому что слишком много элементов, которые не угадывал недо знаток истории Князь), ощущалось — открыты коридоры времени:

Опять дыхание колышет свечи

И всё непрочно, и всё не вечно

И понемногу всего, что надо

Немного счастья лишь как награда

Да уж, здесь сложно не согласиться... Всё непрочно, не вечно — и сомнения колышут не только свечи, но и разум. Его бедный-бедный разум. Что мечтал о счастье... Много разве просил? Всего лишь одного бешеного под бок. Ну, разве что, чтоб тот чуточку подуспокоился и прекратил есть его живьём.

Да кто придумал, что всё вернётся

Откуда чудо да вдруг возьмётся

Ничто не греет, никто не нужен

Пусть всё исчезнет, ну же, ну же

А это так просто, как будто его мысли за время тщетной борьбы в том чересчур реальном мире... А ведь поначалу, казалось бы, попал в нужное время и место! Всё можно исправить... Всё! И это должно было стать победоносным шествием попаданца Князева. Но сгорели без пепла его большие надежды. Остался только этот бесконечный путь незнамо где и перламутр, что кружился, оседая на хрустальной чудаковатой люстре, выполненной вовсе не в совковом стиле. В ней отражалось слишком много цветов и красок, будто из окна всё же просачивалось солнце, словно тот луч был первым предвестником, и сейчас мгла постепенно рассеивалась, а в небе появились новые мазки — изумруд, лазурь... Может, надежда не осыпалась пеплом? И он всё ещё реагирует чутко на то, что им вертят как сломанной, но всё ещё не до конца игрушкой... Впрочем, если кривая всё же вывела его к кукловодам, то это того стоило. Даже если всё происходит только в его голове — эта встреча удовлетворит Андрея. Он всегда обладал довольно восприимчивым и незашоренным сознанием. Потому и в это мог бы поверить.

Ой ты, Солнце, закатись

Песни петь и плакати

Песни петь и плакати

Станем до зари

Ага, если бы ещё это могло помочь. Неожиданно Князь ощутил, что уже не в таком депресняке — по его существу волнами прокатывался распространяющийся азарт... Ну что, черти, демоны, поиграем?! Сможете сделать хуже? Правда? Нервный смех сотряс его нынешнюю тушку. Самое худшее, что могло быть — обнаружить, что фон — это не фон, а сама картина... Но даже там были проблески. Если не обман, то и Мишка, и Агата, и Лисёныш его ждали... Очень. Вопреки тому, сколько он времени шарится по лабиринтам разума. Вопреки тому, что он спрыгнул бы, если бы не Лось с Горшком.

Нить золотая дрожит, не рвётся

А он не верит, а он смеётся

Ведь в чёрно-белом нет звонких красок

Всё это сказки, всё это сказки

Да, Князь, а что если это всё сказки, м?! Теперь и в этом чёрно-бело-сером мире море красок. Или все они сгустились тут в хрустальном замке?! Где эти пьяные норны, или кто там, которые его нить никак не оборвут, а издевательски переплетают... Распускают... Выдирают с корнем и вплетают в иное полотнище? Где эти чёртовы кукловоды? Отчего-то он был убеждён, что это не в одну харю... Всю эту кашу заварили. Просто знал откуда-то.

Прольются звуки, и нас закружат

Одно лишь слово всего лишь нужно

А ветер злится, насквозь простужен

Хрипит, торопит, ну же, ну же

Князю не слово нужно. Хотя его потребность можно выразить им. Шут. Одному ему он бы смог, пожалуй, ещё довериться... Где же ты, старый добрый приятель, а?! Ветра в этом месте тоже недоставало, да... Ещё одна монетка проклятого золота в копилку очень странных дел.

А что нету счастья — врут

Небо — чистый изумруд

Небо — чистый изумруд

Хорошо бы... Хорошо... А то плен одиночества в толпе и холод серых стен пещеры сводили с ума. Дайте немного огня, черти, согреться надо... Очень. Возможно, тогда он со своей обмороженной душой ещё сможет проснуться, чёрт возьми, в истинно уготованной ему реальности.

Забавно: там помер от огня, от молнии, если погиб ещё, а тут страдал от холода. Хоть когда-нибудь это единство и борьба противоположностей оставят его в покое?! Изумруд — хороший оттенок. Но ещё лучше морская волна, да? Голубой и карий, не так ли?! Отчего-то всплыло откуда-то с фонового мира. Он рисует шута... Всё также какого-то не такого, но Миша явственно дёргается за спиной. Тычет в нарисованные глаза и прерывисто объясняет Агате что-то о перепутавшей типографии... Что у их задника такие же яркие глаза.

Странно... Мысль проносится, гулким эхом отдаваясь в сознании... Горшок вернул Шута за свою спину? В самом деле?! Никаких распятий, буковок Тодд?! Он прерывисто выдыхает... Ловушка очередная или нет? Сыр ли это, грызун ли он сам?! Вопросы, вопросы — голова кругом от них! Музыка меж тем не прекращает литься... Неожиданно подумалось, что та не в его голове. А что именно это и слушают эти самые с*чности тут — вон у них и музыкальный центр имелся... Включённый, бл*дь. Хоть розетки и не видать.

Открыты настежь все окна-двери

А он всё медлит, а он не верит

Одно лишь слово всего лишь нужно

Одно лишь слово, ну же, ну же

Строки, призывающие к активным действиям и неслабо намекающие на то, что он у цели, наконец, оборвались, а взгляд Князя упёрся в стоящую за навороченным бумбоксом самую настоящую прялку... Вот ведь шельма!

Воистину гремучая смесь, а не просторная, но загромождённая кучей безделиц (точно сувенирчиков из разных эпох и реальностей!) комната. Вон и книг много было разных, какие-то откровенно отталкивающие, будто из коры выстругали или из бивня мамонта... Ну и уборкой себя явно не утруждали — навалено разных листов стопками тут и там…

Более того, кое-где кучки исписанной бумаги уже покрылись пылью, вызывая одним только видом нестерпимое желание чихнуть.Демонстративно так, ибо ну куда это годно, а? Так недолго и совсем дыхалку посадить. Бумага там пожелтела, чернила поблекли, может, это они источником аромата были...

В противовес затхлости некоторые раскиданные листы словно только-только сделаны были — снежно-белые, будто накрахмаленные. Кажется, дотронешься — и захрустят, типографией запахнет резко.

Взгляд же тянулся дальше... Там, в глубине комнаты на столе, углядел Андрей перо, точно из хвоста или крыла несчастного ворона выдранное да чернильницу, выполненную в форме каракатицы, а рядом часики причудливые, перламутрово-серебрённые валялись — дамские, старинные. Внутри не песок — крошка стеклянная!

И да — здесь было тепло, точно не изо льда замок. Ярко полыхал камин, отражаясь в многочисленных, понавешанных то тут, то там, будто вместо картин зеркалах. Какие-то были моднявые, какие-то — готические, некоторые и вовсе медные или латунные, напоминавшие какие-то щиты... Или гонги! Одно вообще с рамой устрашающей из костей, у другого каменная окантовка, третье и вовсе сталактитами обрамлено. И как не рушится тут ничего!

А рядом с камином кресла в количестве четырёх штук, массивные и все разные совершенно (одно — экстравагантное, ещё и с ножками в виде медвежьих лап, второе — пёстрое, точно их первый баннер, ещё и качалка одновременно, третье на трон походило, четвёртое как подвесное гнездо). Единственная общая черта — пустые.

Хозяева, видно, замка сего тоже обнаружились! Но не у уютно трещавшего огня. Они в данный момент горестно рассматривали какое-то длинное, тянущееся, кажется, и из мрака соседней сквозной комнаты разноцветное полотно на старинном ткацком станке. И да, эти... похоже, что да, с*чности, норны атипичные, так увлеклись, перешёптываясь, что даже не заметили его появления.

Андрей застыл, сначала не осознавая, что свершилось в действительности, но потом… Признал. И в самом деле, двое, не одна какая-то с*чность отдельная! Везло ему на двойственность, как не п*зди! Странная парочка сгрудилась у полотнища, совершенно непохожая на скандинавских ткачих. Тех вообще три было. И все девы! И древа нет... Точнее, то было, но у ворона... Хм, а у тех тоже был ворон. Вот ведь! Может, просто третья прядильщица вышла носик попудрить, а? Или амброзии хряпнуть?!

Ага, нет, ведь не было среди норн паренька-то! Ладно, первая бросившаяся в глаза фигура (не в том плане, что кинулась кошкой ему их выцарапывать, хотя что-то ему подсказывало, что эта мадама могла, нет! Просто выделялась) — это девушка или женщина, не поймёшь возраст, темноволосая, стройная, если не сказать, что худая… Но плечи широкие, будто она плаванием увлекалась, да.

Андрей моментально её узнал: незнакомка из метро в манто и серьгах-висюльках, точно с модной люстры наверху сняла, проводившая его впоследствии из дурки в другие миры… Здесь, однако, она чуть иначе выглядела — не гостья случайная из века минувшего, а словно цыганка на празднике: юбка длинная, полы подметающая (ну хоть так! А то уборкой помещения эти господа явно себя не утруждали!), расшитая узорами (смутно руны на двери напоминающие), орнаментом заковыристым украшенная... А пряди тёмных волос не из-под шляпки, а из-под платка яркого (реально, будто он сам той его и создал! Очень знакомые художества, блин!) выбиваются, на руках браслетов навешано немерено, на шее, на удивление не тонкой, а жилистой — цепочек бесчисленное множество. Какая ж это, бл*дь, норна? Не с таким взглядом волчицы... Ну или Горгоны. Князь почувствовал, как вязнет, если не каменеет во рту слюна. Дамочка с характером, это точно. Хоть он по-прежнему ощущал к ней совершенно неподкреплённое здравым смыслом расположение... Откуда такой кредит доверия, когда всё об обратном воет и кричит, а?!

Рядом с ней расположился парнишка, по виду совсем ещё юный, блондинчик златокудрый… Голубоглазый и с бровями... Хм, знакомыми бровями! И ткацкий станок, что эти двое обступили. Медленно связывалось всё в голове у Князя переплетёнными нитями, чтоб вылиться в одном-единственном обличающем выдохе:

— Ну вы и сволочи!

Нет, эффекта разорвавшейся бомбы не произошло. Но пацан чуть не подпрыгнул от неожиданности, дама же очень медленно, чуть придерживаясь рукой за раму ткацкого станка, обернулась. Будто знала, что этот момент настанет... Ну-ну... Она ж ведь и привела его. Пусть не сюда, но в пещеру! А из пещеры, как оказалось, попасть можно куда угодно.

— Вы, вы… — Князь едва мог говорить от возмущения. Нет, слова были, и очень даже много, по большей части нецензурные, потому и мешались, нагромождаясь кучей-малой у горла, одновременно просясь наружу. Вот и затыкали рот. Он не был уверен, как конкретно назвать эту парочку (точно с*чности, бл*дь!), но, глядя на реакцию, чётко осознавал, что именно они стоят за всем этим беспределом. Это что за косорукие портные такие, раз такой эрзац вышел, а?! Вон — полотно... А на нём хорошо заметный партак. Ну видно, что там нитки распускали и переплетали... точнее, переплетают. А узор не сходится — такие вот пироги ягодные, блин.

Виновато-обеспокоенный вид обоих лишь подтверждал догадки. Это они, точно. Дама в манто (не сказать бы хлеще!) и мелкий гадёныш феерично, с молниями и прочей светомузыкой вырвали его, как здоровый зуб горе-дантист, с родной сцены, бл*дь! А потом каким-то образом, забавы ради наверняка же — с*ки ведь и есть, закинули в какую-то кошмарную реальность. Ну, ладно — Андрей поморщился... Вводные были такие же, это уже он сам и накосячил порядком, и вообще… Всё пошло куда-то по п*зде, а вовсе не звезде. Однако, по ощущениям, у него не было изначально шансов. Не менять будущее он не мог, а оно, увы, не было для них с Мишкой светлым нигде... Только хуже вышло, точно в насмешку. Поэтому, да — это они, не он виноваты, Князь просто не мог иначе, а эти сволочи не могли об этом не знать! И ничего бы этого не случилось, не вмешайся эти двое... Дай умереть или и вовсе... Не поджарь его на сцене! Ну где это видано-то, бл*дь, не аппаратура *бнула, а, с*ка, стихия разошлась, а?!

— Зачем? — яростно выдал, не дождавшись никакого вразумительного ответа на его слова и дико вытаращенные глаза... И в самом деле, бровь билась, точно припадочная, а сам Князев едва сдерживался, чтоб не придушить обоих разом. Руки чесались похлеще, чем при ветрянке!

Довели, проклятые! Единственное, что ещё как-то удерживало его от членовредительства (как минимум!) и попытки убийства (как максимум — вот тем талмудом можно попробовать по башкам надавать, да, или зеркало побить и осколком — вжих-вжих!) — это смутное осознание, что это как-то неправильно, что ли, бить женщину и почти ребёнка…

Даже если те очень-очень сильно накосячили. И вообще, исчадия ада, а такие невинные оболочки выбрали, чтоб тревожить душу таким, как он, дуракам благородным... Тьфу, да пропади оно пропадом! Андрей поморщился. Не может, и всё... Что-то тут нечисто было... Понимаете ли, если это те, о ком он и подумал, с*чности всесильные, которые бедного ворона Лёху так обтрепали, то почему они до сих пор с ним ничего не сделали? Ну окромя того, что устроили этот тур «Хождения по мукам», а? Или... боятся.

Неожиданно легко вспомнилось ощущение, что здесь он может очень и очень многое. Вот превратится сейчас в бешеного носорога и раскидает всех этих гадов! Вздохнул, понимая, что не сделает этого. Не потому, что не может и не потому, что те агнцы безвинные, а просто потому, что нити здесь не только той прялкой древней создавались. Вот они — стоит только присмотреться... Тонкие-тонкие, разных оттенков и цветов, переплетены в какой-то смутно знакомый рисунок, пронзая всю комнату. Они сходились на том полотнище, обретая вещественную форму.

И вот эти самые нити сейчас буквально звенели от расходившейся волнами ярости Князя, издавая... музыку, да. Хоть ему самому уже и нечего было терять, но отчего-то не хотелось проверять, что будет, если те оборвутся... Попытался несколько подуспокоиться, но хрена с два там. Зато обнаружил, что и этих чокнутых кукловодов опутывают нити, которые, в свою очередь, тянутся и к нему... А что это значит? Они, бл*дь, связаны.

Не так, как, например, с Михой, но тоже как-то по-особенному закручены. Андрей готов был поклясться, хоть и не видел никогда раньше, что проложенное натяжение между ним и Горшком напоминало ту магистраль, что просматривалась между дамочкой в манто и этим пацаном... Это-то и заставило притормозить. Что тут вообще происходит? Откуда Князеву открылась такая способность? Вкупе с остальным выходило не очень хорошо. А именно, что он с этими с*чностями похож.

Тоже ведь бродит меж миров, а тут ещё и крутит-вертит реальностью... Невольно он ощупал ладонью лоб — нет, рога пока расти не начали, как и что-то другое. Странно. Кажется, у него входило в дурную привычку ничего не понимать. Да уж. А ведь думал, найдёт здесь ответы, а сам... Лишь сильнее запутался в этих нитях судьбы.

А иначе, скажите, бл*дь, на милость, отчего кажется, что знает он их лучше, чем должен был при первом, считай, знакомстве. Метро и дурку не считаем — это даже не шапочное представление, а так мимокрокодил, там ведь не было особо времени познакомиться. К тому же навещала Андрея там лишь эта странная, словно вся хрупкая какая-то, но сильная девица. Отчего-то пришло в голову сравнение с закалённым стеклом… Андрей упрямо помотал головой: ну какие глупости приходят в голову! Впрочем, одно такое он однажды побил.

— Так получилось! — вякнул неожиданно парень, может, перед дамой порисоваться решил, первым отмерев, а может, и в самом деле порешать это дело решил... — Так нужно было! — Что ж, горе-портной выбрал неверную тактику.

Вот ведь гадёныш! Молчал бы лучше! Князь ведь начал успокаиваться, а тот взял и выдал с такой непрошибаемой уверенностью, что так нужно было — замучить Князева. Да ладно, его — маму ведь ещё! Катеньку! Ишь ты, не виноваты мы, так надо было, а для кого и нах*я, позвольте прояснить?! Нити угрожающее зазвенели... А плевать! Ради выяснения, за каким х*ем надо было, можно поступиться принципами... Не убить, конечно...Кто же тогда отвечать-то будет? Он, может, и был в одной реальностью Матерью Драконов, но совсем уж чокнуться не довелось. Вроде как. Да и обращаться, чтоб кричать «Дракарис» самому себя — идея не особо.

Однако злость — вредное, но качественное топливо. Придаёт силы моментально, вот нити смазались, а затем погасли — или Андрей снова перестал их видеть... И хорошо, меньше отвлекать будут. Слова эти словно стопор какой внутренний сорвали. Тело (по счастью, всё ещё его, а не дракона разъярённого) буквально действовало само: подлетев (да не было крыльев, не было — хотя метнулся и почти молниеносно, вот что странно) к пацану, схватил его за плечи, встряхивая резко.

— Кто, бл*дь, кто вам право дал жизнями распоряжаться? Зачем всё это нужно было? Какая у вас, с*чьи дети, цель такая была? — заорал и, уже не сдерживаясь, пробил незадачливому портному кулаком в глаз... Больно бесил... Точно в кривое зеркало смотрится. Оно ведь как: главное в ходе следствия — не выйти на самого себя. А на него сейчас нечто подробное и смотрело испуганно-сожалеюще. Что это за фокусы, а, которым нет конца и края!

Смотреть на слегка подплывшую бровь и знакомый взгляд было неприятно, зато хоть ощущение отражения немного поблекло. Поблекло и заставило думать, как дальше разговорить парня... А может, и дамочку. Те ведь связаны — та и не думала сейчас бежать. И хоть глядела с беспокойством, не вмешивалась. Правда, что ли, боится, а?!

Его боится? И нет бы чувству этому отрезвить, вместо этого Андрей чувствует только увеличивающееся раздражение. А правильно боятся, бл*дь. Пусть дальше ещё страшнее станет — может, тогда, наконец, языки из задницы вынут, а? И он, вцепившись в грудки, снова потряс пацана, хрипло требуя:

— Говори! — но тот то ли совсем растерялся, то ли ещё чего — молчал, глядя на него своими блестящими глазами... Пусть и озорными, но в целом невинными, бл*дь! Откуда?! Кого хряка? Почему с*чность не похожа на с*чность?!

И Князев вцепился сильнее, ярость с диким треском полыхала внутри, её подпитывали проносящиеся перед мысленным взором картины прошлого...

Вот мама в квартире прилегла отдохнуть, но уже не проснётся, вот на него вываливается ещё тёплой тряпочкой Катька, а вот Агата от него уходит, а он не может её остановить, потому что в выбранном им пути пока нет места для личной жизни, только одна цель: спасти! Спасти, бл*дь, Мишку. Но разве этот упрямец дастся? Ни в каком из миров просто не было... Потому пожалуйте: полный набор суицидника! Вот Горшок прёт на него тараном, вот Тодд репетирует с бритвой, зажатой в руке Мишки — и нет вовсе не наоборот, Тодд и был! Проклятый спектакль, наконец, поставлен, зал доволен, а у него самого от беспокойства отнимаются все органы чувств... В этом калейдоскопе нет хронологии: вот Мишка в ломке, его х*евит настолько, что Андрей молится всем богам, в том числе, как выяснилось, и этим гнилым с*чностям, чтобы тот дожил до утра... Откуда-то из умозрительного туннеля прямо него вылетает несущийся с огромной скоростью поезд — столкновение неизбежно... Но истеричный гудок машиниста переносит Князя прямиком на эстакаду, короткого полёта на рельсы не случилось, всё слилось в возне скользких рук и тел, огней скорой и потонуло под болотом скверных будней в дурке… Его собственные ладони сжались сильнее. Портной захрипел, голубые глаза выкатились и...

Тут Андрей краем сознания отмечает, что мадама отмерла и бросилась спасать кавалера — стучит по спине, пытается вырвать из его рук парнишку. Но, как и предполагал, по самым чудесным законам мироздания тут он сильнее... И он хочет получить ответы. По праву сильного. Те ведь не стеснялись пользоваться им, когда была возможность... Почему Князев должен стоять выше их в рамках морали, а?!

Но не только дамочка упорствовала в попытке остановить (лучше бы говорить начала, а не хрипеть: «Отпусти!»), ещё что-то, существующее где-то вне и этой комнаты, и этого мира, пробует достучаться до него. В прямом смысле — Андрей словно наяву ощущает, как что-то легонько бьёт его в разные места по телу, куда мадаме было не дотянуться... Будто порванная струна, тьфу, нить шлёпает. Но и на это он не обращает внимания. Мир сузился до точки, в которой расплылся зрачок парня.

— Кому надо было? Вам? Или и над вами есть кто-то, а? Мы для вас игрушки, так, что ли? — всё допытывался и допытывался, не получая ответа. Может, и так, и эти двое простые портной и ткачиха. Почему бы и нет — ну играются судьбами, но что там какой-то маленький человечишка Андрей Князев, общую канву наверняка по указке свыше плетут...

Тут задумаешься уже и об ином. О том, нужен ли ему он, ответ-то? И в этом не был уверен. Слабым отголоском вины пронеслась мысль, что просто эмоции надо выпустить — боль, страх, горечь. Проиграл ведь. По всем фронтам: и свою жизнь в руины, и близких, да и Мишке, кажется, последний год только изгадил. А виновным в промахе назначил этого... портного. Однако парень-то просто под руку горячую попал, может, не так уж и виноват… За миг до того, как пальцы уже и сами решили разжаться, чтоб дать доходяге вдохнуть (а хлипковат для с*чности, да), Князь внезапно услышал:

— Отпусти мелкого, — вклинился неожиданно, пробив все шоры, третий голос. Не просто смутно знакомый, а какой-то родной. Теперь уже Андрей резко обернулся, впрочем, жертву свою из рук не выпуская, перестав, однако, душить. Пацан жадно дыша, повис в его руках, как мышь в кошачьих лапах. Странно, но эта смена ролей не вызвала в нём ни грамма удовлетворения... Уже и казаться начало, что в беде его виновата та деловая мадама, нисколько не пострадавшая, а вовсе не шкет. Но всё перекрыла эта самая третья с*чность, которая не с*чность, а старый знакомец, тот самый, кого столько времени искал, чей поиск едва не свёл с ума... А может, и свёл — вон как набросился...

Андрей замер, сам забывая, как дышать, и в глаза уставился своему Шуту. Те у него, кстати, не карие были, и не голубые. Смесь какая-то, словно волна морская плеснула в глаза, да так там и осталась. Прямо как Мишка в том фоновом мире сказал, когда типографские краски перепутали для баннера.

Узнавание было моментальным. Глядел — и не мог наглядеться. И как мог разучиться его рисовать? Это же невозможно! Как мог забыть — вот же он, до мельчайших штришочков знакомый. Теперь весь он — и глазами, и руками вспомнил, как прорисовывал каждую деталь — да, Князь теперь и с закрытыми глазами в точности воспроизведёт. Вот она, пропажа, нашлась и встала на место... На очень важное, пустовавшее место. Почувствовал ли он себя до конца цельным, собранным из осколков? Не до конца... Мишки не хватало.

— Отпусти, — попросил ещё раз старый его приятель (чуял Андрей, что кончились игры разума жестокие... Он — это он, а если нет — знать, совсем свела его с ума дорога!), действительно попросил, подходя всё ближе и ближе, а потом и вовсе положив руку (живую! Тёплую!) на плечо. — Не было у юного Портного злого умысла. По доброте душевной да неопытности дел натворил. А Хозяюшка его поддержала, — кивнул на мадаму... Только тогда в голове у Князя совпал пазл. Часы, женщина смутно знакомая или даже не смутно, а ведь тёмненькая... Да уж, здравствуйте, порождения собственной фантазии... Неужели вы реальны, а он тут в гости... Без пива, без мяса... Зато с кулаками, пфу!

Распрямить скрюченные (реально, будто в судороге) пальцы и позволить мальцу спокойно присоединиться к их беседе (действительно, что ли, Портной? В руках игла и нить... Ну, видимо, это Портной. Начало. Как в фильме про Бэтмена) оказалось непросто именно по физиологической причине, но Андрей справился и хмуро обвёл собрание своим взглядом из-под приподнятой брови. Точно призывая: ну теперь-то делитесь... Пока снова не вызверился... Присутствие Шута успокоило, но фундаментально ничего пока не решило.

— Не поддержала, — хмуро высказалась эта Хозяйка старинных часов (отмотала для него время, да? Значит, она и виновата!), отводя отпущенного, наконец, Андреем паренька подальше, опасаясь, очевидно, что Князев себя снова питбулем каким вообразит. И правильно, только не за него волноваться надо было, а за себя... Потому что слушал её Князь и чуял ложь. Ясно-ясно.

А пацан молчит, покрывает свою... Вот кто она ему — неясно, но близка очень. Вон как стелет:

— Остановить не успела, не проконтролировала. А потом только выплывать из ситуации и оставалось, — да-да, со всех сторон положительная мадама! А с молодого что взять? Простить за юность и неопытность? Прекрасно придумано, браво! Андрей бы похлопал, но руки по-прежнему сводило. Может, даже теми самыми нитями и связало.

— Портной? Хозяюшка? — всё-таки решил подыграть, пусть и чувствовал себя обманутым, а совсем не как в старой сказке. Ну, теперь, конечно, всё логично выстраивалось в голове: ясно, откуда и связи-нити, и почему вообще видит их... Однако до конца поверить было сложно, что перед ним, как есть, стоят персонажи их с Мишкой мира, да не просто стоят и не просто персонажи! Не восставшие против создателя творения — вовсе нет. Скоре,е нечто позволило ему проникнуть сюда, напитаться образами и оставить их прекрасный фэнтезийный след в родном мире. Воспеть. Им бы довольными быть. Но, кажется, всё было устроено ещё сложнее. Точно и этот Портной, и эта Хозяйка — они тоже один из вариантов причудливо растасованных по колоде карт под названием множество параллельных реальностей... И такое же назначение вытянули и сами Мишка с Андреем.

И да — Портной был похож сильнее, чем мадам, но напряжённый взгляд обмануться не давал. Да и Михе в этих мирах всегда отчего-то везло на... кхм... нестандартные варианты. Так и здесь.

Это объясняло, отчего молодому Портному было дело до его судьбы. Правда, не объясняло откровенную ложь Хозяйки. Мишка нигде особо врать не умел... Но и допрашивать бесполезно — вредный и упрямый. А здесь женщина, пусть и су... щность. Нет, бесполезно вдвойне.

Но ответы получил: связь, потому что всё они осколки одного зеркала. Просто некоторые проникли глубоко в тайны Вселенной и оказались привлечены к работе... Ткать и вышивать. Время, когда надо подправлять. И то, что кто-то сейчас увидел нити, говорит лишь в пользу этой версии. Им дан этот талант, мастера и подмастерья, потому открыта и дорога в этот хрустальный замок, где заправляет — а это чувствовалось, кто тут в этой отдельной, изолированной мастерской главный — Шут.

Возможно, идеально, но одна на миллиард комбинация — когда у них не только одна голова на двоих. Внезапно всё стало очень легко и понятно. И пальцы отпустила судорога. Что ж, стало легче. Теперь можно и послушать то, что Андрею отмерили услышать. И узнать, что же дальше. С некоторым, накатившим волной спокойствием стало легче... Куда как легче.

— Ты бы умер, — Портной, наконец, снова заговорил. По цвету и виду ничего так... Румянец снова появился на ямочках. Значит, отгоняя лёгкий стыд, заметил Андрей, всё нормально, тот не пострадал. — Ну, тогда, на концерте. — та-а-ак, бл*дь, он сейчас подтвердил его догадки? Этот его вариантушка отважный решил таким образом его спасти, закинув на пару с Хозяйкой в прошлое, создав тем самым новую параллель... Ну просто прекрасно! Андрей медленно задышал. Не то чтобы это помогало, но лучше попробовать помедитировать, чем плеваться огнём.

— Поправочка, — спокойно заметил Шут, который, судя по очень внимательному взгляду, понял, до чего доварился в своих мыслях Князев, но продолжал играть в эту игру. Что ж, ладно! — Ты и должен был умереть. И пойти дальше. Судьба — шутница, — а вот на паузе приятель и посыпался, хоть и не покосился на Хозяйку, но это выделенное «шутница» объяснило всё за него. Спасибо, Андрей учтёт. Неизвестно, появится ли шанс прижучить ту да потолковать наедине, всё-таки у него со всеми вариантами Михи особая связь, но спасибо, блин! — Так вот, она выткала тебе полотно с ударом молнии в финале. Уж как получилось, — развёл руками. — Но кое-кто, — он покосился на парнишку, да-да, все поняли, что самого себя Князь прибивать не станет... Так, что ли? Хитро! — был весьма раздосадован этим фактом. Вот и не смирился.

— Это несправедливо! — ломающимся голосом выкрикнул Портной, почему-то совсем ещё мальчишкой показавшийся в этот момент. Нет, реально, почему он тут такой шкет, а Хозяйка более умудрённая? Интересная раздача колоды, да уж. И уши торчат. Аж пылают от негодования. Князь вздохнул и едва заметно показал тому палец вверх, однако тот не заметил, продолжил разоряться: — Так не должно было быть! Норманн вообще не должен был разгуляться... — он прикусил язык, почему-то глядя на хозяюшку, что странно. Будто что-то понял, но отступил, потому что боялся и переживал за неё. Князев почувствовал, что у него закипает мозг. Оговорки Шута и шкета — всё это улики. Ищите женщину, мать вашу... Вопрос, зачем она эта сделала, а? Не могла же эта версия, бл*дь, да всё равно это всё психанутый калейдоскоп, Мишки, да, желать его погибели, а? Ну не всерьёз же, а? Или обиделась на что-то по-бабьи, а уж потом передумала и начала, заручившись помощью шкета, исправлять так, что нитки полетели клочьями... Да уж.

— Жизнь часто кажется нам несправедливой, — нахмурился Шут, верно, наиболее настроенный на философию из присутствующих. — Но всё там взаимосвязано. Даже самые нелепые и странные случайности. Хотя что там с Норманном... — он зыркнул снова на Хозяюшку, которая усиленно делала вид, что её интересует паутина в виде символа анархии на потолке. Кто бы сомневался, что анархии — Андрей вздохнул печально. Ну зачем так? Красивая же баба, и прототип — интересный персонаж... К слову, они тут не совсем такие, как он представлял. Только вот Шут полностью и совпал... Он сейчас как раз глядел Князю в глаза и проникновенно обещал... Разобраться, да:

— Я выясню потом, — ну-ну, поверим? Или просто сделаем вид, а потом... Преступников ведь тянет на место преступления. Не случайно именно Хозяюшка чаще иных являлась к нему. Значит, возможность спросить без насилия, а просто... как варианта Мишки, глядя в глаза: какого хрена! Нужно тренировать терпение, с которым, увы, плохо. — Важнее другое: наш юный приятель, горя возмущением, вообразив себя искусным демиургом, решительно вмешался в процесс. И вместе со своей подругой переместил тебя, как ему казалось, в точку, где можно было всё исправить.

— Не вышло же? — злость и раздражение у Андрея постепенно проходили, усталость и какая-то обречённость снова давили на плечи. Был шанс — и это только подтверждалось, хотели, как лучше, вышло х*ево... И кто виноват? Да, почитай, все. И он в их числе. И вообще, какая разница, кто виноват теперь... Сделанного не воротишь.

А удовлетворение от того, что он слегка разукрасит мордало юному дарованию (уже разукрасил и подушил — хватит!) и мутной дамочке (тут, да — терпения набраться нелегко было), что крутила шашни с подозрительным норманном (не Тором ли? В любом случае, похоже, их это рук дело — смерть его. Зачем, почему — пока вопросы без ответа. Шут ясно дал понять, что дальше не позволит выяснять. Да и шкет возьмёт вину на себя, по глазам видно. Нужно с глазу на глаз, ах, за что же, та так на него осерчала, а?), не будет долгим. Увы, сейчас важен другой вопрос: что со всем этим ныне делать... Раз уж всё так завертелось.

Шуту в этой компашке он доверял больше всего, хотя и серьёзно злиться на этих двоих, уж точно коллективно виноватых, не выходило. Парень в сущности как лучше хотел. А то, что получилось хреново — разве у самого Князя так не бывало? Увы, таков путь. Он снова, уже без злости, заглянул пацану в глаза и едва заметно кивнул. Портной заулыбался до ушей — отлегло, видать. Пускай — натерпелся, хотя, конечно, потрепать его и стоило. Впредь умнее будет. Наверное.

Что до дамы уже не в манто... Хозяюшка, блин, но своего ли разума, а? Женщины — хрен их поймёшь. Может, тоже как лучше хотела, дарила ему эффектную быструю смерть вместо, ну, скажем, долгой и мучительной болезни. Может ведь — тут мысленно даже закашлялся Князь. Ну а что? Могла и глаз положить! Хвать — и его душу в свой уголок. Ибо её-то парнишка пока мелок и не вполне удовлетворяет, кхм, потребности. Кто ж знает-то, как оно на самом деле? Спросить хоть и подмывало, но, во-первых, Шут не даст, так что без толку, а во-вторых, были ответы, которые он сейчас хотел услышать сильнее. Вот о них и стоило думать... О фоне — не реальность ли он?! И как до Мишки добраться... Пусть и из кошмарной реальности, но свой... Его.

— Опыта ему не хватило, — вступилась Хозяюшка, рассеянно погладив своего друга по голове. — Идея была неплоха, но вот исполнение… Увы… — опять комедию играют. Князев снова вздохнул. Эдак он паровозом станет с такой интенсивностью вздохов.

Она развела руками. Вот-вот — только и оставалось... Князю уже не терпелось услышать не их оправдания надуманные, а более важные вещи, но раз принял правила, то и смотри театр одного зрителя.

— Да, — согласился Шут. — Будь кто-то поопытней на его месте, может, что-то да получилось бы. Хотя я не уверен — нельзя играть с судьбой, там трудно выиграть.

«Ну-ну, — снова закатил глаза Князь. — Переливайте дальше из пустого в порожнее то, что он на шкуре своей лучше прочих выяснил». У судьбы оскал такой, что, обрети она форму умозрительную, это был бы Чеширский Кот, с острыми лезвиями зубов во всю ширь огромной пасти... Но не добрый из Диснея, а страшный, тот, что выманит душу и выпьет всю жизнь. Он.

— Но ведь можно же, — запальчиво перебил его мысли юнец. — Ты сам говорил, что точки часто всего лишь запятые, а нити сплетаются и переплетаются заново! — он аж притопнул... Впервые Князь взглянул с любопытством... Нет, парень не играл. Портной попросту ещё не умел. А значит, мог и развести на нужную и интересную информацию. И дальнейшее в самом деле заставило напрячь память и слух:

— Говорил, — Шут нахмурился. — Но вторую часть ты, видимо, пропустил мимо своих прекрасных оттопыренных ушей: плести нити судьбы — почти ювелирная работа. Порваться могут запросто, а чем больше их переставляешь и переплетаешь, тем менее крепкими они становятся. И лезут в разные стороны, делая прорехи всё больше и больше. Вот и сейчас полотно этой созданной вами обалдуями от изменения прошлого реальности…

Он запнулся, выдержав театральную паузу, печально оглядывая станок, затем вздохнул и продолжил грозно:

— Сейчас полотно на грани висит. Ещё чуть-чуть — и переплетённые нити совсем на клочки разлезутся. И ведь вы в ответственности не только за то, что сотворили! А любое творение нуждается в пригляде, а вы за двумя полотнищами скверно следите! — и в самом деле, Князь разглядел, что станок-то не один... Два их работает. Причём до определённого момента заметно было, что узор совершенно единый у тех был... Вот оно, как создаются новые и новые отростки, ветви, образующие крону единого дерева... И за каждым следит такая вот команда, блин. А если те оказались самонадеянны, то работа множится, а рук рабочих, кройких не становится... Да уж, проблема. Понял теперь Князь, что к чему. И да, Нити он снова видел — тянутся те... По всей — теперь уверен был — мастерской. Тем временем Шут продолжил нагнетать:

— А ведь если этот новый, созданный вами мир изволит уничтожиться, схлопнуться в клубок, то он же и другие полотнища зацепит. По ниточке распустит... Тот, от которого отпочковался — точно, а он, в свою очередь, может утянуть и своего прародителя. А там матрёшка сложная и длинная! Вы об этом подумали, о цене ошибки, а, двое из хрустального ларца?! — кажется, не в первый раз уже стыдит Шут (может, он по всем мастерским присмотр делает, а?), но проку-то... Князь опять почувствовал раздражение. Не похоже, чтоб это помогло всё исправить. Только сильнее мастер и мастерица нервничали. Но Андрей пока не стал вмешиваться. Было бы всё так хреново — столько б не разглагольствовал, да?

— А всё почему, — голос Шута стал очень суровым, — всё потому, что кто-то полез не умеючи, сказали же просто следить за уже существующим! Рождение новых миров — это прерогатива старших, и то стараются не прибегать... Обычно. Так мало этого, ты не в том месте соединил нити, а потом, увидев, что натворил, снова и снова пытался вместе с соучастницей заново переставить петли, навесить узор, состыковав, но своими действиями практически полностью уничтожив полотно. Благими намерениями…

Шут опять прервался. Кажется, ему и в самом деле тяжело всё это давалось. Да, работа точно не из лёгких... Это тебе не с Королём песни петь. М-да. Необходимости продолжать не было — всё и так было понятно.

Андрей, несмотря на кипящие внутри далёкие от этого чувства, ощутил ещё и жалость к парнишке. Это знакомо ведь. Кому как не ему понять? Это, видимо, их проклятие. Только масштаб разный. Князев собственную жизнь спустил в унитаз, а вот Портному хуже! Одно дело лично себе нагадить (ну и близким, увы, тоже), а совсем другое, когда ты из лучших побуждений наворотил таких дел, что чуть цепочку миров не пустил под откос… Наверно, это сильно мучит. Его бы уж точно мучило. Да и, если подумать, шанс же был, просто не сложились условия… Ладно, к шкету претензий больше нет. С Хозяюшкой разберётся. Потом. Сейчас надо как-то помочь реальностям выстоять. А то ведь, как ни крути, косвенно всё в него и упирается!

Да и что там, в кошмаре, что в изначальной реальности, остались его близкие... Им всем ещё можно было помочь. Иначе бы Шут не готовил весь этот спектакль. А может, и не всем... Но мирам точно можно, ведь так?!

Князь пристально вгляделся в перешитое полотно. Второе в сторонке выглядело хорошо. Мир без него по-прежнему цвёл и пах — в глобальном смысле не поменялось ничего. И хорошо. Его девочкам там ещё жить. И группе. И многим-многим другим знакомым и незнакомым людям. Нельзя, чтоб болезнь нового полотна распустила петли и на том... Нельзя.

Снова всмотрелся в эту «мечту Франкенштейна». Если бы на его месте был живой человек (Адель! Хотя та не вполне живая) — Андрей сказал бы, что тому очень и очень плохо. Казалось, вся ткань местами выцвела, местами расползалась, держась буквально на ниточках. Какие-то искры пробегали по всему рабочему полю, а сам станок работал с натужным скрежетом.

— Что сейчас происходит? — спросил Князь. И добавил слегка резче, чем хотелось бы, но тот сам вынудил: устроил здесь шоу с объяснениями и обвинениями, когда эрзац виден невооружённым взглядом! — Почему ты ничего не делаешь? Там, по виду, всё плохо… — нити из мастерской тщетно тянулись, пытались выправить, сложить изломанный узор, но, увы, у них не получалось. Или получалось, но при этом часть нитей ломалась, не входя в кружево, отсеивалась. Это что такое? Ведь каждая нить ценна... Внезапно нахлынувшее желания взяться и самому исправить всё это безобразие жгло, а нити ещё подбадривали. Но ведь так только хуже сделать можно. Парень хоть учился. Андрей же только наитье какое-то слушает. Нет, нельзя — пусть эти расхлёбывают, раз сами заварили. Он не будет нести на себе бремя гибели мира... миров! Только не это, бл*дь. Кажется, всё стремительно и в один голос, слившийся в хор, утверждало, что хуже может быть.

— Я не могу, — Шут печально улыбнулся, точно считав его настроение. Да, этот тип прекрасно понимал его... Можно сказать, жил на подкорке. — Всё, что мог, уже сделал, когда обнаружил, что эти двое соткали. Процесс запущен, понимаешь? Теперь ткань мироздания пытается восстановиться, наверстать упущенное… Вселенная пытается починить саму себя. А мы просто ждём, получится ли у неё это. Сейчас вот очередной критичный момент, да… — Шут посмотрел на него с горечью. Горечью. Так, а почему, а?!

— Девятнадцатое июля? — глухо уточнил Андрей, вспоминая, видимо, всё же не фон. Сердце заныло. Вот она, точка невозврата. Если тут девятнадцатое пойдёт по-другому, быть может, есть шанс... Нет, нельзя позволять себе надеяться. Не умрёт девятнадцатого, значит — двадцатого, или вообще в другой месяц две тысячи тринадцатого года. И даже у этих су... ществ ответа нет. Они и сами не знают теперь. Но не спросить не мог: — Миха, он…

Слово «умрёт» говорить не хотелось. Оно было слишком страшным. Тяжёлым. Как и «сегодня». Сегодня умрёт — это и вовсе сшибало с ног.

— У него теперь не так много к этому предпосылок... — Шут покачал головой, а потом поднял указательный палец. — Заметь! Я не сказал, что их нет и Миша не может погибнуть... Но это произойдёт уже точно не девятнадцатого июля. Может, через неделю или месяц, а может, через год или два, а может, и через все тридцать лет. Ты всё же сумел, Андрей, направил в правильном направлении, — их старый приятель горько улыбнулся. — Про цену говорить не стану, ты и сам всё понимаешь. Впрочем, платить после того хитросплетения пришлось бы в любом случае. И этот счёт ещё не погашен. Увы... — тонкий перелив бубенчиков на колпаке приобрёл тревожный характер.

— Когда он закроется? И закроется ли вообще, а?! — Князь снова вспыхнул. Внезапно он оказался должен за то, о чём не просил, и даже не факт, что получит.

— Как только судьба полотна будет решена. Ты отвернул локомотив Горшенёв-бездна в сторону от откоса «Девятнадцатое июля», но от этого критическая точка развития никуда не делась. И чтобы удержаться, ткани Вселенной придётся пойти на определённые жертвы.

— Ещё жертвы... Кто? — глухо выдохнул Князев. Это казалось очень жутким: Мишка, вероятно, переживёт этот день… Но кто-то уйдёт вместо, хотя гарантий, что лохматик вскоре впоследствии не присоединится к ушедшим, не мог дать никто. — Не находишь, что законы мироздания крайне дерьмовы и жестоки?!

— Однако от попытки их описать или обойти становится только хуже. Много. Не просто дерьмово, а, может статься, никак. Всё просто схлопнется. Большой бум, что запустит серию из карточных домиков... Где каждый домик — чья-то Вселенная. Поэтому лучше уж так, — глаза у их приятеля мрачно блеснули, пока Портной с Хозяйкой удивительно единодушно молчали и не отсвечивали, что было дико странно для этих двоих. Неужто и впрямь переживают, что всё кокнется ко всем чертям? — Когда переписывается, перешивается реальность, одни события уходят, зато приходят другие, и необязательно полностью плохие или целиком хорошие. Просто иные. — Шут отвернулся к одному из множества развешанных по комнате зеркал. — Смотри, что сейчас происходит…

Зеркало, словно повинуясь его словам, внезапно полыхнуло серебристой вспышкой. Впрочем, перед этим Князь уловил натяжение нитей между Шутом и гладью. Теперь выражение — не Король, а Шут первичнее и главнее — стало ещё более осязаемым.

Но размышления о всякой там метафизике пришлось отложить, как и разборку со своенравной темноглазой хозяюшкой.

По безмятежной ранее поверхности, резво сменяя друг друга, побежали картинки, точно в диафильме, где главными действующими лицами выступали и он сам, и Мишка, и жена, естественно. Иногда светлой тенью мелькала мордашка Алисы — подросла малышка... Он-то помнил её такой, а вот она его сейчас запоминала несколько иначе. Папа спятил. Хорошо, что не испугалась, как его Ди... Вот и пришёл момент рухнуть его хрупкой надежде на то, что это всё обман... Жестокий причём. Потому что единственным, кто обманывал его, был сам Князь. И жестоким тоже оказался он. По отношению к родным. А это всё просто был зашедший куда-то не туда второй шанс.

С другой стороны... Князь вздохнул. Он ошибался насчёт того мира, называя подлинным кошмаром, а Горшка — Гоблином. Это просто за треском ткани мироздания они опустили крайне много всего, но... Кажется, это можно наверстать. Ведь можно же? Иначе зачем ему показывать эти кадры? Можно сразу посадить за соседний станок — и поехали.

Вот Мишка яростно ругался с кем-то по телефону — звука не было, это зеркало, а не телек, ё-моё! Но хорошо было видно, что разговор идёт на повышенных тонах, и даже сам Князь, сидевший за столом и безучастно уставившийся в окно, его не смущал, кажется. Ну, конечно... Привык ведь. Сколько Андрей в таком состоянии валандается? Внезапно он осознал, что его смущало в этой зеркальной комнате в Хрустальном замке. Князев не видел фона. Совсем. Никогда такого до сих пор не было — и вот, пожалуйста... Странно, но это его страшно напугало. А вдруг не удастся вернуться? Пусть страшно, больно, пусть он сам стремился со всем покончить тогда, на эстакаде, но теперь уже мучительно было от обратной мысли.

Ну не может всё закончиться так, а? Он уйдёт, ну, может, поселится тут с остальными, сам постепенно осу... щничится! А его тело так и будет болтаться вместо мебели, блин.

Князь хмыкнул, представив себя вместо вазы. Как-то совсем хреново получается. А ведь его не бросили в психушке гнить. Забрали. Только почему спустя столько времени? Почему не приходили? Неужели таким образом больничка пыталась заставить его говорить? А как доломали — вернули родственникам. Агата, блин, она ведь ушла тогда... Да, после смерти мамы снова начала опекать, но он ведь ершился и всячески отталкивал её! И тем не менее — забрала, не бросила, хотя следовало бы. Вот и как можно их подвести, а? Судя по настроениям Мишки из пещеры — вера та на исходе. А значит, очень надо было вернуться!

Пока же Андрей лишь бессильно наблюдал, как Миха с отвращением отбросил мобилу, закончив, видимо, не самый приятный разговор. А существующее там тело Князя, а иначе и не назовёшь, и глазом не повело... Тем временем лохматик почти зарычал и зашагал по комнате. Что там у них происходит, а?

Картинка сменилась — теперь Андрей видел, вероятно, салон самолёта. Ну, его тушку точно смысла перевозить не было! Значит, что-то новенькое... Шут показывает ему нечто иное, но отчего-то нужное. Критический момент. В самолёте — это опасно. Очень. От нехорошего предчувствия засосало под ложечкой. Нити дрожали так, что было слышно.

Ого, знакомые-то лица — И Вахтанг с Димкой и Егорычем, и Реник, и Яха, и Пор, и Пашка… Неожиданностью был Лёшка Горшенёв — было бы логичнее, если с ними Миха сидел, но нет. Не с Лосем ли тот переругивался? И чего, спрашивается, неужто вместо себя брата отправил? Может... Но вряд ли просто песни попеть на рядовом концерте — это Ягодка много позже докатится, а сейчас... Думай, Андрей, работает же твой котелочек! А, Тодд. Чёрт, это имеет смысл. Мог ли Горшок переполошиться из-за бритвы и не полететь?

Вот тот самый Горшок, что вытрясал из него тексты, наседал и ржал за непроизвольное подпевание Ёлке? Тот, кто заставил его спрятаться за сцену, обезличил до голоса? Тот, что тюремщиком селился рядом и в самолете плюхался там же, то ли мстя за то, как он его переломал, то ли ещё из каких соображений. Тот Мишка, что нашёл его в Голубково, выпивающего с давно помершим дедом-соседом. Тот Горшок, что вытащил его на матч Зенита, а потом самолично повязал бело-голубой шарф. Тот Горшенёв, что не дал ему сброситься с моста. Тот лохматик, что был единственной константой во всех странствиях... Да, этот — мог.

Вот и летела группа «Король и Шут» вместе с осколочком «Кукрыниксов». Ещё и разбросаны все по салону, сидят даже не на соседних рядах. Куда менеджеры глядели, м-м? Или лето — всем не сидится? Ну, может быть... Натыканы группками по двое-трое... В принципе бывало. Только ради чего Шут это демонстрирует, Хозяйка собрана и печальна, а у Портного бегают глазки.

Увы, очень скоро ситуация прояснилась: забегали бортпроводницы, испуганно заозирались пассажиры… Что-то явно происходило не то — самолёт трясло и раскачивало, впрочем, к турбулентности они привыкли. Напрягало другое. То, что за ней последовало — самолёт очень быстро начал снижение, ещё и с правым креном — даже по картинке было заметно. Непристёгнутых, несмотря на горящее табло, пассажиров неплохо мотнуло... А самое страшное: в иллюминаторе виделись постройки. Вся эта чехарда началась там, где был велик шанс не просто обеспечить всем железный гроб с оторванными крыльями, но и захватить попавших в замес на земле.

Андрей не выдержал — отвернулся, понимая примерно, что без потерь из этой ситуации не выйти, предчувствия не обманули. В голове билась только одна мысль: кто выжил? И выжил ли? Раскачивало неслабо. Могло и обойтись, да, но со всеми теми разговорами... Нет, так повезти не могло.

— Не все это переживут, — тихо сказал Шут, будто мысли прочитав. — Мне действительно очень жаль…

Не врал. Это Андрей чуял. Только проку от этой жалости не было. Ни на йоту. Усилием воли Князь заставил себя снова посмотреть — даже если спрячется, то правда от этого не изменится. Это малодушие. Настоящее.

Но картинка уже сменилась: снова его квартира. И сама тень дяди Андрея, что называется, присутствует. Ну физически. И все они вместе сидят на диване, точнее, он зажат между двух огней — родной жены и Горшка. Ничего себе, компания... Престранная. Это было так чудно, но в то же время по фону Андрей помнил, что те поладили. Его ведьмочка и его лохматик. Немыслимо! Но приятно. Крайне — давняя, очень давняя мечта, чтобы дорогие ему люди не враждовали.

Так, а Миха, по всей видимости, пытается его пощекотать. И зачем? Мебель не щекочут? Или терапия от панка-анархиста? Интересно. Нет, блин, вовсе не безучастного Князя в отражении щекотали в четыре руки, а его — он явственно ощущал это. Значит, всё-таки связь не разорвана... И шанс на возвращение есть.

Картинка снова сменилась, не дав ему обмозговать это. Теперь на передний план вышла необычайно бледная Агата, которая, словно пытается, но не может что-то сказать Мишке. Так и застыла с телефоном в руках, растерянно глядя на Горшка.

Кажется, ей нужно сообщить плохие новости. Об одной подбитой птичке... Внезапно плохое состояние ворона-гриль (слегка) стало объяснимо. Посадка была жёсткой. И Князь боится узнавать, насколько. Зеркало не показывает этого, лишь темнеет, и вот уже снова отражает только самого растерянного и печального Андрея (ого, а тут ему всё-таки не полтос... Лишь сорокет) и Шута (тоже среднего возраста, но кто знает, сколько сотен лет ему на самом деле), застывшего скорбной фигуркой за его спиной.

— Это ведь моя реальность? — невольно вырывается. Надо удостовериться. Очень надо. Пора обману закончиться. Да и он раскусит ложь... Теперь, да. — Настоящая?

Слишком долго этот вопрос назревал. А Княже занял позицию страуса. Я не я, и картина — это фон, такой вот запутавшийся художник. Верить не хотелось, но отрицать и дальше было крайне сложно. Поэтому совсем не удивился, когда Шут кивнул.

— И да, и нет, — уклончиво качает колпаком тот. А у бубенцов весьма стеклянный перестук. — Тебя перекинули назад во времени, в того тебя, что был в конце 2011. Можно сказать, местами поменяли одного Андрея Князева с ним же самим. И да, — глаза цвета морской волны мигнули. — Я вижу твой вопрос. Он не солгал. Тот Михаил из... пусть будет оригинальной реальности. На самом деле, — Шут посмотрел на всё ещё скромно отмалчивающуюся в сторонке (серьёзно, что ли?) парочку. — У каждого мира есть порядковый номер. Но тебе эта информация ни к чему. Пусть тот мир, где тебя убило молнией, будет номер один, а тот, что образовался от вмешательства — два. Парадокс породил и второй мир, и возможную угрозу — и для побега, и для всей ветви, — терпеливо объяснял старый приятель. — С каждым твоим новым, отличным от прошлого решением миры расходились друг от друга всё дальше и дальше. А так как для мира один было уготовано стабильное лекало, а мир два пошёл вразнос — это привело к дестабилизации. Мир два — тот же один, но, как ты видел, — снова кивок на станок, — пытающийся приспособиться к внесённым переплетениям. Путь в мир один тебе закрыт, но в номере два Андрей Князев, со всеми имеющимися теперь отличиями, вплетён. Теперь это твой дом. Другого нет, обмен совершён, — он подтвердил его подозрения.

— И возврату не подлежит... Надо же, какое счастье: теперь тот кошмар — моя единственная реальность, — криво усмехнулся Андрей. Но он знал, что так оно и есть. Остальное — красивое, местами прекрасное даже, но не его. Счастье взаймы. Как в мире с Горшем. Чужое счастье... Пора начать расхлёбывать уже своё горе. Да и это было бы несправедливо, требовать вернуть в тот кошмар Андрея из одиннадцатого года, а самому занять его место в покое и декорациях родного, действительно родного сказочного мира. С Драконами! С магией... и Мишкой.

— Кошмар... Ты слишком резко очерчиваешь! Не бывает чёткого деления, как не бывает всё только чёрно-белым, — Шут покачал головой. — Жизнь не зебра, а, согласно утверждению твоего друга, разноцветная лошадка, коим в реальности места нет, как и драконам. Но аллюзия интересная. Поэтому дай шанс миру-2, у него есть шанс выстоять... И тогда вовсе не обязательно обернётся он сущим кошмаром. Это зависит от человека. От людей. Тут... — он кивнул на полотно, — не всё предопределено. Далеко не всё. Особенно непредсказуемы такие «молодые» миры. Ты понял, Андрей?

— Мне надо вернуться, — вместо ответа Князь сказал это, уже не колеблясь. Это встало перед ним неоспоримым фактом. Да, там сейчас форменный ад творится, возможно, более страшный, чем могло отразить зеркало, а его бедный загнанный в коридоры междумирья разум разглядеть в «фоне». Но Андрей помнит и слова Мишки, и глаза его лучистые, говорящие лучше любых слов: лохматик его не просто ищет и ждёт — он готов снова идти вместе, рука об руку, слушать и слышать. Та стена из непонимания привела их на эстакаду, но эта же метель и эстакада, в конце концов, развернули Горшка к нему. Закалённое стекло-стена с его стороны рухнула.

А теперь получается, что и Мишке он нужен, и Агате нужен, и Дианке с Алиской… И многим ещё… Слушателям. Не всё спел и сотворил, что хотел. Да и интересно было бы попробовать петь и рисовать без той всепронзающей и неутихающей тоски. Куда бы тогда Князь свернул?! Ну если бы не пришлось Горшка оплакивать, а наоборот... Как раньше. Вместе. Вдруг сделали бы смесь из чего-то старого, чего-то нового и чего-то совершенно неожиданно бесноватого, а? Как бы было замечательно! Но цена... Цена — Шут сказал — уже уплачена вне зависимости от его стараний. Поэтому ничего не остаётся, как пробовать снова собрать себя по кусочкам.

И возвращаться, да. Сначала это. Раз уж даже этот, наделавший ошибок, глубоко неидеальный Андрей Князев им нужен. И они ему очень нужны. За время, проведённое в странствиях (пусть и увлекательных), очень хорошо это понял. Как и то, что нельзя сдаваться. Надо идти и бороться за своё правильное. Хотя бы попытаться. Это он ещё может. А значит, надо делать. Ползти, а не лететь — вроде так в юности прописал?!

— Хорошее решение, — совершенно серьёзно сказал Шут, в то время как Хозяюшка заулыбалась (широкая такая улыбка, хорошо, не щербатая — иначе ему бы совсем дурно стало), а Портной, совершенно не скрываясь, облегчённо выдохнул. — Трудное, но нужное. — Выходит, выбор у него действительно был... И все они опасались.

— Поможете? — припомнив свои бесплодные скитания по отросткам пещеры, Андрей обвёл глазами всю троицу. Если и сейчас скажут, ищи сам, сердцем, он точно им тут что-нибудь сломает... Ну то, вокруг чего меньше всего нитей, чтоб не устроить какой-нибудь межгалактический звиздец! — Ну хоть направление укажите.

— Да чего уж проще, — не выдержала Хозяйка, и хорошо, а то Андрей уже почти решил, что Шут им уста невидимыми нитями сшил, чтобы ещё чего не сп*зданули. А может, и связал, а сейчас отпустил. Сложно. Очень сложно, а он всё ещё плоховато всё это разглядывал. — Вот он, путь твой, — кивком указала на зеркало, в котором ранее видел картины из своего, теперь уж глупо это отрицать, мира.

— Ну хоть не придётся снова ноги стаптывать, — Князь скептически покосился на немного (много! Что там, бл*дь, с самолётом? Мишу, пусть он здесь и не добил здоровье своё, всё равно может хватить инфарктом от таких вестей) пугающее стекло. Уж извините, опыта хождения между мирами упрямым лбом сквозь чудные зеркала не имел, а вдруг там в процессе можно нехило так пораниться-порезаться? И выпадешь в свой мир, кровью истекая… Хватит, бл*дь, уже с Агатки стресса и боли. А с него — резанных ран. — А то уж испугался, что придётся шагать весь путь назад, так, как пришёл… Через просторы, горы и реки в пещеру, а потом хрен знает куда.

— А кто тебя уходить-то просил? — Точно говорят, что лучшая защита — это нападение! Мадама, кажись, разгневалась немного. Или не немного. Вон как брови разметались. — Куда ты рванул, а? Тебя всего лишь увели в ближайший мир, чтоб головушка совсем не поехала, переждать… А ты умудрился в лабиринты пещеры уйти, главное, и как ту нашёл, а?! У тебя талант, дурень! — пылкая женщина, но обидно. Особенно, зная, что она же и виновата. — Умудрился по скопищам миров попутешествовать и заплутать там же. Если бы не Ветер — не нашли бы тебя, даже Шут не нашёл — он просмотрщик за мастерскими, а не ищейка... Так скажи спасибо этому проказливому юнцу — подсобил, вытолкнул на правильную дорогу из пещеры!

— Спасибо! А где он? — нет, Князю в самом деле любопытно... Но Портной кашлянул неловко, что здесь ему нельзя находится... Хрупкие зеркала, тонкая ткань — понятно, короче.

— Такие уж люди, — усмехнулся Шут, снова ладонь ему на плечо опуская, будто пытаясь заземлить... Точно, да. — Не послушные ведь куклы, да, Андрей? — «Издевается», — мрачно подумал Князь, но рука сжалась сильнее, и он призадумался. Тот не издёвки ради это сказал. Просто это... правда. Вот и дальше поясняет. — Ваша судьба определяется вашими же действиями. Но, думаю, путешествие это, хоть и затянулось, принесло определённую пользу. Не так ли? — Нет, его вера в отсутствие издёвки висит на ниточке... И то лишь потому, что Князев не даёт забыть себе, что в этом и весь стержень его характера. Говорить неудобную правду вне зависимости от положения и чина.

И так как он не какой-нибудь глупый и недальновидный невежда-король, то Андрей прислушался к своим ощущениям. Был ли прок от путешествия?! Дайте подумать... Сейчас на него навалилась усталость, наличествовала и обида, ещё горевшая, но вместе с тем… Князев как будто ответы получил на терзающие вопросы (не на все! Хозяюшка, тебя забыть невозможно!), словно что-то важное не просто познал, а собрал в единую картину. Рисунок, которой читался и без пары пазлов, что ему пришлось отложить.

И всё же, да, может, эта дорога и была в какой-то степени благом. Лично для него... Не для близких, что имели дело с... Андроидом. Да уж Мишка — терминатор, он — андроид, можно поменьше фантастики и больше старой сказки? Такой киберпанк, ему неприятен!

Но ошибки надо признавать. А Князь весь прошедший год только и делал, что бежал-бежал-бежал по кругу, точно загнанная белка, не давая себе времени остановиться и подумать, найти выход из западни... Но он не останавливался, упрямо пёр, лбом вышибая преграды, не заботясь, что тот уже весь испещрён морщинами-трещинами. Постоянно рисковал собой, бросаясь в бой со всем миром, да, пусть и с благой целью, но действовал непродуманно, нелогично. Дорогой ценой расплатился. Пусть этот счёт ему выписали и больше по воле спятивших су... пусть будет -ществ! Ладно, те не специально... Что зла на Портного таить? Надо дальше идти, уже не мучаясь вопросами, как попал, зачем... Не кома ли. Не спятил ли. Хотя последний вопрос до конца и не снялся, но со всем остальным стало легче... Андрею проще теперь понимать, почему. А это один из самых извечно терзающих вопросов.

Фатум присутствует. Но и он не всесилен. Умывать руки и ползти в сторону кладбища, которое никакой и не конец, оказывается, самое худшее, что может прийти в голову.

К слову, о последней — ей-то он и кивнул согласно чудным созданиям, да и шагнул прямо к зеркалу. Сейчас нити уходили вглубь него. Те самые, что переплелись, точно в молью поеденном полотнище. И они вовсе не обрубались. Зеркало не было непреодолимой преградой. Скорее, как завеса отвесного водопада.

— Прощайте, — сказал не оглядываясь — плохая примета всё же, Не то чтобы верил, просто страшно было смотреть, не начала ли расползаться ткань бытия из-за его решения вернуться... А потом произнёс, не покривив душой нисколечко, — надеюсь, мы долго не встретимся.

Как бы ни заинтересовало Андрея всё это хитросплетение мироздания, сплетение ролей, назначения которых он в полной мере не понял и после сего разговора... А ещё Норманн, Ветер — хотелось бы познакомиться с теми, чьи облики отразились в его сердце и творчестве. Явно ведь есть и другие. Скользящие меж граней миров, ходоки по истоптанным коридорам этой пещеры. В любом случае сейчас было важнее вернуться в этот мир-2 (спасибо, не дом, бл*дь!) да помочь и тому встать на ноги, и себе — у всех должно быть долго и счастливо. Ну или хотя бы просто счастливо, да... Плохо без него. Очень.

С этими мыслями и делает решительно шаг прямо в стекло, убеждая себя, что оно, как толща воды — с этой преградой он справится. Но не очень эта увёртка работает, всё равно страшно, хоть от поверхности и веет теплом, а нити ласково подталкивают назад, словно спешат завязать выбившийся узелок... Вот и топает напролом, инстинктивно закрыв глаза, немного ожидая, что опять со всего размаху треснется лбом. Однако этого не происходит, его начинает постепенно затягивать в мерцающий водоворот, откуда сквозь странный стеклянный перезвон с трудом эхом доносятся прощальные слова Шута:

— Я бы не был в этом так уверен... До встречи, Княже…

Вот ведь! Услышанное заставляет стиснуть челюсть. Это он так на скорую гибель этой ветви намекает? Только, бл*дь, не это! Или Андрея теперь каждый сон будет заносить сюда... Или не только сон... Так недолго и зеркал начать бояться. Но потом эти ощущения вытесняют другие.

Он давно понял, что противоположности во всех Вселенных неплохо переплетаются... Вот и сейчас тепло, затем жар от зеркала сменяется холодом. Всё проходящее сквозь «водопад» тело на мгновение охватывает ледяной волной — не просто из горной реки, а заморозило так, словно много-много маленьких льдинок прошлось по коже. Князь вмиг покрылся мурашками.

Но не успел он завязнуть в этом ощущении, как то растворилось, оставив нечто ещё более странное взамен. Впрочем, узнаваемое. Порой и ранее, до всей этой невероятной кутерьмы, его накрывало подобным. Это не было чем-то принципиально вопиющим, напротив, наверное, любой хоть раз в жизни попадал под него... Ощущение затяжного падения. Зыбкий страх, что заставляет цепенеть, сковывая тело, невозможность нормально вдохнуть и прочие прелести.

Вот и здесь было точно так же, но с одной лишь разницей — финалом стало резкое осознавание себя в реальности. Но в его случае просыпание застало не в постели и даже не на полу у оной.

Чуть, блин, не упал по инерции, пришлось за стол ухватиться, за которым и сидел. Ну и хорошо, а то что-то часто падать стал. Некстати вспомнилось, как он раз на концерте и... О нет, лучше не вспоминать. Сразу начинает мучить вопрос: что мешало Мишке в тот раз показать из себя меньшего гада... Эх.

Нет, надо оглядеться. Потихонечку. Маленькими шагами да к цели... Цель, к слову, надо ставить достижимую и легко представимую. Вот, скажем, выяснить положение дел. Чем не такая цель?! Отлично.

И Андрей прислушался сначала к собственному телу. Ну, рога и копыта не выросли — значит, велик шанс, что на сей раз он по адресу и Шут не подвёл. Очень важно ведь было хоть в кого-то верить... Очень.

Пока же из необычностей он ощущал противную слабость... Впрочем, то было неожиданностью для него, застрявшего в лабиринтах пещеры. В реальности за последние месяцы он и в самом деле сильно сдал. Ничего удивительного, что и чувствует себя, как после долгой болезни... Ну или под лекарствами. Те тоже притупляют не только мозговую активность. Что ж, значит, примем к сведению: в голове остался лёгкий туман, скорее всего, из-за колёс, но те не такие забористые, как в дурке, это плюс.

Да и в целом эти открытия Князева не пугали. Наоборот, радовали в каком-то смысле: впервые теперь он чувствовал себя собой, полностью ощущая каждую клеточку своего тела. Пусть и слегка квёлую и чуть зыбкую, таблетки — дело поправимое. Главное, что дома… Дома, где в последнее время было крайне мало поводов для улыбок. В доме, что только благодаря наличию Лиски не стал филиалом дурки.

И тут же тревожное чувство всколыхнулось: пожалуй, это действительно было самое трудное решение — вернуться туда, где случилось столько плохого... И может ещё случится. Но очень и очень нужное — Агата, стоявшая у окна, спиной, вытянутой одной линией, к нему это подтверждала: она словно вся была окутана вуалью из грусти, а напряжение считывалось легче лёгкого... Ему не нужно было для этого видеть её сомкнутые на подоконнике пальчики, чтоб знать: дело плохо. И, более того, сейчас ей не на кого опереться... Мишке — он вздрогнул, вспомнив раненого Ворона, — и самому нужна опора. Нет, Княже не пожалеет о сделанном выборе. Впервые с момента смерти на сцене он был так уверен в поступке.

* * *

Если она дотянет до конца тринадцатого и не станет товаркой Андрея по несчастью — это будет успех. Потому что это был не просто тяжёлый год, а чертовски нелёгкий период. Когда ты в центре снежного кома катишься с горы и на тебя налипает со всех сторон всё больше и больше снежной массы, а шансы вырваться из снежного плена всё тают и тают...

Странные мысли для разгара лета, не так ли? Честно сказать, Нигровская никак не могла отогнать ощущение вечной зимы с того самого момента, как Сашка Леонтьев дозвонился до неё в Новый год. Будто та и не кончалась. Будто солнце не нагревало их квартиру. Будто бы всё живое замерло, а когда будет весна — неизвестно. Мнимые предвестники только сильнее бередят уставшую душу.

Вот и сейчас грёзы о весне грубо оборвала страшно холодная реальность. На сей раз та пахнула склепом, смертью и, как ни странно, пеплом.

И всё-таки Агата упрямо продолжала пытаться собраться. И вообще, видеть не только плохое. Снежный ком говорите? Хм... Ну если она катится в бездну, то тот смягчит её падение, сам расколется от удара, а Нигровская — цела и свободна. Почему нельзя именно так всё закрутить, а?

Можно. И вообще, кто-то тонет, а кто-то сбивает масло из молока. Из неё та ещё квакуха, но справилась один раз — справится ещё и ещё.

Только это самое бесконечное ещё оказывало некий добивающий эффект. Ну сколько можно? Скажете — раз, два, пять, десять... Если Нигровская будет уверена, что этому есть конец, то она выстоит. Если же ориентир теряется во мгле, то сложно брести наугад, потеряв свет надежды. Очень сложно.

Да и вообще, это, знаете ли, больно бьёт. Причём не спереди атакует, а так, подленько исподтишка ударило. Сейчас, когда только-только появились подвижки хоть какие-то, когда зародилась хоть какая-то робкая надежда — даже не зародилась, а чуточку укрепилась, всё-таки полностью веры она не теряла. Это было бы крахом всему. И отправило бы Андрея куда-нибудь... И думать неприятно, но так и было бы — на дожитие в интернат. Уж с собой надо быть честной.

Но, благодаря Мишкиным размышлениям и этой щекоткотерапии, у них снова появилось ощущение, что усилия не бесплодны, забрезжил даже не рассвет, а робкая зарница на горизонте. И эта, камнем по голове прилетевшая новость воспринялась ещё острее, ещё болезненнее... Один шаг вперёд — десять назад. Такие танцы Агате не по душе. Они выматывают и лишают разума, такая вот круговерть.

Новость о жёсткой посадке, почти падении, с треском разломала снежный ком — и Агата вывались из хрупкого, но хоть какого-то привычного уже мира... прямо задницей о скалистую поверхность склона... Путь в бездну притормозило только чахлое деревце, а удержится ли то под её весом или они унесутся в изножье — неизвестно.

Но Нигровская уже видела его и мысленно прокручивала, как это будет... Когда обрушивается нечто жестокое, безжалостно ломая все границы. Скажете, что её переживания меркнут с тем, что свалилось на Мишку? И будете правы.

Но это не значит, что у неё не может болеть и за него, и за парней. Родными ведь почти стали. Не все, конечно, но вот Вахтанг, Дима... Лёшка! Бедная Алла... И снова мысль вильнула к Андрею.

Если Мишка сейчас не выдержит, то и её муж вряд ли придёт в себя. А если и придёт, то будет очень сильно страдать... Нет-нет... Пожалуйста, пусть обойдётся! Есть ведь надежда, да?

Она, как ниточка, как та хлипкая сосёнка на отвесном склоне, держала Агату от провала куда-то в прожорливую бездну, из которой потом крайне трудно выбраться. Трясина засасывает, а ты изранен, и сил ползти почти не осталось.

Скажете, это естественно, что трагедия на слуху: любая массовая катастрофа вызывает у нормального человека желание забиться подальше, собрать вокруг себя в кучку всех родных и близких и никуда не отпускать, чтобы перед глазами были, чтобы знать — с ними всё в порядке. Вы живы.

Только вот на этот раз это невозможно. Часть тех, кто был по-своему дорог, зависли там, точно эксперимент Шрёдингера. А вместе с ними и они с Андреем, потому что всё связано очень хитрым узлом... Мишкой, блин. И тем, что ему приготовило девятнадцатое июля.

На мгновение Нигровская застыла каменюкою, продолжая слушать возбуждённо и сбивчиво вещавшего абонента. Кажется, это был кто-то из менеджмента группы. Тот, кто не ездил с группой в туры, а был на подхвате уже в Москве. Для, бл*дь, верно, «Тодда»... Какой-то злой рок преследовал эту пьесу. Только на этот раз отыграть парням не дали. И Горшка там не было.

Искали-то, конечно же, Мишку, но она сама же видела, как он телефон недавно отбросил в сторону, раздражённый. Почти как кот драчливый зашипел. Наверное, с парнями разговаривал. Тем, навряд ли, понравилась смена вокалиста... Публика на них желчь выльет... Понять можно было всех, но Агата — предвзята, поэтому промолчит.

Да, крепко взбесился Горшенёв, очень. Много на него навалилось в последние полгода. Очень. Разрывало его. И обязательства всегда старался выполнять, не подводить, но в нынешней ситуации... Андрей пересилил. И нет, Нигровская не святая, поэтому не могла удержаться от мысли, что стоило тому выбрать Князя пораньше. Тогда бы не было... Всего этого. Но проку сожалеть об этом не было.

В общем, не удивительно, что ни разу не вспомнил про мобилу Мишка (ничего хорошего от той не ждал), также не удивительно и то, что искать его, не дозвонившись, стали именно у неё… У Андрея. Тяжёлый вздох и напоминание, что Княже не растворился, а всё ещё с ними, рядом.

Угу, пока ещё... Но когда Горшок узнает, то надежда на подлинное рядом будет сожжена дотла. Более того, сейчас в неё только всматриваются с тревогой. Он не знает. И мир пока цел. На этой минуте Агате стало натурально плохо: она только сейчас поняла, что сообщить Мише придётся ей. Гонец, приносящий не просто плохие вести, а, возможно, ужасные. Но и дальше молчать нельзя. Вот никак. Даже если случится чудо и все уцелеют, тот запомнит, что Нигровская промолчала... Перестанет доверять. Внезапно это оказалось очень важно, да.

Но и как сообщить?! У него же сердце… А если приступ случится? Вот прям здесь, рядом с безучастным Андреем, а? Или ещё что?! Ну там, психанёт и чего-нибудь утворит из-за чувства вины.

Да и как, что сообщать-то? Конкретики нет, только информация, что злосчастный борт прошёл через неподготовленную аварийную посадку, что был пожар, что есть раненые и... погибшие. Возможно, те самые, с которыми Горшок на столь повышенных тонах общался вот недавно только. Такие вещи потом очень больно бьют. Сп*зданёшь, а человек-то внезапно смертен. И не исправить ничего. Совсем.

И это в любом случае будет удар — для Михи это и была если не семья, то точно её часть. Важная. Родственников тоже, знаете ли, не всех одинаково любят. Поэтому то, что сейчас их отношения находились в некотором напряжении, практически ничего не меняло. Не перед лицом такого события. А ведь Горшок вполне может вбить это себе в вину... Как минимум по части Лёхи... Как максимум — его позитивистское, научное воззрение могло спасовать перед фатализмом и суевериями. «С нами Горшок — значит, самолёт точно не упадёт». Даже она слышала эту фразу.

Так что, да, вот просто взять и сказать ему передать сообщение... Она не может. Может, вообще, менеджеры ошиблись, а? Надо в новостные сводки заглянуть. Но потом Агата мысленно покачала головой. Нет. О таком не лгут. И не звонят, если информация не точная. Значит, придётся и ей собраться с духом и нанести Мишке этот удар.

И снова маятник качнулся не в ту сторону. Нигровская ненавидела эти колебания. Снова захотелось потянуть время — ведь, может быть, пострадали и… В общем, ранены другие люди, ведь не все же погибли, да?! Может быть, парням крупно повезло, и те, может, не совсем целы, но живы?

Агата судорожно вздохнула, понимая, что пытается цепляться за чрезвычайно зыбкую надежду. Что может случиться ровно обратное — и всем-всем представителям группы на том злополучном рейсе пришёл конец. До кучи и Лёшке, который просто брату вызвался помочь... Брату, что остался из-за Андрея. Потому что она дёрнула Миху с бритвой. Ужасная цепочка.

Нет, мотнула ещё раз головой, это совсем не выход: не сможет она такое скрыть до поры до времени. Горшок уже всполошился, уже переживает и накручивает себя. Но как лучше преподнести? Какое вообще лучше может быть в их ситуации?!

Дилемму решил сам Мишка, начавший действовать в ответ на, очевидно, какой-то особо громкий звук со стороны Агаты. Хотя ей самой казалось, что она в плотном звуконепроницаемом коконе, где услышать можно только голос в телефоне. К слову, давно уже попрощавшийся и пообещавший держать в курсе — и «если надо, забронировать билеты». На самолёт, что ли, бл*дь?!

Видимо, видок был ещё тот — вон как Горшенёв засуетился, притащил воды (что было очень и очень кстати — в горле совершенно пересохло, хоть и не говорила толком, лишь односложно подтверждала, что услышала и передаст). Потом уже спрашивал, что и как. Князев бы отметил прогресс, но... Она поджала губы. Увы, тот рисковал и вовсе не осознать все приключившиеся с Мишей метаморфозы.

Впрочем, опять отвлеклась. Надо сказать. Надо. И всё равно какое-то время — Агата не знала, сколько именно, она молча глядела на него, с трудом удерживая ошмётки спокойствия, пытаясь хоть какие-то слова подобрать. А они не шли от слова совсем. Пришлось напрячь все волевые центры и, медленно размыкая губы, выдавить из себя хоть какие-то обрывки предложений.

Которых, на удивление, хватило. Ну, чтобы тот понял. И если раньше у Мишки взгляд был просто обеспокоенный, то сейчас стал откровенно больным. Агата почти физически чувствовала его страх и сожаление. Настолько острым то было, что кололо даже сквозь дистанцию в полметра. Теперь уже Горшенёв слова едва складывал в подобие осмысленных предложений. Но уже то хорошо, что не ринулся сломя голову что-то делать, рискуя сделать и без того ужасное девятнадцатое июля совсем катастрофичным.

Миша, вообще-то, вопреки справедливым, бл*дь, опасениям, не походил на умирающего (Горшелебедя — подсознание, раздразненное давешним сном, нарисовало эту картину: чёрный, с длинной шеей, горбом, растрёпанными перьями и бешено вращающимся очами — таков сей птиц. Миша, в отличие от брата, многолик и хорошо представлялся в самых разных ипостасях) или готового вот-вот свалиться замертво. Только к стене бессильно привалился, но держался. Так и стояли минут пять или даже десять, внутренние часы отчаянно сбоили... Приплюснутые ощущением, что, кажется, начнёшь шевелиться — и реальность на тебя обрушится. Добьёт. Ещё что-нибудь случится. Например, телефон снова зазвонит.

Раз, два, три — морская фигура, замри. Только они не фигуры. Люди. Пережившие уже столько, что, кажется, на пару воплощений хватит... И ведь это не игра. Тем не менее Мишка перестаёт напоминать трофей Горгоны первым.

Не впервой Агата замечала это в нём — способность собираться и продолжать делать дело на волевых, когда кажется, что уже всё, завод кончился, батарейки сели. И Нигровская сейчас не о тех случаях, когда тот из состояния нестояния выползал на сцену, отыгрывал весь концерт и только потом валился... Хотя и они показательны.

Вот как поддерживал всё это время у себя в душе и у неё тлеющие угли веры в Андрея, (упрямо повторяя, что они смогут, Князев к ним вернётся — дай срок, Агатка! Не может быть иначе, ё-моё!) так и сейчас: отлепился от чёртовой стены и побрёл в комнату — на поиски телефона, видимо. Можно было ждать казни (звонка), а можно самому попытаться дозвониться до того, кто знает больше. Если и не взять судьбу в свои руки, то хоть в сколько-нибудь контролируемые рамки поставить. Угу... Невелик контроль. Самому решить, когда твой мир рухнет.

Пример Мишки оказался заразителен, поэтому Нигровская медленно поднялась с дивана, отставила стакан подальше и как на привязи пошла за ним. О собственном телефоне (что так судорожно и сжимала в руке) совсем позабыла — можно было бы его дать... Все самые важные в их ситуации номера — у них обоих имелись. Да вот не догадалась, весь фокус её органов чувств и восприятия реальности в целом словно сузился до главного, сосредоточившись на Мишке и Андрее. К слову, последний был совсем-совсем тих. Даже для своего состояния. Это тоже пугало.

Мобильный Горшок нашёл, слегка порывшись, на диване, скрипнул зубами, видимо, на счётчик пропущенных, и сразу же начал обзванивать, судя по отсутствию ответов, номера парней. Причём с каждым набранным и пропущенным гудком становился всё мрачнее и мрачнее. В конце концов, телефон едва не полетел в стену. Но в последний момент Мишка сдержался и набрал, наконец, тех, кто ему ответил... Кажется, кто-то из театра. Слабая надежда, но, может, там, что и знают... Очень слабая.

Агате же делать было решительно было. Только наблюдать за Мишкой, чтобы, не дай Ктулху, не рухнул тут, и за Андреем — не нравилось ей это затишье... А так делать нечего. Она мельком подумала было об Аллочке — надо было бы ей позвонить, но… А вдруг она ещё ничего не знает? Нигровская не хотела и для неё стать гонцом, принёсшим дурные вести. Очень не хотела.

Да, блин, конечно, надо ей позвонить, надо брать себя в руки и начать помогать: звонить всем, кто может иметь хоть какую-то информацию. Только вот одно «но»: ни сил, ни смелости на это не было. Агата морально висит на ниточке. Слабость почти тошнотой разливалась по телу... Отчего так, а? Стараешься, ползёшь наверх, а в итоге — внезапный пздц и всем твоим годами отстраиваемым щитам и проработанным шрамам-травмам приходит швах... Всё трещит в буквальном смысле по швам. И тот Портной, что мог бы помочь, и себе-то оказался не в силах...

Особенно подгоняло сделать уже хоть что-то осознание того факта, что пока Нигровская здесь расклеивалась, Мишка, находившийся в более уязвлённой ситуации, закончил прозванивать номера, которые могли хоть что-то дать. И принялся за самую неприятную, болезненно-колючую, но так отчаянно нужную обязанность. Он собрался с духом и после минутного залипания красноватыми глазами в экран всё же позвонил родителям.

Как поняла Агата из обрывков разговора, те ещё ничего не знали. Это их старший сын сообщил новость, что с младшим беда... Татьяна Ивановна удивилась, что Миша им набрал. Спросила про выступление. Конечно, для них и эта рокировка братьев — новость.

Наверное, это хорошо, что тот подумал и дозвонился… Страшно представить, что было бы, услышь те новости из телевизора. А уже потом до них дозвонился Миша — это было бы совсем уж жестоко. Разбитая в прах надежда, ужасный обман и понимание, что бояться стоит за другого ребёнка... Поэтому хорошо, что опередил. Да и если б те узнали от совершенно посторонних людей — было бы хуже. Конечно, если с Ягодой действительно несчастье, то Миша навсегда в их сознании закрепится предвестником, но... Для матери это важно: слышать своего ребёнка. Знать, что хоть кто-то вне опасности. Это очень важно.

В конце концов, не только у Мишки в этой семье проблемы по здоровью. А их с Лёхой родители — люди в возрасте, всякое могло случиться. Постороннему всё равно, Горшок же, заслышав неладное, может вызвать скорую и сам примчаться — в одном же городе... По счастью, пока не потребовалось. Кажется, те сейчас договаривались, что Миша пробьёт им билеты. Но Юрий Михайлович не был уверен, что его жена выдержит сейчас... Короче, всё зыбко, но Горшок позвонил и принёсшему ужасные вести менеджеру, распорядившись, достать билеты. Вопросом начали заниматься, но...

Проблема была сразу в нескольких вещах. Первая — все рейсы задерживали... Да, в Москве не один аэропорт, да и в аэропорту происшествия несколько полос, но накладка в расписании уже произошла и заметная. Вторая — поездом или машиной добираться минимум часов 9... Такое промедление казалось нервно мечущемуся по комнате Мишке явно чересчур большим. Но и самолёт! Лететь самолётом сразу после случившегося... Нет, Агата бы, наверное, не смогла. Через пару дней — да, взяла бы в руки, страх унялся бы... Но не тогда, когда всё свежо.

Так что решительность Горшка подействовала и на неё. Агата всё же набрала номер Аллы, правда, не с первой попытки дозвонилась — было постоянно занято, видимо, та уже в курсе и пытается найти хоть какую-то информацию. Пока на пятый раз ей не повезло, и трубку не сняла, судя по голосу, дико усталая Горшёнева... Та, как и предполагалось, была в курсе.

— Могу ли я чем-то помочь? — нерешительно спросила Агата, чувствуя себя абсолютно бесполезной. Но в то же время её чуточку попустило. Не пришлось говорить! Кто-то уже сообщил. С плеч не гора, конечно, отвалилась, но словно тяжёлый рюкзак скинули, правда, им же её и попинали. Ибо что она могла сделать? Даже тут зря занимала линию.

— Не знаю, — её подруга и Лёшкина жена (без второго не было бы и первого, но и второе совершенно не обязывало к первому — удачное стечение обстоятельств — шапочное знакомство и её глубоко беременный вид, когда привели к настоящему знакомству. Убери Ягоду, Мишу и Андрея из уравнения — и то будет уже не уравнение, а хаотичное множество возможностей, которых могло и не быть. И да, Агату несёт в философию, но ей плевать!) была растеряна и напугана, что неудивительно. Хотя эта женщина умела быть волевой и несгибаемой. Впрочем, Алла тотчас это и продемонстрировала, заявив: — Передай, если Миша что-то узнает — что угодно, пусть срочно сообщит. А я, наверное, в аэропорт... Улечу на ближайшем из предложенного. Должен же быть какой-то резерв для таких случаев! — голос подрагивал, но Агата узнавала знакомые деловые нотки. Сомневаться не приходилось: Горшенёва приедет в аэропорт и улетит первым рейсом.

Только вот Нигровской не послышалось и другое. Тяжёлый-тяжёлый вздох и договоренное негромко:

— Только Кирилла пристрою... А то ведь... Рвётся же со мной, — Алла всё же всхлипнула.

Агата же совершенно не понимала, что тут можно вообще сказать. Предложить... А что предложить? Посидеть с сыном? Так есть с кем — сдалась ему сейчас мамина подруга. Да и у неё тут дурдом на выселках, то есть... Нигровская цапнула себя за губу. Андрей здесь. Так что помочь ничем не может, да и Горшенёва не просит. Ей, наверное, просто выговориться надо, но в то же время поджимает и беспокойство вместе со счётчиком уходящих рейсов.

Нет, уж лучше молчать. Заниматься душеуспокоением, заверяя, что всё наладится, что всё обошлось, было крайне самонадеянно, а твердить, что надо верить в лучшее, казалось чем-то кощунственным. Куда там, когда среди ясного неба молния бьёт прямо по сердцу... Да и вообще, всё, что бы ни сказала, оказалось бы лишним и неуместным.

— Передам, будем на связи, — наконец выдохнула, потому что пауза затягивалась... И вообще, пусть даже звучало как-то глупо, но она упрямо продолжила, потому что даже такая общая фраза всё же лучше давящего ничего: — Алл, мы в любом случае с тобой, с вами.

Да уж, бл*дь, прозвучало до ужаса дежурно и официально, ответ подруги, впрочем, тоже не сильно разнился:

— Да, понимаю. Спасибо, — ещё раз шмыгнув носом, завершила этот страшно неловкий разговор Горшенёва.

Наверное, после этого Агата могла бы снова впасть в прострацию. Уж больно отравляло душу ощущение бессилия. В очередной раз. Сначала Андрей, а теперь новая беда — и снова Нигровская может только сжать зубы и наблюдать. Когда уже хоть что-то сможет сделать? Хоть как-то помочь... Если не Мишке с Андреем, то хотя бы себе самой очнуться, а? Тоже ведь последние полгода в каком-то состоянии странном, некрепко держась на ногах.

Стиснув зубы, пытаться делать вид, что держишься — ловко придумала, да? Даже почти права получила... Почти — на последнем экзамене нервы сдали: инспектор велел ехать через эстакаду, а там внизу как раз поезд проезжал... Короче, накрыло. Вцепилась в руль и не соображала, ладно, хоть не газанула куда-то к чертям. А инспектор затормозил уже со своей стороны. Надо пересдать. Надо. Но думается, что всё это бесполезно, пока Агата хоть немного себя по частям не склеит.

Вот так и сейчас бы позволила горечи напополам с тревогой затопить себя, да Алиска с мамой вовремя вернулись — снова появилась необходимость что-то делать. Нигровская отмерла, поглядела ещё раз на Мишку, оценила его состояние (тот что-то снова рычал в трубку — уже явно не родителям) как удовлетворительное, да и пошла встречать своих, рассудив: Горшок тяжёлый и его падение они все точно услышат.

Это, а ещё необходимость проследить, чтоб Андрей выпил таблетки, слегка разморозило её, привело немного в чувство. Особенно то, что Князев на этот раз только с четвёртого раза выполнил прос... приказ, бл*дь. На третьем повторе звучало именно так, плюс она испугалась... Что-то сегодня с тем точно было не то. Скорее бы Иваныч или хотя бы Витя до них доехал! Ей же Ктулху, в пору все ногти сгрызть от беспокойства... Впрочем, выпил же. Может, с ушами проблема — точно ЛОР нужен, пробка там какая серная, кто ж знает. Зря накручивает себя Агата, скорее всего.

Вообще, в этом она королева. Самой себе нервы мотать, о да. А ведь были дела — комната со всё ещё переговаривающим Горшком звала к себе. Но и Алиса крутилась, всё пыталась ей показать какой-то цветочек (и где урвала?! Расхитительница клумб растёт, что ли?) — на самом деле, конечно, не вовремя — не чувствовала сейчас в себе Агата ресурса заниматься дочерью.

Вообще, если честно, она плохо ощущала реальность. Думала, необходимость дела встряхнёт, но даже она не помогла. Тяжело дать внимание ребёнку, когда сама ты мучительно прислушиваешься к разговору в соседней комнате, одновременно косясь на тихого даже для себя нынешнего Князева.

Именно поэтому и, кратенько объяснив ситуацию, попросила маму забрать до завтра (ну как минимум! Дальше всё будет зависеть от новостей — одного она Мишу точно не бросит) Лисёнка к себе. Попросила, понимая, что потом будет чувствовать угрызения совести ещё и за это. Вот такая вот мать, да. Молодец, в кавычках. С другой стороны, а делать-то что? До завтра же всё точно прояснится, уже будет какой-то план действий, наверное... Будет не то чтобы лучше (как может быть лучше в их случае?! Лучше, что парни не погибли? Ну... да. Но ведь это совсем необязательно), а проще. Имея все карты, что-то решать и делать легче.

Да уж, решать... Взгляд мазнул по спине отвернувшегося куда-то к стене с часами Андрея. Он будто завис — даже не ходил маятником. Вот ведь... Нигровская поджала губы, затем нашла в себе в силы и вышла проводить ничуть не расстроенную (кажется! И да, Лисёныш вложил такие добычу ей в ладонь... Василёк! Надо же... И где взяла? Будто бы кто-то специально вложил, но нет Агата не будет спрашивать у мамы — не сошла же она с ума... Чтобы верить во всякую чушь, которая из-за чудных снов воспринималась не так критично) Алиску с бабушкой... И только захлопнув дверь и полминуты простояв, облокотившись на неё, быстрым шагом (самое сложное — отлепиться!) вернулась в комнату... Едва зайдя, поняла: до завтра ждать не пришлось. Смурной Мишка стоял у окна и молча смотрел куда-то в такое же ненастное небо.

— Миш? — подошла тихонько. Но слишком близко не рискнула. Тот сейчас напоминал оголённый провод. Без резиновых перчаток лучше не подходить. Вот и она осторожничала. Хотя часть её и хотела, чтоб тот немедля поделился информацией.

— Вахтангу дозвонился, — глухо сказал Горшенёв, ненадолго выцепляя тёмным взглядом её, а потом снова отворачиваясь к окну.

О как... Даже Махарадзе... Но это же хорошо? Агата моргнула, вытаращившись на Горшка, что опять прервался, вцепляясь пальцами за краешек подоконника. Значит, хоть кто-то из ребят жив и относительно здоров. Раз уж Вахтанг по телефону может говорить, да и кому, если не ему, знать, что с остальными. Но почему тогда Мишка звучит так убито? Или так потому, что тот сказал ему, что именно с остальными?! Сердце сжалось.

— Не молчи, Миш, — попросила, чувствуя, что уже не выдерживает напряжённой тишины. Всё-таки плюнула на осторожность и дотронулась ладонью до сильнее обыкновенного ссутуленной спины. Тот дёрнулся, но точно очнулся, да и начал медленно рассказывать:

— Он, Димка и Реник в порядке, — Горшок мотнул гривой, процеживая: — ну, относительно, типа там ушибы, синяки… Лёгкие травмы, — с усилием выговорил и снова умолк. Потому что дальше, видимо, ничего лёгкого не предвиделось.

Предчувствие беды стало совсем уж осязаемым. А Горшенёв всё молчал и молчал, сцепив челюсть.

— Миша, — с нажимом позвала и сжала ладонью его плечо. Ей тоже нелегко это давалось, особенно то, что приходится вот так тормошить, лезть в душу, заставлять говорить. Однако чувствовала, что иначе нельзя. Не Агате так надо было всё знать. Вовсе нет. Она могла и сама позвонить Вахтангу. Нет, это Горшку нужно было произнести всё вслух. Поверить... Возможно, разбить последние надежды.

— Пор в больнице, — повинуясь её призыву (почти как Андрей, бл*дь, с той лишь разницей, что тот выполнял все распоряжения молча!), монотонно сказал Мишка. — Там что-то сложно всё, переломы, ожоги серьёзные. И с дыханием что-то. Не понял ни х*ра. На месте выясню, — отрывисто выдохнул, выделяя каждое из трёх последних предложений, а потом и вовсе совсем сдавленно продолжил, точно подбираясь к самой неприятной части: — Егор, ну ты его знаешь… — Миша прервался, а потом рубанул громче всего ранее озвученного: — Не выжил, — и отвернулся снова к окну. Нигровская же ощутила, как ещё сильнее напрягся его трицепс... Подоконник тихо скрипнул. А затем тишина обрушилась вместе с осознанием слов.

Это звучало жутко и больно. Пусть и совсем недолго она знала Федорова (зато Мишка с Князем — долго!), но успела немножко к нему проникнуться… И помог он им крепко с Андреем… Жалко парня — он ведь ещё моложе своих лет смотрелся. Простой и непосредственный. Вот ведь привела его нелёгкая в тот же клуб к своим бывшим работодателям... Снежный шар, в котором застряла Агата, ощутимо тряхнуло, но пока тот держался... И она вместе с ним. Только надолго ли? Ведь Горшенёв ещё не закончил свой воистину страшный доклад.

— Лёшка, Яшка в реанимации, — глухо произнёс, не пришлось снова просить продолжать: Мишка с явным усилием, но продолжил сам, правда, сделав паузу, чтоб отлепиться от подоконника и снова глянуть на неё угольно-чёрным взглядом: — Вахтанг говорит, всё плохо. Очень, — на этот раз он не отвернулся, продолжал смотреть. В темноте расширенных зрачков застыли и слёзы. Поэтому Нигровская аккуратно отцепилась, начиная вместо своей бульдожьей хватки осторожно поглаживать по плечу.

— Когда ты едешь? — продолжая делать то немногое, что ещё могла (а Горшок не убегал от её прикосновений, всё стоял... Только теперь низко опустив голову), спросила Агата. Другое и не предполагалось — Миша явно должен был и собирался, как сам же и упомянул, в Москву.

— Лечу, — поправил тот, заставляя оцепенеть. — Менеджер не нашла билетов... Зато Алла, — он горько улыбнулся, приподнимая голову — глаза блестели сильнее. — Потрясающая женщина, но мне стоит поторопиться, вылет через два часа... — почти спокойно проговорил, будто речь шла о чём-то плёвом, а не о том виде транспорта, которым только что разбились его брат и друзья. — Родителям взяли на другой рейс — отец как раз отпоит маму успокоительными. Хоть немного, — Мишка снова помрачнел.

Агата же снова вцепилась ему в плечо — иррациональный страх проник в душу:

— Может, лучше на поезде, Миш? — не могла не предложить. Хотя и знала точно, что тот уже твёрдо решил и настоит на своём.

Как и ожидалось, Горшенёв лишь устало помотал лохматой головой:

— Нет, времени много потеряю… А его и вовсе может не быть, — болезненно кривясь, сообщил он, а после скороговоркой впечатал совсем уж дикое: — А если и *бнусь — карма, знать, такая. Понимаешь, да? — теперь уже он стиснул её запястье, заставляя смотреть в свои покрасневшие, опухшие глаза.

— Миш… — Агата растерянно на него уставилась, запнулась, не зная, что тут можно вообще сказать. — Ты не…

— Не говори, что не виноват, — резко оборвал тот её. — Не лги нам обоим. Это я должен был там быть. Не надо, Агатик, — он с тяжёлым вздохом отпустил её запястье, но не отвёл совершенно больного взгляда, глухо повторив: — В реанимации сейчас должен быть я, не Лёха... Ему дома надо быть! К своему концерту готовиться! С женой и сыном быть, понимаешь, да! — он резко отошёл и пнул попавшийся ему на пути мяч... Тот пролетел через открытую дверь и едва не задел всё такого же, застывшего памятником Андрея... Князев не дёрнул и бровью. Кажется, это совсем добило Горшка... Он глухо зарычал и обессилено сполз по стенке на пол.

А она стояла и смотрела на это. Всё такая же бесполезная.

Надо было сделать... Сказать хоть что-то, но, увы, Нигровская молчала, одновременно испытывая и чувство острой жалости, и страх — теперь уже не только за физическое здоровье Мишки. Ей ли не знать, как чувство вины может пожирать изнутри? Поэтому лишь присела тихонько рядом, слегка касаясь своим плечом.

Нет... Это лучшее, что она может в данный момент. Да и не время сейчас для разговоров в стиле «не выдумывай» и «ты не виноват, это судьба — с*ка!» — лучше просто молча поддержать... Может, самые страшные прогнозы не сбудутся, и они выплывут, не потеряв больше никого? И ведь мало не потерять... Вот Андрей-то... Взгляд мазнул за дверной проём. Вроде с ними. И в то же время... Нет, пока задача минимум, чтоб выкарабкались парни.

А пока Агата медленно-медленно заставляла себя двигаться. И даже что-то у неё получалось. Например, она скормила Мишке его порцию таблеток, беззастенчиво вывернув таблетницу, которую тот в последнее время таскал в кожанке (увидит кто — охренеет, но её гордость временами брала). И такси сама вызвала.

Вот и вся эта нехитрая деятельность (Горшок кормлению таблетками не сопротивлялся, как и её замечанию, что натощак это не пьют — механически разжевал то, что она его в руки сунула... Чем ещё больше напомнил Князева и напугал до чёртиков! Что вот умрёт Лёша, и тогда окажутся эти двое соседями в каком-нибудь специнтернате!) позволяла откладывать мысли страшные куда-то на самый краешек сознания.... Но уже после того, как махом сорвавшийся на её короткое «такси тут» Мишка аккуратно прикрыл дверь и вышел из квартиры...

Когда Агата, стоя у окна в спальне, проследила, как тот садится в машину и та быстро удаляется из виду — вот тогда-то тишина квартиры вдруг снова до ужаса напомнила склеп.

Теперь здесь лишь она... Ну и необыкновенно тихий даже для себя нынешнего Андрей. И не будет ли завтра только хуже — неизвестно. Жаль, что не хочется дёргать дочь... Без неё тут совсем невыносимо. Некоторые мысли слишком громкие, а отгоняемые ранее страхи только что получили такое усиление, о которое трудно не споткнуться.

Машина уже давно уехала, а Агата всё стояла и стояла, смотрела и смотрела на улицу, не замечая ни того, что именно видит, ни того, что молча плачет.

* * *

Выплывать из тумана, чтоб тут же споткнуться и втайне желать заблудиться средь далёких миров снова — ну это такое себе. А вот Князь сейчас именно это и испытывал. Вся эта открывшаяся ему картина — как удар под дых. Хотелось снова спрятаться, но в то же время, наверное, именно такой вид жены — скорбно-горюющий — придал сил.

Не должна она такой быть, поникшей и усталой, прислонившейся головой к стеклу, словно надеясь остудить горящие мысли (летом-то! Если Шут не обманул, сейчас девятнадцатое июля — или если он сам не обманулся, как обманывался все эти месяцы. Наверняка очень долгие для Агаты. И Горшка — да... Лохматика здесь тоже потрепало) или просто не имея сил оторваться от него.

Андрей тихо поднялся, почему-то стараясь не шуметь. Квартира вообще напоминала какой-то... склеп, да! Только очень-очень тихое дыхание Агаты да часы шли. И всё. Больше ничего, точно вымерли все звуки.

Невольно оглядывается в поисках Мишки — ведь видел же его в этом зеркале здесь, в квартире, однако в спальне его нет, более того, уж его сопящее дыхание Князь и из другой комнаты распознал бы! Да и понимает, что тот, скорее всего, поехал туда, на место катастрофы. Возможно, и не поехал, а... полетел, бл*дь.

Впрочем, сейчас его больше волнует Агата. Она тут, рядом, а с лохматиком всё безумно сложно, да и не в том Горшок сейчас состоянии, чтоб чинить... То, что между ними лопнуло. Да, не сейчас. И он очень сильное надеется, что это «не сейчас» наступит. Что Шут не соврал, что его собственные глаза не обманули, и Мишка и впрямь выглядит лучше, ведёт себя разумнее, и вообще, оттянут от той роковой черты девятнадцатого июля. Понятно, что события его подкосят. Но Андрей же вернулся. И он будет бороться! Снова — после всех истоптанных дорог, после того, что видел в пещере — чувствовал: сдаться не может.

Ну а сейчас... Жена, да. Та, что осталась рядом, хотя уже и не обязана была, которая весь предыдущий год пыталась достучаться, била в колокола, но он не захотел услышать... И вот к чему это всё привело. Даже в сумраке хорошо заметны глубокие тени, залёгшие у Нигровской под глазами. Она вымотана и потеряна. Безумно хочется обнять, успокоить, сказать, что всё будет хорошо. Что они всё решат… Хочется защитить.

На ватных ногах подходит ближе, обнимает за вздрогнувшие в испуге плечи. Нет, Князев не дурак. Понимает, что так и до кондрашки можно довести, но... Во-первых, желание чрезмерно сильное, а во-вторых, ему нужно убедиться в реальности этого места, заземлиться... В-третьих, связки окончательно сказали ариведерчи, поэтому стиснуть жену за плечи — это единственное, чем он может ясно выразить свои чувства. И да, искренне надеется, что та всё ещё крепкая и сможет выдюжить этот невольный испуг...

Агата резко оборачивается, насколько позволяют его неожиданно цепкие даже в этом ослабленном состоянии руки. Потому что выпустить сейчас её — такую живую и даже горячую — совершенно не во власти Андрея... Но жена всегда была ловкой и юркой: и вот он глядит в её вытянувшееся бледное, будто увидела призрака, лицо.

В странно блестящих родных (в самом деле! Это потрясающее чувство узнавания! Пусть это мир-2, но всё равно... Он дома, теперь уже уверен в этом) глазах страх, перемешанный с удивлением. Впрочем, эти чувства быстро озаряются вспышкой надежды и... Да, наконец-то! Проклюнувшейся радостью, когда понимает, кто её обнимает и прижимает к себе.

Нигровская на одном выдохе произносит что-то сиплым шепотом, и он лишь интуитивно догадывается, что именно — его имя. Будто переспрашивает, пытаясь поверить в реальность происходящего. Хорошее дело... Он бы тоже хотел. И, кажется, сейчас почти получилось это... От неё и касания к ней, такой знакомой всеми изгибами и вообще... Неожиданно обрушивается простое: как он скучал по ней, бл*дь. Не только эти полгода, но и весь двенадцатый... Будто одна важная часть его существа если не встала на место, то отныне была на правильном пути.

Андрей пытается что-то сказать, подтвердить, что действительно рядом — бесполезно: проблемы со связками, пока он блуждал в лабиринтах, не только не решились сами собой, ещё и ухудшились. Один нечленораздельный хрип. Только и может продолжать цепляться за неё, убеждая тем самых их обоих — смотри: и тактильной, и зрительной галлюцинации сразу быть не может... Ну редко! Да блин! Он запутался... Этого всего мало им обоим... Мало!

В комнате, несмотря на летний вроде бы вечер, а может, ночь — чувство времени пока не появилось, однако за окном сумеречно, точно не белый день, холодно. Или это просто ему холодно. Причём давно. Будто и в самом деле блуждал в лабиринтах ледяного дворца... Или кто-то засадил ему в сердце осколок льда.

Впрочем, Агату тоже слегка трясёт, она больше не может ничего из себя выдавить, лишь часто-часто моргает... Кажется, стремясь избавиться от накатившей влаги, что застыла в ресницах, точно маленькая льдинка... Плохая... Плохая метафора!

Стремясь согреть и себя, и её, прижимается ещё ближе, носом уткнувшись в шею, вдыхая знакомый лёгкий аромат. Уж запах своей женщины он не забудет никогда. Как и ощущение от тонкой кожи и неистового биения жилки под ней... Тёплая... Живая. Настоящая!

Хоть сказать и не может, но действиями стремится показать: я рядом, я вернулся. Руки точно приклеились к её спине, но вот башка... Сегодня она не такая дурная. Сначала легонько целует шею. Нигровская вздрагивает, но потом расслабляется, он чувствует это, она у него в руках... Потом перебирается к чувствительному ушку — клюёт ласково уже и его.

Только тогда отмирает уже и Агата, причём перенимает инициативу, заставляя его остановиться, медленно дыша ей в ухо... Пока та быстро-быстро, судорожными и рваными, но вместе с тем нежными и осторожными движениями гладит его по голове, спине, плачет и смеётся одновременно. Это странно, местами жутко, но вместе с тем так правильно и приятно, что Андрея просто затапливает от ощущения невозможного счастья.

Жена, словно не может остановиться, одержимо повторяя эти действия... Особенно его пугает смех. Тот словно треснутый. Поэтому в какой-то момент Князев не выдерживает и обрывает тот, касаясь уже её губ... Поцелуй выходит смазанным. Они оба не в том состоянии, но Агата утихомиривается... Замирает и расслабляется в его руках...

На какое-то время нависшие над ними столпища проблем отступают, прячась до поры. Пока они оба рядом, пока Нигровская не спешит выпутываться из объятий и что-то делать, спрашивать уже письменным методом, что-то выяснять и решать все назревшие нелёгкие вопросы. Важно иное. Сейчас и здесь они снова вместе, и пока это самое главное. Они справятся, как бы ни было нелегко.

Андрей очень хочет в это верить, а ещё он не хочет, чтоб это мгновение кончалось... Ах, если бы можно было закапсулировать вечность! Впрочем, Князь уверен: может быть лучше. И Агата без слёз. И вообще, счастливее... И Мишка... Сердце болезненно сжимается. Какова финальная цена? Почему Шут промолчал?!