Игра в сапёра

Отражаются волны

В чистых глазах,

Губы безмолвны,

Полночь на часах.

Ты боишься проснуться –

Вдруг это сон,

Но не вернуться –

Путь твой завершён!

Там, где вода…

Видишь ты в последний раз

Серый Мир реалий,

Но грустить о нём сейчас

Будешь ты едва ли, -

Ведь Страна Забвения

Шлёт тебе видения.

Эпидемия - Страна Забвения

Агата до сих считала себя вполне сильной женщиной. Да, ей и раньше, до несчастья с Андреем, периодически требовалась помощь специалиста, но разве это не говорит о внутренней силе?! Не у каждого хватит духу признать, что тебе нужна помощь психолога! К сожалению, у кого-то сложности возникали и с начальным этапом выдачи кредита доверия, необходимого для поддержки близкими. Приводило всё это, как помним, к печальным последствиям. Поэтому, по сравнению с опять же многими, Нигровская справлялась. Знала своих демонов в лицо, училась с ними договариваться и жить. Может, она и была драконом, но справлялась, училась не обжигать колким пламенем и себя, и окружающих. И не беда, что иногда приходилось вытаскивать себя за волосы из болота в прямом смысле. Всё-таки жизнь, несмотря на регулярно сыплющееся из неё дерьмо, — прекрасная штука. И наслаждаться ей, не испытывая при этом никакой неловкости, тоже искусство. Высокое причём. Зря гедонистов осуждают... Те в каком-то смысле продвинутые профи, у которых не грех кое-чему и поучиться. Это умение, как и отключение загонов, — это то, к чему стоило стремиться. И ведь у Агаты всё ползло в гору, хотелось бы верить, что не на скалу, с которой всё и *жнется, а именно что о лестнице успеха речь. Потому что с тех пор, как рядом уверенно и надёжно встал Князев, с этих самых пор она словно крылья обрела. И да, болото уже не засасывало её, как раньше. Агата знала, что в случае чего её вытащат за шкирку, отряхнут и поставят сушиться на солнышке. Именно на солнышке! Потому что сам Андрей — оно и есть... Был. Солнышко не лесное, а Купчинское... И да, не только согревал, давая мечущейся душе какую-то уверенность, веру в то, что за падением будет подъём, но и заряжал, раздаривал энергию, словно батарейка или — вот снова ползёт это слово, прилипчивое такое, м-м... Но как быть если так и ощущалось?! Поэтому да — солнышко такое, человеческое. Не только с вышины своей греет, но и светом внутренним разгоняет нависающую порой клыкастую тьму, что ползёт упрямо из недр сознания и внешних рвущих факторов. С ним легче дышалось, легче по утрам вставалось... Да даже любая дичь творилась легче с этим окрыляющим знанием — тебя поддержат. Потому что не боятся трудностей. Потому что сил хватит. Потому что не привыкать... Он был именно таким, но вот Агата оказалась пугающе слепа. Забыла, пользуясь всем этим, что порой и самым сильным нужна помощь. Не смогла заметить, а потом и поверить, что это всё взаправду. А когда опомнилась — было уже поздно. Сильные большие деревья ломаются долго, одними из последних, но хруст от этого слышен далеко за пределами леса. Именно поэтому осиновым колом застывшее в груди чувство вины очень крепко ввинтилось и, казалось, с каждым днём становилось всё шире и тяжелее. Андрей был поддержкой, даже когда самому хреново приходилось, Агата хорошо это понимает. Количество их счастливых, ничем не замаранных, неомрачённых лет было ничтожно мало. Восьмой, девятый пролетели между двумя городами, а порой и вообще самыми разными точками страны... Потом что-то произошло между Князем и Горшком — она это почувствовала не сразу: он умело гасил это в себе, улыбался шутил, всё также оставался опорой. Не только для неё, но и для Мишки. А сам, как потом выяснилось, назвал тур Театра демона адом. Быстрая беременность. И собственное мечущееся настроение. Пожалуй, на таких качелях, как тогда, Агата ещё не качалась. Наверное, единственный период, когда её потребность в нём была всеобъемлющей, отключающей разум и вообще... Хотелось поймать, зарыться в него и не расцепляться. Совсем... Но вышло всё совсем не так. У него обязательства, у него Мишка, да много чего ещё. Приходилось делиться. Хотя дракон внутри Нигровской рвал, метал и требовал Князятинки. Ну или хотя б штукатурки с потолка — та вкусная оказалась... Но вот всё равно хоть и раздирали они его с Мишкой в те времена на части, но тот старался по мере сил. И у неё, у Агаты, точно поспевал — как сейчас оценку даёт, ага. А она… Она тоже думала, когда пздц форменный начался, что поддерживает, но, как оказалось, поддержка её пределы имела. Более того, возможно и со знаком минус. Не только не вынудила действовать, как Агата думала тогда, во благо, так ещё и выбила, кажется, в тот день какую-то часть почвы у него из-под ног. И не думать про это нельзя. Как и забыть невозможно. Может быть, если бы не ушла тогда с Алиской, в конце 11-го — удалось бы всего этого избежать. Не было бы сейчас рядом с ней то ли погасшего, то ли безнадёжно далёкого — не докричишься, и свет его не согреет, солнца... Мысли эти, безрадостные, прокручивались постоянно, как заевшая запись, в голове, начиная с того момента, как звонок Вахтанга разбудил её в новогоднюю ночь... а новости, скомкано переданные ей, заставили почти моментально собраться и, оставив не так давно, как оказалось, заснувшую дочь на маму, рвануть в заснеженную Москву. Агата не знала, как ещё держалась после всего этого. Наверное, причин несколько, и все они весомые. Причина номер один: Алиска — ей нужна мама настолько адекватная, насколько это возможно, раз уж папка... болеет. Причина номер два: собственные моральные принципы требовали сделать всё возможное и нет, чтоб вернуть Андрея, запустить или приблизить своё солнце, исправить ошибку. Причина номер три: у неё тоже было имя и фамилия, но в отличие от первых двух начиналось оно не на А... Хотя и любило покричать об Анархии. Миша стал тем, кто не давал опустить руки. О дивный, новый мир... Балансирующий от глухого отчаяния и непонимания заснеженной, завьюженной новогодней ночи, где горели не только миллионы зажжённых огней, но и где ясно корчилась в огне её душа... До робкой надежды, что вот сейчас, наконец-то, всё наладится. Князев по-хозяйски войдёт в эти двери, подвинет её с его стороны кровати (дурная привычка, что образовалась с зимы, когда было особенно тяжело), да и захрапит рядом как ни в чем не бывало... Но чуда не случилось, зато после ужасного начала года, а также почти одномоментно обрушившейся утечке в СМИ, после первого большого взрыва издевательски медленно потекли долгие и мучительные месяцы ожидания... Тогда Агату злило бессилие: казалось бы, отдайте ей сейчас Андрея — она будет счастлива возможности хоть что-то сделать, сумеет докричаться, тот сбросит морок, как только увидит, услышит, как она страдает, что черный дракон безбожно раззявил свою пасть и вот-вот схомячит и её, бестолковую, и тех, кто рядом... Но чувство это пройдёт. Подменится другим — ни с чем не сравнимым привкусом пепла от постепенно разрушающейся надежды, чьё разложение подпитывается водоворотом тянущихся медленно-медленно дней. Дней, каждый из которых постепенно убивал веру и заставлял кожу зудеть от постоянного осознания, что это она виновата... Это было страшное время, потонувшее почти целиком в бесконечных, казалось, ночах без сна, когда окружавшая тьма, не встречая больше отпора на своём пути, грозилась вползти в самую душу, проникнуть в потаенные уголки и вынести из них всё... Спасали по-прежнему лишь три причины, но это не значит, что стояла Агата ровно и сильно... Нет, её шатало, как алкоголика в припадке. Но она ползла и шла дальше, как тот идёт к своей заветной цели получения бутылки... Аллюзия кошмар, но так и было. Тяжело — да, словами не выразишь. Она даже с психологом своим бывало просто молчала, не зная, что и сказать. Эта тяжесть, казалось, удавкой вокруг шеи обвивалась, а к другому концу камень был приспособлен... Вот и тянет, и тянет ко дну, не даёт вдохнуть... Ну никак! А вдыхать надо. Раз за разом. Теперь, когда настала пора быть по-настоящему сильной, Агата уже не была в этой самой силе так уж уверена. Та ускользала как песок сквозь пальцы, находя щели и просачиваясь... Казалось, будто она сито полное воды, и вот та из неё и вырывается неотвратимо — капля за каплей... Также и с силами — вроде, и причин держаться хватает и все важны, вроде, и психолог хороший, толковый — с ним многое прошли... Вроде, и мама рядом и никак не зудит под уши, что надо разводиться и спасаться самой с ребёнком... А всё равно хоть вой. Чувство вины подгребает под собой, лишая воли и потуг к всплытию... Если б не Мишка — сдалась бы, наверное, уже давно. А ведь у того булыжник, примотанный к шее, побольше её будет — рыбак рыбака... Также и с ними вышло. Нигровская ясно видела этот камень, почти валун, который тот за собой таскал... А ведь продолжал верить и бороться. И приправа к этой вере была горькая, если не сказать, что ещё и совсем-совсем солёная. Но она стала его стержнем, что неожиданно ярко проявился в эти чёрные дни. Лик луны тоже не заметен при свете дня. Как и любых других светил и небесных тел, чья физика так сложна, что парить мозг ещё и этим, несомненно, сейчас было бы не к месту. Мишка верил, и клал на этот алтарь всё, что у него было, отдавался, как умел только он всецело... Глядя и чувствуя это, верила и она. Вот и выходило, что они вдвоём оказалась посреди всего этого бешеного водоворота... Похожие и не похожие одновременно, с жирными тараканами, но тем не менее живущие и продолжающие грести со всем этим к выходу, спасению из водоворота — они оказались, как два маленьких осколочка некогда цельного и прекрасного зеркала реальности, затеряны, заброшены в череду бесконечно серых дней... где и цеплялись отчаянно друг за друга — так верить и быть сильными было немного легче. Зная, что не один. И ей же в самом деле казалось, что будь Андрей дома, в безопасности — точно было бы легче. Хотя ясно как день, что, когда тот был дома, она ничего сделать не могла. Ни заставить лечиться, ни хотя бы есть. Оттого, собственно, и доверились, бл*дь, профессионалам... Ну уж нет, нельзя было. Уж после моста припёрли бы того к стенке, заставили б всё выложить, что в этой чудной головушке творится... Вывалить, так сказать! Нигровская вздрогнула. Заставить... Сама не заметила, а рассуждает, наверняка, как и психиатры. Те тоже заставили. Как-то переломали, что он теперь послушная кукла. И они тоже с Мишкой имели все шансы доломать... Но история совершенно не знает сослагательного наклонения. Поэтому, когда их не пускали, когда месяцами они не знали толком что и как, когда доверие к врачам обрушилось со скоростью провала в стене при сносе, тогда-то и пришла мысль, что скорее бы отдали уже хоть какого! Увидеть, забрать, заботиться, потому что иначе уже невозможно. Чувство, что все они предали Андрея и не единожды, да ещё, напоследок, безропотно оставив его в этом страшном месте, только усугублялось с каждой неделей. Да уж на таком-то фоне верилось, что сам факт того, что перед глазами её любимый человек, рядом, живой и тёплый, а не растворившийся в морозной дымке той зимы — это должно было помочь, да. Так что Агата отчаянно цеплялась за эту мысль, проговаривая про себя, что прятать Андрея вечно в Кащенко не смогут. Скоро и адвокаты подсуетятся — да... Но всё разрешилось быстрее, чем можно было подумать. Она, да, цеплялась, холила и лелеяла эту мысль, но ровно до той поры, пока и в самом деле им (воистину, чудо!) не разрешили-таки Андрея забрать. Точнее, какие-то надежды сохранялись и сейчас, даже спустя почти полгода с... инцидента на мосту, да, что там, уже больше — промелькнуло ужасным хороводом, но… Впервые после всех этих месяцев неизвестности взглянув в лицо Андрею, Нигровская сразу очень чётко поняла, что и про эту ложную надежду (из разряда — здоровый, ну почти, залечивали, специально не пуская, гады! Ну ничего — сейчас вызволим и всё постепенно наладится) стоило бы забыть, желательно в самом начале — не было бы сейчас так нестерпимо больно. Потому что уже тогда можно было понять без всякой фальши и вертлявых слов психиатра: легче — не будет. Более того, хорошо, если останется на прежнем уровне, а не станет хуже. А ведь так и случилось. Пока длилось их — громко сказано, но всё же — путешествие из Москвы в Петербург (а сколько таких было в годах 2008-9?!), ей удавалось себя хоть как то этим успокаивать, ну вот как-то так. Рядом, да. Можно рукой коснуться да пригладить выбившуюся длинную прядь, попутно подмечая фронт работ... Не обстригли, но и не расчесывали нормально. Потом будет чем заняться. Мысль эта неприятно корябает — ведь заниматься будет Агата, а не сам Князев вырвет расчёску, чихнёт от раздражающего запаха средств и пойдет на фиг бриться, ибо так легче... Ничего этого не будет — проносится уже тогда. Но, да — он в безопасности. «От всех в безопасности», — мрачно добавляло что-то в глубине души. Впрочем, очень легко было пойти на поводу у манящей слабости и представить, что они просто из тура возвращаются. На машине. Да. Вот же Мишка сидит, к нему привалился и дрыхнет, лишь изредка просыпаясь, Андрей… Устал, бедолага. Тяжелый тур выдался — а тот ещё и оформление новое успел отгрохать, видео на большой экран выпустил... Вот теперь и пускает слюни на друга. Агата тогда позволила себе немного поблаженствовать в этой выдуманной реальности, старательно отгоняя от себя мысли о пугающей действительности, где в лице у Князева не читалось вообще эмоций, а сонливость эта была неестественной — не усталостью вызвана, а сильными антидепрессантами. Где плакать хочется от надвигающейся безысходности и что-то тоненько дрожит в душе, угрожая порваться. Натяжение нитей внутри, казалось, можно было пощупать. Так те ещё и слиплись в тугой комок — не давали вдохнуть. Андрей так и спит почти всю дорогу. Может это и благо. Пока Нигровская не берётся сказать наверняка, что хуже — эта видимость нормальности или эта пугающая сонливость. Кое-как они будят его уже прибыв домой. Так же кое-как доводят до квартиры, понимая, что на неизвестное время двери захлопнутся и прежде родной дом, наполненный светом и теплом, станет новой палатой или своего рода камерой, наверное... Потому что если чудо не произойдёт и он не очнётся, стряхнув сон, им не хватит смелости вывести Княже на прогулку в этот ну очень неприветливый в последнее время мир. Слишком уж много раз тот показывал им дулю в этот год. Так что и ведут-то, мысленно надеясь, что никто не щелкнет на фото... Саша Леонтьев, согласившийся их водителем поработать, помощь свою предлагает было с доставкой ценного груза на этаж... Да Мишка зыркает на него странно и сумрачно как-то, скомканно благодарит, но от дальнейшей помощи отказывается. Отпускает Ренегата с миром — родню питерскую навестить, тот же теперь птица московская, м-да. И хотя Агата понимает Горшенёва, его мотивы (а тот вцепился в Андрея и тянет за собой с отчаянием утопающего, стиснувшего спасательный круг) — слишком больно от всех этих действий, меньше людей — меньше эмоций, но и чувство вины тоже испытывает. Отрадно, конечно, что её, сузившееся до одной точки за эту поездку сознание на подобное вообще способно... Ну а чё, блин?! Сашка Леонтьев может и вызывал какие-то вопросы по первости, но за эти месяцы свою надёжность уже доказал. А тут вышло, что сперва она вспылила, узнав, кто их подбросит, теперь вот Мишка прошипел резковато, чтоб ехал к себе отдыхать... А это всё ж, надо понимать, что человек, пусть и друг, вроде бы, и коллега по группе, но всё равно: это не делает его обязанным! Ведь тот добровольно до фига времени потратил, чтоб Андрея с комфортом в Питер доставить, а они сейчас чуть ли не прогоняют его завуалированно. Хотя и по сравнению с тяжестью основной вины, что сейчас не втыкается носом в собственные ботинки только потому, что его Мишка держит, эта — песчинка, однако и она вносит свою лепту в раздрай в душе. Но сейчас главное — Андрей, на этом и пытается сосредоточиться. Потом с Сашкой утрясут, если что... Тот, вроде, и так понимает, что почём — быстро растворяется, метнув напоследок жалостливый взгляд на Князева. Вообще, хорошо, что в пункт назначения (в голове вертится — пункт содержания, хотя пункт назначения тоже навевает жутенькие ассоциации, типа, смерть хрен обманешь — можно какое-то время побегать, но та всё равно выиграет эти салочки) они прибывают глубокой ночью, а может вернее сказать — ранним утром: хоть соседей в подъезде не встретят. Будний день, повода возвращаться в ночи домой — нет. В квартире их встречает только мама — Элисон, понятное дело, спит. Было б страшнее, не оправдайся это и раскапризничайся её малютка столь не вовремя... Нигровская не выдержала бы настолько скорого столкновения. Она и сама-то ещё ничего толком не уложила в голове, что уж говорить о донесении информации до домашних. И хотя мама у неё хорошая, видно даже, что искренне волнуется за своего зятя, переживает, но явный ужас, отразившийся на её лице при виде Андрея, совсем уж завалившегося на Мишку (и всё-таки, захочешь — не соврёшь себе, что это он так надрался просто — увы, это заметно!) ещё больше раздирает на части остатки надежды. «Лучше бы не встречала, а спала бы!» — с неожиданным раздражением думает Агата, правда, практически сразу же устыдясь своих мыслей. Всё равно утро бы настало и пришлось бы точно также смотреть неудобной правде в глаза. Да и мама ничего не говорит, молча помогает, отодвигая с пути следования процессии обувь, игрушки — всё, что хоть как-то может помешать продвижению, за то ей и спасибо. Агата и сама бы, наверное, угодила в одну из "ловушек". В голове всё настолько плывёт, что она не сразу понимает, что под ногами крутится и повизгивает не желавшая никак отгоняться Рина, сразу же признавшая хозяина. В глазах пёски явно отражается непонимание — почему её человек даже не смотрит на неё, после всех этих долгих — а для собаки, возможно, вечностью показавшихся — месяцев разлуки, не говоря уже о том, чтоб погладить… Собачке не объяснить, ничего не объяснить. Нигровская вздыхает, чувствуя, как уплотняется ком в горле, потому берёт пёсика решительно на руки, легонько поглаживает и запирает пока в ванной. Отчего-то очень страшно, что та либо разбудит Алиску, либо Князев о неё запнётся... Потом отпустит. Вообще, дальше надо бы на кухню, ведь Агата планировала сначала Андрея подкормить, ну, хоть чтоб перекусил немного. По крайней мере это выглядело как план, пока ехали. Накормить в первую очередь, переодеть, спать уложить — во вторую... Да, на дворе едва светает, есть в это время, наверное, неполезно, но ей откровенно всё равно. Это почти нервное и исходит из последнего запомнившегося ей совместного прошлого. Перед глазами всплывают все те разы, когда она хитростями (а порой и откровенным шантажом, блин!) пыталась впихнуть в Князева хоть какую-то еду, а также его добольничное состояние прозрачного полускелета. И это триггерит основательно — вряд ли она сможет когда-то это вообще забыть. Как и увиденное, пусть и на видео, происходящее на мосту! Теперь точно будет параноить с замками на окнах и с едой. А то, что Андрея немного откормили в больничке (не думать, не думать, как именно!), ничуть не помогает с этим справляться. Ну, откормили... Здесь вам не тут — может заупрямиться и что тогда? Возвращать его в Кащенко, бл*дь?! Хотя слабо верится, что эта податливая кукла способна на такое... Скорее уж включит тотальный игнор тарелки, что, впрочем, одно и тоже. Почти. Результат один. Однако, уже поднявшись в квартиру, понимает, что в таком состоянии Андрей вряд ли вообще поест хоть как-то. Слишком уж заторможен. Эту мысль подтверждает и Мишка, хмуро замечая: — Агатик, он же лицом в тарелке заснёт, или подавится, чего доброго… Пусть проспится! — завершает тот, вроде как, с надеждой, что вот настанет уже нормальное человеческое, а не только у самых жаворонистых жаворонков утро, тогда-то, может, всё если и не наладится, то не будет таким вот паршивым. От последнего предположения все присутствующие синхронно вздрагивают. Слишком уж реальной и ужасной кажется эта мысль. Никто ему, конечно, не даст захлебнуться супом или пюре каким, но сам факт такого купания... Ужасен! Поколебавшись, решили просто уложить спать — ну, вот проснётся чуток (если это вообще возможно, да! Или так и будет ленивцем ползать, а?!), тогда и накормят. Агата мысленно еще раз повторяет заметку в голове — первым делом завтра же, точнее, сегодня уже у психиатра просить назначить другие таблетки, где нет такой зверской побочки, если это, конечно, возможно при состоянии Андрея — пока ведёт мужа в спальню. Можно было бы уложить и в кабинете, например, но Нигровская просто боится отпустить далеко от себя Андрея. Боится не уследить даже за таким — сонным, квёлым… Мало ли, вдруг это усыпление их бдительности, а сам лишь ждал все эти месяцы шанса свести счёты с жизнью. Притворялся покруче Цоя, блин... Вероятность этого настолько крохотная, что её можно и не брать в расчёт, но Агата не может. Страшно, слишком страшно. Поэтому спать будут вместе. Правда, такое вот неправильное «вместе» бьёт ещё больнее. И снова ложная реальность захлёстывает, пока она смотрит, как Князев спокойно спит в постели. До этого Нигровская испытала, оказывается, не все оттенки боли, раздевая и воочию убеждаясь, что психиатры не врали. Отметины на руках, раскинувшиеся от кистей и до самых плеч, реальны. Какие-то из них ещё не достаточно поблекли — видимо, самые глубокие... Они выделялись припухшими розоватыми росчерками. Те все, как один, ну почти, характеризовались своей укороченностью — можно было представить, как, заперевшись в ванной, тот наносит их один за другим прикосновениями острого лезвия к нежной коже и надавливаниями, затем, отнимая, повторяет... Небольшие штришочки, где-то и точки — такая вот своеобразная азбука Морзе, которую и знать не надо, чтоб понять призыв о помощи и глухое отчаяние. Боль душевная никак не желала притупляться. Всё это... Агату повело от осознания, что и насчёт остального не лгали... Не фотошоп, не чужие фото. Какой же эта мука должна была достигать силы, чтоб такой человек, как Андрей испещрил все руки, потом переключился на живот, на бёдра — на всё до чего мог дотянуться, потому что "живых" мест не хватало... Даже где-то на руках штрихи шли внахлёст, точно крестики-нолики... Это всё было ужасно. И наверняка смотрелось ещё страшнее на похудевшем теле. Сейчас же Княже немного округлился, но и это не спасало. Увы. Шрамы можно было прикрыть пижамой. Самого Андрея удобно устроить на его законной половине, подоткнув одеялко. Можно. Но как приглушить сучащее и почти кричавшее внутри существо?! Неправильность, она резала, приподнимаясь из-под маски обыденности... Проявлялась в тонких штришках. Муж так не скукоживался в защитной позе. Только не в собственной постели. И у него не было слежавшейся гривы волосы. — Словно он из тура вернулся, да? — мама приобнимает её за плечи и тихонько поглаживает, понимая внутренним чутьём, какие мысли крутятся. — Родная, дома и стены помогают, будет лучше, я уверена, — шепчет, пытаясь прогнать с её лица застывшее, видимо, там глубоко несчастное выражение. Мама тоже молодец: старается ради неё быть оптимисткой. Напомнив себе о необходимости держаться и о том, что это однозначно лучше неизвестности и чужих равнодушных людей, Нигровская с трудом находит силы растянуть губы в улыбке, кивнуть, да и заняться необходимыми делами. Проводить, например, Мишку домой. Тот так и крутился рядом — тоже, кажется, испытав болезненный спазм при виде всех этих отметок, которыми Андрей себя испещрил, пока варился в плену собственного разума. Проводила, ага, хотя, честно говоря, предлагает ему остаться — вот как раз в кабинете же есть местечко свободное… Но Горшок, тоже замявшись, говорит, что ему, наверное, лучше пойти. И Агата понимает — они сейчас слишком сильно резонируют похожими эмоциями, не помогая, а лишь усиливая тяжесть. Порознь, возможно, придут в какое-никакое, но равновесие. Мишка уходит-таки, но обещает вернуться ближе к обеду (Нигровская почему-то думает, что обещанное время будет часов в 10 утра, и не удивится, если тот до квартиры своей так и не доедет — промается, прогуливаясь в парке и у карьера). Сама же Агата сначала заходит к дочери, смотрит некоторое время, как елозит по подушке эта лохматая головёночка, попутно ломая собственную, опухшую и, кажется, совсем отупевшую голову, как завтра будет объяснять малышке, что происходит с её папой. И не находит ответа, лишь делает себе хуже. Хотя куда б там... Ага, есть слои и у дна. Увы. К себе в спальню она заходит на цыпочках — почему-то шуметь страшно. А собственные, вполне обычные шаги кажутся слишком громкими, как будто в стальных башмаках идёт и громыхает. Вот-вот перебудит всю квартиру... И в особенности — Князя, который негромко сопел, нахмурившись, в подушку. Странно, но вот в особенно глубоких фазах сна у того, очевидно, проскальзывают эмоции. Те, коих он начисто лишен в период "бодрствования". Казалось бы, обычное дело лечь под бочок к возвращенному, наконец, мужу. Но, видимо, всё увиденное и прочувствованное сегодня дают нехилую отдачу: рядом с тёплым Андреем (правда, Нигровская проверила — как мышка легонько ткнулась носом в щёку) в постели ощущает холод и одиночество. Может, так и есть — говорил же врач, что мысленно Андрей вообще не здесь. А где? Да кто его знает… Как и никто не знает, вернётся ли к ним обратно. Безнадёга. Засыпает Агата, утыкаясь лицом в мокрую от слёз подушку. Какая разница — сильный, слабый… Слёзы и горе уравнивают всех. Всё только усугубляет тот факт, что, будь Князев хоть немножечко в сознании, эти рыдания ночные незамеченными бы не остались. Её давно бы развернула к себе сильная лапа, потом прижала, утёрла всё это, и лишь затем, позволив посопеть ещё немножечко в шею, вкрадчиво поинтересовались б в чём дело... А она б рассказала, облегчая душу. Но, увы... Хоть и половинка ныне не пустовала, и кровать прогибалась пред прежней тяжестью — Агата так и осталась одинока на своей стороне. Правда, в какой-то момент она провалилась в сон, а вынырнула, осознав, что по обыкновению перекатилась на эту самую половинку мужа, но вместо ставшей привычной за эти месяцы подушки, схватила его самого за бочка... Хотела было отползти, а потом подумала, зачем? Тот как спал, так и спал — не выказывая ни удовольствия, ни отторжения. Сам как подушка... Вновь всхлипнув, Нигровская всё же откатилась — былого тепла она здесь более не почерпнёт, увы...

* * *

С утра (когда встал, тогда и утро! Но судя по тому, что солнце ещё не высоко поспала она недолго и немного) голова тяжелая — сказываются ночные, приглушённые подушкой рыдания. Хотя могла бы и не таиться — неожиданно уже даже не пугает, а просто лишний раз пинает под рёбра мысль, что Андрей бы и не отреагировал, если б она даже голосила как по покойнику. Но надо вставать — вон уже, судя по звукам, и Алиса вскочила, рвётся маленький топоточек к маме, пока ещё, спасибо, мам, бабушкой сдерживаемая. Но того и гляди ворвётся. И увидит вот такого папку-то. Внутри снова похолодело. Вот же ж! Агата переводит взгляд на мужа, и от вердикта этого молчаливого осмотра снова внутри что-то ломается: не спит. Лежит спокойно в одной позе, в потолок пялится. С одной стороны — паранойя упустить чуточку ослабляет хватку, с другой — это дико. Там хоть тот действовать рвался, пусть эти действия во вред себе, но лучше уж так, чем как сейчас... Ну никак то есть. Наверное. Нигровская не уверена уже ни в чём. — Андрей, — тихонечко зовёт. Страшно ей вот так, в первый раз с ним взаимодействовать полностью самостоятельно. Рядом никого — ни Мишки, ни мамы, та хоть и в доме, но занята очень важным делом сдерживания маленького ураганчика на ближних подступах. Увы, осторожно и тихо не получается — приходится сил набраться и командовать практически. Иначе не реагирует. Никак. А вот вложи в голос щепотку нажима и переплавь всё в повелительное наклонение... И несколькими проблемами становится меньше, зато бездна чёрной дыры в душе лишь расширяется и крепнет. Отправить в туалет и умываться — подобные действия, если сказать чётко и повелительно, Князев выполняет — в полном соответствии со словами врачей из Кащенко. Встаёт, точно сомнамбула какая. Даже плавность движений изменилась. Перетекла куда-то, был Андрей, стал Терминатор... Андроид. Т-1000, бл*дь! Вот на что это похоже. Люди так не двигаются. Ну норма... Ну вот — треснула себе мысленно Агата. Нельзя так даже и думать. Вон, на голос реагирует, слушается, аккуратно всё делает. Могло бы быть и хуже... Хуже, чем это очень неудачное прочтение куклы колдуна... Где за колдуна, видимо, любой. Ужасно, и даже представлять не хочется, что будет, попади Княже таким к кому-то... Бесчестному и с дурными намерениями. Стараясь искать позитив, сама тоже поскорее встаёт... Проводив болезненным взглядом уже умывшегося Андрея (но, очевидно, причесываться тот или отказывался, или ему не давали... Или лень заморачиваться, или расчёска острая! Или и то, и то!), исчезнувшего за ей самой прикрытой дверью спальни, совершенно безинициативно завалившегося после этих действий назад на кровать, почувствовала расползающийся по телу легкий ужас. И ужас этот вызывал ее муж. А ведь была надежда, что утром солнце взойдет не только над городом... Отворачивается и половчее перехватывает несущуюся к ней дочь — соскучилась сильно. Нужно ей сейчас тепло этого маленького комочка. А то за ночь и утро уже успела заледенеть. Да и поговорить с ней как можно скорее надо (то, что та не успела увидеть — заслуга мамы, но та не может вечно перехватывать, они не могут скрывать!), донести до маленькой пушистой головёнки, что папа болен и немножко отсутствует, хотя и кажется, что вот он. Потрогать можно, а вот пообщаться нормально — нет. Агата запинается даже в мыслях — как, ну как объяснить это (то, что она и сама не вполне понимает, а если точнее, не принимает до конца!) совсем ещё малышке-то, в неполных три года. Да, очень она у них рассудительная, не по годам — все удивляются. Но тут-то ситуация очень щепетильная. Да и чтобы что-то объяснить кому-то, надо самой всё четко понимать, такая вот загвоздка. Ведь Нигровская не понимает, как можно было довести человека, казавшегося нет, не скалой, но мощным дубом, крепко цепляющимся корнями за землю их безумную, до такого... побега без физического перемещения. Вроде бы, на месте корни, ствол, крона, но мыслями это "дерево" давно не с ними, а где-то... Тоже непонятно, где. Сбежал наверняка в свой мир фантазий — если раньше там гостил, то сейчас... прописался. Но это личное впечатление. Не факт, что верное. Да и совсем нет гарантий, что кто-то знает точно. У неё в голове настоящая каша, похлеще, чем у Мишки в сказке детской... Кипящая и вываривающаяся из кастрюли каша из диагнозов, вердиктов врачей, всего поначитанного в Интернете, собственных мечущихся чувств и мыслей, а также чужих резонирующих эмоций. Оставив Андрея под наблюдением мамы — та понятливо кивнула и прошмыгнула в спальню, несёт дочь на кухню. Легче думать, когда есть, чем заняться. Ну или заняться уже чем-то, чтоб не было так мучительно жутко. По разговору понимает, Элисон бабушка уже покормила, теперь надо приготовить и себе с Андреем. Андрея накормить — здесь Агата пока ещё тоже побаивается: а вдруг не станет есть, а? И что тогда делать, а? Отпустить, когда толком ещё не надышалась и не попыталась? Да ни за что... Но и заставлять силой... Даже думать жутко. Отвлекаясь на завтрак, как на щит, понемногу рассказывает дочери о вернувшемся к ним папе. При этом добавляя в эту радостную новость очень горькой микстуры. Рада бы выпить ту и за Алиску, но не может. Просто невозможно это! — Папа болеет? — расширяет глазки девочка, не успевшая обрадоваться возвращению. А ведь не забывала... Спрашивала. — Да, — решает не усложнять Агата, а потом перечисляет основные симптомы сего недуга, не оставляя шансов на чихание и больное горло. Нет, болеть можно по-разному — это дочка знает, видит же, например, когда у бабушки скачет давление или у самой Нигровской начинает отваливаться колено. — Он, словно спит. С открытыми глазами… — нет, она не надеется, что этого хватит. Её почемучечка так просто подобного не оставит. Лишь надеется, что уцепится не так сильно. А ещё поверит, как верила всегда, что бывают и такие болезни. — А он проснётся? — интересуется Алиска. В голосочке звонком грустные нотки, но она не выглядит напуганной, скорее, смешались жалость и грусть. И в самом деле... Вопрос этот, пожалуй, главный сейчас. И волнует не только малышню. — Да, конечно, — голос не дрожит и это уже почти победа. И хотя Нигровская никогда не считала, что можно и нужно обманывать детей, но сейчас вынуждена это делать. Да, ей противно лгать и давать очень даже возможно невыполнимые никаким дед Морозом и прочими волшебными созданиями обещания даже двухлетке! Но и сказать правду, что папа, вообще-то, может навсегда остаться в этом своём заколдованном странном полусне — ещё противнее, страшнее и разрушительнее. И непонятно, для кого больше. Для детской психики или для её, уже всей, кажется, залатанной... Поэтому лжёт во спасение — как пишут иногда в книгах. Она наверняка теперь будет это выражение ненавидеть. Как и фильм про Терминатора. Впрочем, Элисон версию эту принимает, молча подбегает к ней, обнимает за ноги и заглядывает в глаза с грустью. Счастливая способность этого возраста: доверять своим родителям, не выказывая ни тени сомнения. Пусть уж лучше так думает, чём начнёт какие-нибудь страхи и фобии приобретать, ещё даже не научившись читать. Вот и, когда Андрея, наконец, усаживают завтракать (на самом деле, он делает это сам, но мама стоит позади, контролируя, а сама Нигровская выдвигает стул и проговаривает вслух, что от того требуется, отчаянно мысленно умоляя голос не дрожать!), девочка сначала осторожно кружит вокруг папы (как бы Агате хотелось, чтоб тот отреагировал на дочь-то! Но нет — как-то механически всё пережевывает и глотает, не глядя по сторонам, пустой взгляд направлен в тарелку), присматривается... Затем, видимо, соотнеся образ с рассказом мамы, наконец, останавливается рядышком и тихонько гладит по руке. Чудо не происходит — Князь на это не реагирует, хоть и на секунду замедляет темп пережевывания. Или это Агате показалось — она не знает. В любом случае Алиска какое-то время ещё выжидательно смотрит на отца, не прекращая своего занятия, а потом её отвлекает мама — зовёт играть в комнату, и Нигровская выдыхает: пока всё идет неплохо. Насколько это возможно. Не напугалась, не заплакала. Полёт нормальный, да. Сорванная кукуха и у матери семейства пока отменяется, м-да. Дочь ушла, и это освобождает простор для понимания ещё одной важной мысли. Андрей, вопреки опасениям, не собирается упрямиться с едой. Сказали есть — значит, ест. Вообще всё подъедает, точно у него теперь какой-то новый бзик на чистую тарелку. И хотя это несколько ослабляет завязавшийся внутри не то узел, не то комок тьмы какой-то, но в то же время и усиливает грусть. Прикусив губу, Нигровская, позволив мыслям чуточку упорхнуть, размышляет, съест ли, например, Андрей картон какой, если положить перед ним и приказать (всё внутри морщится от такой формы слова, но ведь пока так и есть! Приказы отдают!)? И что-то ей кажется, что да. Это не прежний бунт с голодовкой, но пугает не меньше. Скорее, даже больше. В целом, как кажется, они дружно балансируют на какой-то тонкой грани у кромки пропасти, но держатся. Дома действительно чуть легче — бытовуха, обычно так нелюбимая Агатой, цепляет и заземляет. Продумывать в голове и последовательно выполнять списочек небольших, но важных (а раньше бы показалось, что пустяковых) дел оказывается вполне себе хорошим методом спасения уже своей психики. Например, взять и привести тот безбожный колтун на голове Князя в приемлемый вид. Сделать это надо. Уже через каких-то пару часов явится психиатр. Новый, естественно. Москвичей им здесь только и не хватало... Без обид, хватило с лихвой оных. Но и не хотелось б на того,нового, произвести с самого начала впечатление неопрятности и запущенности пациента. Поэтому, позволив маме занимать всё также нет-нет да осторожно заглядывающую к ним Алису, вооружается расческами, гелями-лосьонами и отлавливает Князя. Впрочем, это громко сказано — тот сидит, не шевелясь, там, где его посадили, на диване, "смотрит" мультики, а в его ногах вьётся Рина, что, кажется, тоже начала понимать, что что-то не так, а потому просто устраивается у него в ногах, грустно положив мордочку на лапы... Запущенная шевелюра поддаётся с трудом. Но распутать, сохранить длину для Агаты кажется правильным. Обрезать — самое простое решение. Прямо как сдать Андрея в хороший интернат и часто навещать, но от таких простых решений у неё мороз по коже. Поэтому решает и доводит до конца. Планомерно распутывает гриву. Она и так постоянно и во всём теперь командует Князем, а чтоб самой не забыть о его потребностях, забивает в телефон примерный таймер — напоить, принять лекарство, напомнить о туалете... Хоть и часть её спотыкается, но руки делают! Так что решение хоть волосы ему сохранить, позволив самому, когда очнётся, решать, нужна ли та длина — где-то на уровне 2005 года — ему самому, необходимо прежде всего Агате, чтобы окончательно не раствориться в этом ощущении, что отныне она кукловод. А там и группа поддержки прибывает — Агата вообще не удивляется, что Миша, вопреки своим же словам, является до обеда. Задолго до. Да даже не к десяти часам, как она сама себе напланировала — чуть ли не в 9 поскребся к ним. Да, они сегодня почти не спали... Они — это она и мама. А вот Миша... Глядя на тёмные тени, залегшие под глазами, Агата даже не считает нужным спросить, спал ли тот — ответ и так очевиден. Бродил, значит, по окрестностям. И оставаться ему страшно, и вдали быть не может. Как и она сама, да. Ей теперь тоже в квартире страшно. И уйти отсюда некуда. Да она бы и не ушла. Больше нет. К тому же часть её весьма собственнически пасёт Князя. Кажется, всё-таки дорвалась и кричит: «Пусть поковерканное, но моё... Не отдам больше». С его приходом всё как-то завертелось в ускоренном, ну или просто обычном, а не кисельном темпе, где Агата едва-едва две прядки успела освободить. Мишка сперва смотрит непонимающе — мол, есть же важнее дела, но ему хватает короткого объяснения. Он понимает — рвано кивает, садится помогать, хоть и явно совершенно не соображает, с какой стороны взяться. Зачаточные навыки парикмахера у них как раз имел Андрей. Но сейчас... То, что есть. Горшок молча подаёт то, что Нигровская просит, иногда придерживает корни, чтоб орудующая расчёской Агата не выдрала случайно, потому что силу прилагать приходится. Колтуны почище, чем у овчарки в монгольской степи. Расправляясь с этим делом, понимает, что да — Мишка теперь у них вместо батарейки для часов. До этого момента казалось, будто время совсем замедлилось, тянется еле-еле, а тут вдруг понеслось. Движуха, на самом деле, помогает, да. Реальность кажется чуть более нормальной, когда есть, что делать. Списочек в голове начинает заполняться порой совершенно надуманными делами. Но есть и важные, те, что повылетали из башки. Например, подтвердить намеченный визит психиатра. — Ты врачу звонила? — интересуется Миша, неотрывно глядя на снова засыпающего прям на стуле Андрея. Взгляд у него содранный, больной насквозь, но голосом и делами-мыслями он держится куда лучше её. Только нервная мимика выдаёт. Да, Андрей, зависнув, сидит, того гляди брякнется со стула... Ненормально это. Совсем ненормально. Но с какой-то стороны и легче. Если так зависает и залипает, то вряд ли что с собой сделает. А страх этого, пожалуй, посильнее прочих будет. Крепко уцепился. И Князь для этого всё сделал и своими шрамами недвусмысленными, которые теперь постоянно будут напоминаниями обжигать, и остановленным прыжком в вечность. Но с другой стороны — нельзя постоянно спать, Андрей заслуживает лучшего, шанса, блин, выйти из сумрака. — Сейчас позвоню, — кивает Агата, чувствуя себя почему-то маленькой девочкой, на которую внезапно надели одежду не по размеру. Тяжелое бабушкино пальто. И носить, как выяснилось, кроме неё некому. Ну, разве что Мишка рядом помогает. На минутку становится смешно — она вдруг представила Мишку в пальто, вот как в Гарри Поттере. А потом они оба в это пальто завернуты оказались... Как-то сам собой туда пририсовался и Андрей — этакое трёхголовое чудище вышло! Эх, да что угодно, лишь б очнулся, вышел из этого оцепенения, а то ведь хуже трофея Горгоны — там хоть ложных надежд нет и пищи для самообмана. Смешок, пусть даже полуистерический, в этой квартире звучит жутко неуместно. Вот и Горшок чувствует — отрывает взгляд от, увы, не медитирующего Князева (а может, и медитировавшего — вдруг постиг дзен и ушёл куда-то там в тонкие миры, а? Угу, монахи годами тренируются, а тут сходу... Да и где — в дурке, полной шумов!), да и вообще всё внимание переносит на неё. — Агатик, ты как? — озабоченно спрашивает. — В порядке? «Нет! — хочется крикнуть ей, но нельзя — мама тут, Алиска то и дело заглядывает, несмотря на бабушкины ухищрения. — Не в порядке. Как и ты, блин, уже много месяцев. Не задавай глупых вопросов!» Но вместо этого говорит совершенно другое: — Я справляюсь. Мишка же тоже не виноват, что ей здесь страшно, больно и сковывает холодом. Не заслуживает агрессии беспричинной с её стороны. Глупые вопросы — это на самом деле способ показать беспокойство. За неё. Даже не за Андрея — тут и так всё очевидно, их отношение. А вот применимо к их вынужденному тандему... Что ж, тот старается. Снова и снова она вспоминает, или напоминает себе, что сейчас Горшок — главный её союзник, будут вместе затаскивать Андрея обратно в мир реальный. Манить на любовь и ласку, авось оттает да сам из панциря своего ледяного выберется, потянувшись к ним... Ну, хочется верить. Очень. Потому что как это в реальность воплотить — пока не понимает. Да и уверена, что Мишка — тоже. Слепые, блин, котята, ползут куда-то наугад. Зато вместе.

* * *

Воистину, ко всему привыкает человек. Например, привыкает не трястись за мужа — хотя бы не так сильно, когда тот дольше обычного зависает над ложкой. Уже не проносятся как в самом начале страшные мысли, что вот сейчас вонзит этот край себе в ноздрю или глаз, а там и до мозга чудного недалеко... Привыкает к его бессистемным (она и правда пробовала считать шаги или искать хоть какую-то логику, но её нет — каждый раз маршрут чуточку иной и число шагов — тоже) шатаниям по комнатам — после назначения других лекарств Князев стал гораздо меньше похож на полукоматозника. Увы, это лишь внешнее впечатление. В глазах всё та же далёкая-далёкая синь... Без намёка на узнавание или осмысленность. Лишь бескрайнее не то море, не то небо, поглотившее всё. Даже не трясется, когда Андрей рисует. Сперва-то ей казалось, что вот сейчас она отвернётся, и всё, муж её что-нибудь не то с собой сделает. Нигровская упрямо отгоняет встающие перед глазами страшные картины. Нет, не те, что тот рисует, автор той мазни — её воображение. Несуразное и гиперболизированное, видящее всё в тёмном свете... Поначалу, потом становится чуть легче — ведь в рисовании этом нормального было больше, чем во всём скудном наборе его действий. Тут проявлялась хоть какая-то индивидуальность... Не приказы. Тут они над ним властны не были. За бумагой и красками он снова жил. Ну, какая-то его часть точно. Жила и отзывалась, хоть как-то общаясь с миром с полотен. Поэтому Агата старается даже не мешать, хотя это проблематично — помешать человеку для которого ты, скорее всего, существуешь в качестве глюка какого в лучшем случае, творчеству, или что он там делает? Напрашивается слово «поиск» — пожалуй, это вернее всего. Агата чувствует, что Андрей словно что-то ищет, вырисовывая раз за разом кроме редких перемежающих полотен и один повторяющийся сюжет. Точнее, портрет. Мишка говорит, что ищет не кого-то, а их Шута — вон с каким рвением постоянно вырисовывает да рвёт. Всё не то, и это заметно, словно Андрей сам же и позабыл собственный рисунок. Понятно, что Шут — символ чего-то другого, оттого и непонятно — мозг теряется в догадках, что же ищет её благоверный, где витает? Иной раз ей кажется, что самого же Горшка и ищет — ведь тот тоже частый персонаж его рисунков. Да и Шут время от времени приобретает явное сходство с Мишей. Но и с Андреем тоже! Может, это поиски себя? А в другой раз думает, что ищет Княже — и этого очень хочется, больше всего — дверку какую, чтобы вернуться к ним. Как ни пытались, но не доходит до того, что Мишка, вот он — рядышком оригинал рисунков ходит... Да и дверку неведомую отворить не получается. Потому-то и в том, и в другом, и в ещё многих-многих вариантах, что крутятся в голове, они практически бесполезны. И это удручает. Сильно. Студентик — Витя, к которому она тоже, кстати, привыкла — и тот полезнее во много раз. Несмотря на всё их с Горшком горячее желание помочь и вытянуть за уши... Виктор же хоть как-то умудряется Андрея заинтересовывать, внимание пусть и ненадолго, но концентрировать, а мозги заставлять хоть как-то, но работать. Всеми этими, записанными Иванычем странными методами. Поначалу Агата смотрела на всё это скептически: пусть с регалиями мужик, но там, в Кащенко, тоже непростые доктора были, а тут и вовсе исполнитель — студент, знала она эту братию, ага, но… работало же. По крупинкам, но получалось. Нигровской даже казалось, что Андрей стал чаще выплывать из своего мысленного лабиринта, или где он там обретается. И к ним, да — то взглядом, то бровью давая понять, что дверка-то не наглухо замурованная. Есть она! С щелями и глазком, возможно. Однако привыкнуть — не значит успокоиться. Напряжение копится, поэтому иногда Агате становится настолько тошно, что хочется визжать. В одну из таких минут не выдерживает, подзывает к себе Андрея — как собачонку какую, ёлки-палки, а тот, блин, быстро заявляется, только что преданно не смотрит в глаза, а так точно — Меригуан, блин... Подзывает, да и укладывает его к себе на колени. Так спокойнее. Вот можно за ушком погладить, волосы длинные перебирать, заодно расчесывая. С этой задачей — после приказа — он справляется и сам, но... Постепенно Агата понимает, что ей спокойнее, когда она лично это делает. Пусть и так, бл*, да, на коленях... Периодически просто поглаживая, а не выполняя функциональную задачу — не дать Князю своими космами напугать дочь. Впрочем, та удивляла. Вряд ли бы и колтунов забоялась, да. Но лежания эти имеют терапевтическое свойство. Для неё. Князю по фиг — тут уж не обманывается. И всё равно, кажется на минутку, что всё хорошо. Что просто устал тот, да к ласке потянулся. Нужны ей эти мгновения. Андрей не сопротивляется, смирно лежит, иногда засыпая — это, правда, не показатель абсолютно ничего. Лежит, пока не отпустишь, даже как-то расслабляется. Иначе б не засыпал, наверное, лекарства-то уже другие... Не такая уж и сонная их муха. Так что, да, расслабляется. Ну и она вместе с ним. Поэтому время от времени использует этот метод, когда совсем уж невмоготу. А это, увы, частенько накатывает. Неудивительно, что иногда её застает за этим занятием Миша. Улыбается тихонько, на них глядя. О слезах в её глазах, которые он, несомненно, видит в такие моменты, не говорит. Старательно обходя эту тему. Как и многие другие, скользкие. Он-то явно видит только положительные моменты в этом действии. Свидетельство, что какая-то связь ещё есть и не рвётся. И не только Мишка ведь! Сообразительная Алиса, подглядев, как папа спокойно даётся себя поглаживать и расчёсывать, да увидев, как иногда тот привечает ластившуюся Рину, явно какие-то выводы для себя сделала. Потому что, осознанно или нет, но начинает копировать в чём-то маму, да. Ну и любимую пёсу. Вот так же, как собачка, иногда к Андрею подходит, да и ластится. Или волосы ему перебирает. И ведь получается у неё пробиться. Относительно, конечно, но контакт, несомненно, лучший, чем у самой Агаты. Её максимум — во сне однажды чуть прижался. Всё. Зато Князев на Элисон реагирует, ну и пусть, что примерно как на собаку. С Риной тот тоже нежно-осторожно обращается. И эта, кхм, коммуникация Алисы... Это уж точно лучше, чем реакция Дианки… Бедный ребенок теперь с психологом общается, и сколько ей ещё сеансов предстоит — одному провидению известно. Всё ж непростое это зрелище для детской психики. Тем более уже вполне сознательной, чтобы до неё дошёл весь ужас ситуации. Так что хорошо, что Элисон вот так своеобразно воспринимает это. Агате всё равно иногда страшно (и это слово тут ключевое — одновременно и хочется, и страшно, блин! Очень даже жутко! Вдруг там тоже уже вовсю проращивается зернышко будущей глубокой травмы?) хочется узнать, что творится в голове у её дочери. Потому что после всего произошедшего не может не думать, не принесёт ли это впоследствии какие-либо долгоиграющие последствия. Травма-то может проявиться и спустя годы, тут не угадаешь. Никак. Но, пока её дочь довольна и весела, а Князев явно выглядит расслабленнее в такие моменты, Нигровская осторожно откладывает эти мысли в сторону. Не убирает — чуть разгребётся с приоритетными задачами и вернётся. Просто пока здесь ничего не рвётся и не тонет, захлёбываясь в солёной воде.

* * *

Алисе нравится рисовать. И папе нравится. И Диане. Все они — семья. Так мама говорит. Сложное слово. Непонятное, но тёплое какое-то. Много вокруг странных слов. Кружат, летают, прямо как птицы или жучки какие. Иногда ловятся. Бабушка любит, когда она произносит их, делясь впечатлениями. Хвалит. Мир вокруг вообще интересен. Очень. Потому одно из самых любимых слов: "Почему?" Правда, не на все "почему" у взрослых находятся ответы. А на какие-то Алиса боится и спрашивать. Правда, не совсем понимая, что есть страх. Но иногда включается, словно тормозок на трёхколесном велосипеде. Эти слова тяжелые. Ей они не нравятся. Но они есть и не спешат исчезать. Но хороших слов больше. Есть папа и мама. Они рядом всегда. Это самые тёплые слова. Папа смешной, мама немного строгая. Строгая — значит, не всё разрешает. Это так Диана говорит. У неё другая мама. Алиса видит ту мельком. Та тоже строгая. Интересно, все мамы такие? А папы? А ещё есть баба Оля и баба Надя. И Ди. Мама и папа говорят, что это «сестра». Слово странное, но нравится Алисе. Весёлое какое-то.От него веет игрой. Играть Алиса любит. Но все играют с ней по-своему. С Дианой и правда весело — можно и побегать, и куклу чаем напоить. С ба и ма тоже бывает весело. Но не всегда. Игры у них другие. От них узнаешь что-то новое. Это интересно. Но с папой веселее. Он как Ди — только большой и сильный, а значит, может поднять высоко-высоко и закружить. А ещё у него все игры забавнее выходят. Зато у бабушки Нади есть Катька и Рина. Девочка хмурится. Бабушки Нади и Кати больше нет, мама сказала, что они ушли на небо. Видимо, оно далеко, и они не могут вернуться. На прогулке Алиса пытается разглядеть их там, но ничего не видит. Солнце жжёт глазки, или плотные облака мешают. Но мама врать не будет. Алиса спрашивала маму, а можно ли и ей туда, но та отчего-то сильно перепугалась. Лиса решила больше не спрашивать. Когда мама такая — ей тоже страшно. Это плохое слово, тяжелое. Видимо, небо и в самом деле очень далеко, и мама боится, что они больше не смогут увидеться. Было бы близко, их было бы видно. Или хотя бы лестницу. Это не даёт покоя. Как попасть на небо, если нет лесенки?! Отчего-то Катя и баба Надя с крылышками не представлялись. Люди не летают — так баба Оля говорит. Кошки, наверное, тоже. И теперь с ними живёт Рина. Она милая, у неё смешной мокрый язык, который заставляет Лиску смеяться, проходя по лицу и ладошкам, но иногда скулит. Мама говорит, что она скучает по бабе Наде. И по Кате, наверное. Говорят, кошки и собаки друг друга не любят, но эти ладили. Или так казалось. Алиса играла с обоими зверятами, когда бывала в гостях. Теперь Рина у них. И Лиска с ней играет. Но иногда та не хочет. Видимо, грустит. Но не только по своему дому, бабе Наде и Кате. И по папе — он тоже куда-то пропал однажды. Его всё нет и нет. Иногда он и раньше пропадал, но сейчас очень долго где-то был. Алиса даже начала бояться, что он пошёл искать бабушку и заблудился. Но спросить у мамы про небо не решалась. Ту сильно это слово пугало. А значит и её тоже. Папы не было очень долго. Уже и снег растаял, а его всё нет и нет. Лиса научилась сама себе расстёгивать и застёгивать пуговицы. А его нет и нет. И не похвастаешься, какая она теперь само... само... Ну, сама умеет! Много что! А потом вдруг появился. Так, что даже не узнала его сразу Алиса, когда увидела. Это и папа, и не папа. Папа улыбается часто, у него тёплые глаза и сильные руки. А у этого папы глаза холодные, словно даже и не смотрят. И на руки не берёт. И не называет ласково, и не смешит. Будто и вовсе не замечает. Но ведь так быть не может, они столько не виделись! Мама говорит, что папа болеет. Алиса знает, что это неприятно. Горло болит, когда болеешь, из носа что-то течёт. Или дышать трудно. Голова тяжелая, слова совсем не ловятся. Может, поэтому папа такой холодный? Ему грустно? И больно? Но он снова рисует и, вроде бы, не плачет. А ведь если больно — плачут же? Странно очень, папа не плачет, зато часто плачет мама. И ходит такая грустная, будто это она болеет. Лиске от этого тоже плохо. Не хочется, чтоб мама была такой. И папа. Он тихий. Совсем не издаёт звуков. Даже дышит как-то тихо-тихо. Может, поэтому звуков в их доме стало меньше. Мама тоже стала ходить тише, все дела делать тише. Почти не включает музыку. И это тоже страшно. Лишь они с Риной нагоняют шум в их дом. Тот напоминает сейчас сказку про Снежную королеву. Там тоже тихо-тихо было. Только вьюга и выла. А ведь папа тёплый. Ну, руки. Алиса проверяла. А вот глаза — холодные-холодные. Может, он как Кай, и его надо спасать? Только Лиска не знает, где живёт эта вредная королева. Бабушка говорит, что они северяне. Может, где-то рядом. Но пока узнать Алиса не может. Да и одна выйти из квартиры тоже. Та запирается, а разобраться с замком у неё сейчас не получается. Да и не достает до него. Но она скоро вырастет, и у неё всё получится. Если папа к тому времени не выздоровеет — его точно околдовали. И Лиска его спасёт. Как Герда. Рина будет вместо оленя. Вдвоём не так страшно. А холода Алиса не боится. Оденется теплее — она ведь уже умеет застегивать пуговицы и замок-молнию. Кто даёт такие смешные названия? Мама говорит, что папа поправится. Но пока никак. А ждать, пока вырастешь, очень и очень долго. Поэтому скорее бы — ей почему-то очень хочется, чтобы он снова смеялся, подкидывал её вверх и играл с ней и Риной. А пока папа всё время дома, даже не гуляет, но играть с ним не получается. Пока она играет с Риной одна — маме чаще всего некогда. Это значит, что мама всегда делает что-то другое. А играть с Риной одной — не так интересно. К тому же та всё также скулит. И продолжает скучать по папе, хоть он и тут, рядом. Рина грустная. Баба Оля тоже. Мама вообще плачет. И прячет слёзы неудачно. Красные глаза видно. И нос шмыгающий. И Диана больше не приходит к ним. Это потому, что ей тоже стало очень грустно? Когда папа вернулся, Ди один раз пришла со своей мамой. И почему-то начала плакать и звать папу. Тот не отвечал. Как и всегда теперь. Но Ди это напугало. Сильно. Алисе стало тогда очень страшно, вот как в темноте, когда свет выключают. И рядом никого совсем. А из-под кровати, кажется, тянется чья-то лохматая рука. И маму не дозовёшься, чтоб прогнала монстра фонариком. И бабушку тоже. Вот так же страшно. И она тоже заплакала. От страха. Ревели вдвоём. Диана всё плакала и плакала, и слёзы не кончались. Тогда дядя Миша взял её и унёс на кухню. А Лиса осталась смотреть на такого же, зачарованно выводящего линии рисунка папу. Он даже голову не повернул. И слёзы высохли. Со слезами быстрее она не вырастет. А папу надо спасать. Все грустные. Всем плохо. И слова тяжелые звучат всё чаще. А вот дядя Миша — это семья? Алиса не знает. Мама не говорила, что он семья. Но дядя Миша у них часто бывает. Постоянно. Так что, наверное, тоже семья. Он тоже весёлый, как папа. И играет с ней. И с Риной тоже возится. И с папой говорит. А глаза у дяди Миши грустные-грустные. Как у всех, кто к ним приходит. Иногда Алиса смотрит на прохожих. Те не грустные. Ну, почти. И папа с ней даже иногда играть начал, но неправильно. Куклу поит чаем как робот. Даже не видит, что у неё давно кончился чай. И кубики неправильно кладет. Просто один на другой. Так не интересно. Башни быстро рушатся и тот начинает заново. Строит точно такую же. С дядей Мишей играть интереснее, но с папой хочется больше. Только вот взгляд никак не теплеет. Такой же, как кусочки льда, что недавно крошкой в лужах плавали. Но не тает. А дядя Миша и впрямь на медведя похож. Из сказки. Не злого, что скушать может, а доброго, что в короб посадит с пирожками и домой отнесёт. Иногда и рычит так же. Это очень смешно. Вот и мама его тоже так называет, если, например, он что роняет или спотыкается о длинные ноги. Так и говорит, улыбаясь: Медведь. Иногда, совсем тихо: косолапый. Но ведь это хорошо, что мама улыбается? Значит, не сердится на дядю Мишу? Он и так часто извиняется перед мамой, и особенно перед папой. Но Алиса не понимает за что. Папа вообще не обращает на разговоры дяди Миши внимание. Ни на извинения сбивчивые, ни на истории какие-то. Те иногда слушает Лиса. Ну, пока баба Оля не прогонит — та говорит, что они о взрослом разговаривают и она не поймет. Но Алиса понимает. Ну, что-то. И ей нравится, а вот папа не поймёт. Ну или по нему не видно. Он со всеми так. Молчит всегда. Это иногда пугает, но девочка старается помнить, что папа — болеет. Или заколдован. Правда, взрослые о последнем и не догадываются. Странные они. Про Деда Мороза говорят, а вот в такое не верят. Так что мама говорит — маме надо верить. Папа болеет. Может вести себя странно. Вот поправится — будет с ней как раньше играть. Правильно. И обнимать. А пока он иногда лишь Рину обнимает. Да к маме прижимается сильнее, когда та его гладит. Это тоже странно — мама его гладит и вычёсывает почти как Рину. Не совсем так, что-то другое. Но похоже. И плачет. Если ей не нравится это, почему делает? Лиска не понимает. Но папе, вроде бы, от этого лучше. На лбу какие-то морщинки разглаживаются. Может, не так больно становится. Алиса тоже так пробует. Очень уж хочется, чтоб папа и её погладил. Вот и вместе с Риной сначала подбирается — руки-то у папы две, а потом и одна приходит. И папа гладит. Руки по-прежнему тёплые. Знакомые. А волосы теперь у него длинные, в них приятно копаться. Папа не против. И да — морщинок меньше становится. Наверное, мама поэтому так часто это делает? Алисе тоже нравится. А играть она с папой и по-другому научилась. Раз чаепития грустными выходят. Как и кубики. Папа рисует много, но почему-то часто листочки рвёт. Или в комочек превращает. Хотя рисует красиво. Лиса так пока не умеет. Ей жалко рисунки, но папа беспокоиться начинает, если у него не получается их смять. Сильно. А это пугает. Тому и так больно. Поэтому хочет — пусть мнёт. Его рисунки. А вот комочки Алиса порой подбирает и тихонько к себе уносит. Там разглаживает. Складывает. Может, потом понадобятся. Хорошо, когда не рвёт. Вот и один раз подобрала она комок такой. Но не к себе унесла. Что-то будто подсказало посмотреть, что будет. Взяла и обратно папе отнесла. Так Рина иногда с игрушкой играет. Может, и ей удастся. А папа снова кинул. Но не куда-то, а ей. И Алиса даже поймала… И снова принесла. Игра начала получаться. Папа ей этот комок как мячик кидал. Это было весело. Почти как до папиной болезни. Только вот с настоящим мячиком так не получалось. Он не бросал ей. Мог в руках помять и положить. Всё-таки странный папа. Маму слушается. Раньше не так было. Совсем. А сейчас та говорит — он делает. Лучше Рины команды выполняет. Та вредничает. И Алиса бывает капризничает, не хочет спать идти, ей ведь весело и она не досмотрела, не доиграла... А вот папа никак не вредничает. Сразу делает. И к нему приходит часто Витя. Все его так зовут. Он постоянно тоже хочет с папой поиграть. Не с ней — её к нему не пускают. Говорят, что он работает. Папу лечит. Как-то странно лечит. У него ни халата белого, ни удлинителя ушей смешного, ни укола с чемоданчиком страшного. Витя выглядит весело. У него забавные футболки: иногда там смешные звери, иногда — люди. И он приносит ему разные игрушки. Папа с какими-то играет, а с какими-то — нет. Дядя Миша тоже приносит разные игрушки. Но с ними папа редко играет. А дядя Миша расстраивается. Тоже, наверное, хочет вместе с папой играть. А получается, что в них потом играет Алиса. У неё стало больше игрушек, в какие-то они играют вместе с папой, но это не радует. Совсем. Ей бы вместо всех этих игрушек прежнего папу. И меньше грусти и тяжести в этой квартире. И всё-таки Алиса не боится папу. Иногда её пугает, что происходит что-то страшное, чего она не понимает, но Лиса напоминает себе, что папа не ушёл никуда, например, на небо — она может вырасти и расколдовать его. Или однажды подействуют эти игрушки от Вити или разговоры дяди Миши. Надо просто подождать. Мама ведь не станет обманывать. Да и болезни проходят. Она это знает. Просто некоторые тянутся долго-долго. Она вот тоже не совсем здорова. Но однажды обязательно будет. Поэтому нет, не боится. Мама и бабушка, даже дядя Миша часто говорят, что она может бояться его. Алиса не понимает, почему надо бояться папу. Он же болеет? Больных не боятся, их любят и жалеют. Вот как её, когда это происходит снова. Тогда даже папа, кажется, гладит старательнее. Или так кажется. Но это — здорово, зарыться к нему в футболку получше, пусть и роняя сопельки, и представить, что всё как раньше. Поэтому Алисе очень хочется, чтобы папа побыстрее выздоровел. И снова стал прежним папой. И мама бы улыбалась чаще. И бабушка не качала бы так головой грустно. И дядя Миша не смотрел бы так на папу. Забавный Витя перестанет ходить, но это не страшно. Тому грустно не будет, он и сам умеет играть. А им вот очень надо, чтоб папа выздоровел. Лиске очень хочется, чтобы всё стало как прежде и как надо.

* * *

Обжегшись один раз на попытках спрятать голову в песок и делая вид, что всё ещё нормально, со всем можно справиться (даже когда в округе уже не тревожные звоночки звучали, а целые колокола били), Агата не собиралась наступать на те же грабли. И если для Андрея она практически ничего не могла сделать (бытовой присмотр не является волшебной таблеткой или ключиком, позволяющим открыть ту неведомую дверь, отделяющую Князева от них... хотя и важен — возникала у неё порой мысль пугающая, что тот притворяется, намеренно усыпляет бдительность, а сам ждёт удобного момента, чтоб убиться), кроме веры (что особенно болезненно-иронично, учитывая предыдущую мысль, но Андрею нужна та была... Наверное! Раз Агата уже веры ему не додала, а сейчас и неизвестно, не всё ли равно тому) и создания чувства защищенности, дома, что ли (ну, она надеялась, что всё же Князев это чувствует, пусть на каком-то даже интуитивном уровне!), то к остальным родным и близким стала присматриваться в практически стопроцентном режиме постоянной бдительности. Мама, Элисон... Это понятно. Но ведь даже Мишка неожиданно вошёл в этот круг лиц, за которыми Нигровскую тянуло следить. Хотя почему неожиданно? За то недолгое время, что они объединились в этой борьбе за Андрея (усталый мозг посоветовал поискать другую формулировку, но Агата его послала — не до дурацких намёков, что муссировали в сети, совсем не до них), успели и узнать друг друга получше, и определённым образом проникнуться. Общая беда сближала быстрее и надежнее, чем радость: увы, именно разделённая печаль скрепляла и образовывала новые связи. Всë чаще Нигровская думала о Горшенёве в контексте "мой друг", а не только "друг Андрея". Причём последнее было весьма и весьма спорно, учитывая, что привёло Князя на мост. Виноватых искать — хуже нет варианта. В ходе следствия ей грозило выйти и на себя, и на Князя... И на Горшка, разумеется, тоже. Поэтому ну это всё в болото. И так порой мысли осаждали, покалывая пятки морозцем. Виновата, да. И Миха тоже. Потому и сблизились, что вдвоём это вывозить как-то... Слово "легче" не подходило. Реалистичнее, что ли? Так что да — и её друг теперь тоже. Но той полумистической (теперь особенно так казались, сны эти — Агата очень хотела верить, что хоть так до Князя хоть кто-то добирается!) связи Мишки и Андрея, конечно, никогда им не достичь. Нередко Нигровская вспоминала, как скептически относилась раньше к высказываниям разных людей, знакомых и не очень, о каком-то совершенно необыкновенном уровне взаимопонимания этих двух. Её сложно было в этом упрекнуть: после того, что творил Миша (а может, не он, а Гоблин, что иногда показывал свою уродливую сущность миру, правда, его было не видать последние месяцы... Затаился ли, или же Горшенёв сумел его на цепь посадить — Агате не хотелось думать, но и не думать она не могла. Незаметно, но ей вскоре стало на Мишу не всё равно...) в одиннадцатом (да и двенадцатом тоже!) году, сложно было верить и видеть какую-то особенность, да даже дружественность между ними. Но сейчас... Когда всё паршивее некуда, эта незримая связь проявлялась всё сильнее, точно говоря: нет, её не убили эти два года. Не стали эти двое чужими людьми, которым всё равно. Хотя и натяжение этой нити, так, к слову, и не оборвавшейся, и было, как подозревала Нигровская, одним из виновников. Первым доказательством (как подсознание вплетало строчки из оставленных Андреем песен) судьбой им посланной связи служило то самое происшествие на эстакаде. Агата упорно пыталась не говорить и даже не прокручивать через себя слово "суицид". Да, пусть это и очередная попытка закрыться от мира, спрятаться от самого страшного, но ей было невыносимо даже мысленно произносить его. Потому что следом за этим неизбежно включались очередные триггеры — не сделает ли тот сейчас чего, не обман ли эта кукольность. И так ведь всё понимает, и так жутко от осознания, что у Князя всё могло получиться, что сам бы он не остановился, что не попыткой попугать, привлечь внимание это было... Не надо ей лишнего подтверждения, бл*дь! Так вот, Нигровская была твёрдо убеждена, что только эта полумистическая связь и привела Горшенёва на тот проклятый мост, позволила вовремя найти Андрея. Да, конечно, программа в телефоне, спасибо Фёдорову и его связям, направляла координаты, но, если бы Мишка вовремя не спохватился, вряд ли бы он успел, даже зная координаты. Потому что Новый год, праздник, х*ли, вполне мог и не следить, куда там запропал проблемный друг. Просто и банально надраться в соплю. Пил ведь тогда изрядно. Так что повезло сначала в этом. Потом в другом — быстро ведь добрался. И это всё, учитывая Мишкину геотупическую способность иногда в трёх соснах запутаться — даже до театра периодически плутал по Московским переулочкам, если один добирался — так вообще просто чудо. Но Миша успел, более того, верно понял, что разговорами ничего не добьётся, рискнул и физически удержал на краю, оттащил от него... И ведь как удержал-то! После просмотренного видео (добрые люди чуть ли не лично отправили, ага, захочешь — мимо не пройдёшь!) Агата с трудом понимала, как это возможно — настолько яростно вырывался Андрей... Тот, конечно, сдал за полгода, но и Горшок, простите, на физкультурника не тянул. Массу имел — это да, но противник его демонстрировал дикую вёрткость и отчаяние бешеного пса. Вот иначе Нигровская и назвать не могла! Венчала всё это рука — сломанная в процессе Мишкина рука. Та долго не заживала — хреновый, осложнённый перелом, как потом оказалось. Вообще-то, он плохо боль переносит, а здесь... Ведь, судя по гримасе, сломал Горшок её в самом начале, когда практически в прыжке затащил Князева в более безопасное пространство... Грохнул о перекладину, прижав сверху телом. И как-то до появления Саши Леонтьева (тому тоже спасибо!) продолжал удерживать брыкающегося и откровенно невменяемого человека. Это казалось невероятным. И вот как тогда, в первый раз, наверное, убедилась воочию в существовании связи (или как минимум, окончательно поняла, что им с Горшенёвым по пути в этой затяжной борьбе), так и сейчас с каждым днём продолжала всё больше и больше убеждаться. Сначала тот имел очень большие сомнения о том, не доломает ли Андрея лечение... И вот они, бл*дь, оправдались. Хорошо заметно это стало, когда Князя домой привезли — ко всему безучастного и тишайшего. Нет, на Миху тот как-то по-особенному не реагировал. Как и на всех — ни больше ни меньше. Всё изменилось, когда начали сниться Мише весьма странные сны. Нет, тот проговорился, что и раньше что-то такое бывало, но теперь как-то всё ещё страннее выглядело. Может, им просто хотелось в это верить... Но, скажите честно, вот вы многие свои ночные видения запоминаете? Лично Агата крайне редко, да и то, когда просыпалась, хорошо понимала, что это был сон — слишком сюрреалистично, неправдоподобно, иногда вообще бессвязно. И у Михи ранее нечто подобное и было. Но не сейчас, не в последние полгода. Сны Горшка другими были. Во-первых, сюжет... Всегда очень чёткий, а если даже неправдоподобный немного, то воспринимался не как сумятица сна, а, скорее, как фантастический сериал. Да, именно такая ассоциация возникала у Нигровской, когда Мишка рассказывал очередное своё... Путешествие во сне. Сериал, фильм, путешествие в другую вселенную и обратно — это было всё, что угодно, только не обычный сон. И пусть обвиняют их в желании выдать мечты за действительность... Один раз — это совпадение, но много — уже закономерность. В подтверждение этому, а заодно и связи той неземной (без всяких там горьких сомнений — прибавляла Нигровская), служили и художества самого Андрея. Невероятным образом, но рассказанное Мишкой всегда отражалось в рисунках Андрея. И если первые случаи можно было объяснить тем, что Князев мог услышать рассказ Горшка: в самом деле, не глухой же, явно же что-то из этой реальности он слышит, что в принципе тоже было бы хорошим признаком — эдак, в перспективе, можно было и докричаться, наверное, как-то... То потом они специально следили, эксперимента ради (слово это набило уже оскомину — как жаль, но ничего другого им и не оставалось. Постоянно что-то по шажочку пробовать, новое, методом псевдонаучного тыка — иначе б с ума сошли!), чтобы Андрей не имел возможности это услышать. И рисунки-то всё равно появлялись. А иногда даже раньше, чем Миха успевал рассказать. Пугало ли это? Да, и сильно. Но в то же время служило своего рода надеждой какой-то... Что сможет Миша за эту их ниточку Князева зацепить, да и вытащить обратно к ним. Раз уж в реальности облом за обломом поджидал, тут уж во что угодно уверуешь... Тем более, связь эта вполне реальной казалась! А для этого и сам Горшенёв должен быть в порядке, хотя бы относительном. Невольно на этом фоне вспоминалась некоторая, наблюдаемая даже сквозь строчки оставленных текстов, а не только рисунков — гиперфиксация самого Князя на том, что Мишка скоро умрёт. И вот, погрузившись в тему, Агата понимала, что не лишены те опасения оснований, совсем нет. Сейчас и подавно! С его-то рвением и самобичеванием очевидным недалеко было до всего этого, очень даже. Нигровская совершенно не хотела, чтоб и тут муж пророком оказался. Но начало воплощения его страхов теперь не могла не замечать: ведь с того момента, пока Андрюша в больнице был, Мишку натуральным образом крыло и накрывало. И без всякого хмурого ходил смурнее тучи. Да, он старался, очевидно старался держаться. Более того, поддерживать и её, и всех остальных. И ведь это получалось — даже иногда обманывал, успокаивал пошатнувшееся мироощущение Нигровской. Видимо, вера его столь сильна оказалась, что и им помогала верить, что как-нибудь всё образуется. Не учёл только, что обожженную раненую душу такая же душа видит всегда лучше. Вот и Агата видела. Ещё и непочатый край работы на себя взвалил… Дурак загнанный. Та, конечно, отвлекаться помогает, но... Много, слишком много. Старался словно загнаться до отупелого изнеможения, чтобы не думать, не чувствовать… Не бояться. Да, несмотря на веру — боялся, заметно это было, ей уж точно. И чувство вины тоже, очевидно, подстёгивало нещадно — Мишка почему-то решил, что надо больше гастролировать, чтоб финансы позволяли им спокойно жить (спокойно — не то слово, но хотя бы в материальном плане применимо. О душевном спокойствии говорить было явно бесполезно), не тратя обнаруженные счета. Вбил в голову и действовал, игнорируя любые аргументы Агаты, что, мол, пока не требуется так много Андрею, как ни прискорбно было это признавать. И ведь не лгала ни разу. Пока в Кащенко тот замурован был — не требовалось. На лечение. Ну что там? Передачки организовывать, небольшое премирование младшего персонала, чтоб "лучше смотрели" да лекарства по списку покупать, чтоб не кормили "якобы аналогами по полису". А, ну ещё и консультации платников организовать. Да вот, пожалуй, и всё. Отдельная статья — расходы на реабилитацию Алисы, но и тут худо-бедно справлялись, получая всё те же авторские. Но куда там: Горшенёв буквально рвал и метал — стараясь обеспечить, защитить, тылы укрепив с единственной доступной стороны — финансовой. Может, не только из-за Андрея… Точнее, в большей степени Князев причина, да. Стал этаким пинком, что ежели и Миша свалится, кто тянуть семьи будет? Но Агата ещё и подспудно чувствовала, что скачет Миха так, в том числе и надеясь их всех защитить, в качестве извинений, что ли… Ну вот, в голове рисовалось что-то вроде картины, как выйдет Андрей из больницы, так Горшочек у ног сядет, преданно в глаза заглянет, да и скажет: так, мол, и так — всех дорогих тебе людей сохранил, защитил, сберёг. Я ж хороший мальчик, да? Ощущение это, надо сказать, только усилилось, когда Агата услышала про странный сон с Мишей-овчаркой (служебной, упаси Ктулху!), а потом и узрела в рисунках мужа молодого, чем-то отдаленно смахивающего на самого Андрея полицейского (эх, а идёт форма... Было б всё нормально, можно было бы идею отложить, прикупить, да и устроить фотосессию в спальне, да!) с большой чёрной собакой. М-да, не сон, а прям чудное видение какое-то. Но, тут Нигровская улыбнулась слегка собственным мыслям, стоит признать: собака из Мишки, судя по рассказу взахлёб, получилась отменная. Самому лохматому герою понравилось ажно! Да и Андрей бы, наверное, согласился с ними… Согласится, бл*дь, ещё услышит эту занимательную историю с хождениями во сне, может, и сам расскажет, если правда всё это и сны сквозные у них — ей надо верить. Желательно так же, как и Мише. Андрюше сейчас вся их вера нужна, может, совместными усилиями осветят ему дорогу домой. Так что будет верить. Андрей услышит — узнает или подтвердит рассказ — и тогда они "сверят показания". Ещё и подкалывать будет своего Горшочка, называя каким-нибудь… лохматым хвостатым проказником. Вот, блин! Губы задрожали... Не плакать, только не плакать — итак уже на океан какой, небольшой, наплакала. Реально, только плесени им в квартире и не хватало... Поэтому хватит разводить сырость! Даже Мишка беспокоится (новый, блин, функционал — один сторожит другого, с переменным успехом, правда, но что есть!) — вон не столь давно, но начал её мягко, но настойчиво выпроваживать якобы по делам, а на самом деле — развеяться. Чуть ли не насильно заставлял отвлечься, и ведь у него получалось-таки упрямством своим из темницы выпнуть. Темницы, бл*дь. Замечательно просто! Опять она о доме родном думает в таком ключе. Тюрьма для неё, филиал больнички для Андрея. Угу, прекрасные думы! О доме, в котором постоянно (теперь уже) обитает её любимый человек (тень прежнего, на самом деле, да и мыслями он точно не с ними, только телом, бл*дь!) и маленькая дочка. И, видимо, настолько не могла в себе это, паническое порой чувство схоронить, что все ощущали — мама, Мишка, заходившие в гости и для помощи немногочисленные друзья… Точнее, друзей-то, как оказалось, у неё много больше, чем несколько. Ну или много знакомых, жаждущих помочь. Разница между определениями колоссальная, а вот как разграничить... Вопрос больной. Потому-то после выписки Андрея можно было по пальцам пересчитать тех, кто остался "вхож", в ком уверена была наверняка. Мой дом — моя крепость, вот уж точно теперь. Могли и близкие самые случайно выболтать чего. От всего не застрахуешься — человек, может, и не хотел ничего дурного, но разница между намерениями и последствиями порой слишком высока. Как и цена. Поэтому — нет, спасибо, обойдётся и минимальной командой. И без того хватает вони из внешнего (а теперь он так и воспринимался, да, как достаточно враждебный и жаждущий тебя переварить!) мира. После всех тех фото, видео и гадких слухов в интернете... Даже пришлось конференцию организовывать, чтобы прекратили травлю практически всех участников и приближённых ныне скандального коллектива. Про себя молчала: это понятно, всегда виновата женщина, ага, так повелось ещё с Париса и Елены, но вот из Мишки так вообще монстра кровожадно-алчного сотворили злые языки. Пинали — да не просто от эмоций взрывных, на кураже, а с удовольствием и огоньком, прямо-таки прицельно старались побольнее ударить, испражнялись в словоблудии, писаки диванные! Не то чтобы он совсем не заслуживал — какая-то часть Агаты всегда помнила и, наверное, вечно помнить будет, что тот творил, но… Миша искренне осознал, кажется, всё… И винил себя так, как никто бы из этих комментаторов не смог бы обвинить. Нечего, блин, пинать и добавлять и без того принявшему это всё. Да и вообще, не их это дело — виноватить или прощать, и не её даже! Это их с Князевым личное дело. Что-то ей подсказывало, что и тот бы меч над этой головой опущенной никогда бы не занёс. От всего этого кипиша нездорового хотелось наоборот закрыться и никуда не выходить, ни с кем не контактировать... И по фиг, что темница — зато своя, безопасная... Да и это умиротворяло на самом деле: просто сидеть с Андреем, почесывать за ушком и притворяться, что всё хорошо. А Миха её всё же тормошил весьма успешно. Сумел и к ней найти какой-то ключик, что ли, раз начинала доверять и даже слушалась. И, несмотря на мысли свои порой затворнически опускавшиеся, без этих глотков свободы, притупляющих ощущения вечного гнёта собственного бессилия, скорее всего, давно бы уже расплющилась под тяжестью бытия. А так, поскрипывая и пригибаясь от ставших маленькими потолков, всё же ехала по жизни дальше. И в этом, теперь неторопливом, замершем практически на месте путешествии по жизни (свои проекты... Какие свои проекты?! Проблемы били так хлёстко, что и мысли не возникало камеру взять, тем более что-то планировать) Мишка тревожил её всё сильнее. Нет, не тем, что вытаскивал, а состоянием своего здоровья, увы, далёким от нормального. Казалось бы, возвращение Андрей домой должно было помочь, градус невроза сбавить, пружинку внутри ослабить... Чувство бессильности притупить — ведь теперь хоть что-то делать могут, и делают. Только не оправдался расчёт, что тот подуспокоится чуток: самое страшное, мол, позади, Князев на глазах, попыток навредить себе не делает… Мишка, к сожалению, загнался пуще прежнего — видимо, как и она, очень надеялся и верил, что дома-то всё хорошо будет, что врачи ошибались и вообще... И вот этот провал несоответствия ожиданий и реальности что-то в нём надломил. А лекарство у Горшенёва только одно было, очень горькое и вредное — тот взял и ещё больше впрягся в работу. Теперь уже оправдывался и вправду сильно подорожавшим и легшим полностью на их плечи лечением Андрея: частный врач, лекарства опять же недешевые, работа Вити, всякие, в дальнейшем, терапии — соломинки для утопающих ныне по цене золота. Да даже машину, которую уже присматривала учившаяся со всем этим жить Нигровская — даже её порывался сам купить, неугомонный! Агата не знала, как и выкрутиться уже — машина была нужна, может так хоть какое-то разнообразие у Андрея в жизни произойдёт без риска ещё сильнее закопать его в глазах общественности. Но признать, что помощь в покупке необходима (потому что, несмотря на все эти пророчества и управление странными делами "из книжки" Вахтанга, всё это крайне быстро утекало финансовым ручейком куда-то в прожорливую пасть частной практики), означало обречь Мишку на ещё большие физические усилия. Что ни сделай, что ни скажи — всё плохо выходит. Потому что, вроде как, тот очень рад был хоть где-то пользу приносить, как сам говорил... Хоть что-то делать ему было необходимо. Иначе останется только плюнуть и сдаться — точнее, сдать. Андрея в интернат. Тоже расходного, но не так, как сейчас, когда из кожи вон лезут. В принципе можно было и без предательств обойтись. И об этом она тоже не могла не думать. Что, возможно, весь этот движ им самим нужен. Что Князеву было бы комфортнее просто в родных стенах со своими людьми находиться. Не есть ту горсть таблеток, часть из которых и проглотить-то нелегко, эффекта от которых они по большей части и не видят... Не заниматься всеми этими методами, а спокойно в своём уголочке рисовать... Возможно, и признавать это тоже невыносимо больно, ему самому так было бы лучше. Эти рассуждения о "лучше" и "хуже" лишь загоняли в эмоциональный тупик. Как и комментарии, что с каждым месяцем Андрея дома становились всё бойче... На тему не пора бы, как самые деликатные называли это, "и о себе подумать", да. Поэтому Агата всегда старалась перебросить мысль туда, где она хоть что-то могла сделать здесь и сейчас. Ведь Мишка сам себя всё глубже и глубже загонял в яму… На самом деле, в голове мелькало вполне однозначное слово «могила», но и это слово произносить было страшно. Хватит с них всех уже и могил, и кладбищ, и всей этой тематики похоронно-депрессивной. Но как это не назови — факт остаётся фактом. Миша уже выглядел плохо, хуже, чем раньше, что пугало сильнее, потому что регрессия эта вела именно что в яму... Или ямку — тот, вроде, кремацию хотел. Хочешь не хочешь думать, а мысль всё равно именно туда и пригонялась. Агата же подозревала, да что там — уверена была: Горшенёв не только скачет, как бешеный заяц из рекламы, но и спит-то мало. А ведь у человека всё не решается простой заменой батарейки: посадишь сердце — новое с таким прошлым не светит. Учитывая отсутствие каких-то явных позитивных сдвигов в состоянии Князя (да что там, просто сдвигов!), то никто не мог предположить, сколько им ещё в таком, убегающем от реальности режиме существовать, и что будет после... Ну, когда это страшное смирение обрушится, сумеют ли его пережить? Потому что в этой связи обнажилась неслабая такая вероятность потерять уже самого Мишку. И уж этого точно никак нельзя было допустить. Во-первых, Нигровская по-прежнему считала, что только с помощью Горшка и можно вернуть Князева, если есть хотя бы один шанс из хрен знает скольки… А во-вторых, Миша теперь уже и её… друг. Да, наверное, можно сказать так. И если он сам о себе не заботится — тогда всё сделает Агата. Больше она так не оплошает. Не позволит отодвинуть себя и убиваться тихо и гордо в сторонке. Однако всё её уже далёкие от вялых, а местами и вовсе весьма неделикатные попытки уговорить Мишу хотя бы нагрузку снизить, оказались напрасны. Вот же упрямец лохматый! Нигровская уже начала прорабатывать "нехороший" вариант с Вахтангом, раз уж "хорошие", что горох об стену, когда помог случай. Но перед этим всё успело, что называется, "пасть на дно", настолько, что даже врач их, психиатр Андрея, заметил, что что-то не так — подсуетился, контакты дал специалиста, очевидно, нужного Мишке. Агата-то и так… Редко, но всё же возобновила походы к психологу… А вот этого товарища уговорить хотя бы просто больше отдыхать, не то чтоб к мозгоправу сходить, казалось нереальным! И это бесило дико, как и то, что придётся ради него прежде всего административными мерами всё решать... Чего совсем не хотелось! И вот это, наверное, стало последней каплей — едва дверь закрылась за доком, Агата почти накинулась с упрёками на Мишу. Тот прямолинейный... Иногда таким лучше прямо и вколачивать в мозги! Ну, невозможный же человек! Сам себя, дурак-балбес, губит. И говорит ей — не волнуйся, ему, мол, психолог и другие подобные специалисты не нужны, он справляется. Оно и видно, да! Рожа бледная, если не синяя, руки порой подрагивают. Поэтому в этот раз Нигровская не собиралась отступать: пошла в атаку. А Мишка и слушать не собирался, впрочем, и ругаться тоже не хотел, попробовал скрыться в комнате Андрея. Но недооценил, что Агата-то тоже весьма упряма, и последовала за ним, не обращая внимания, что у ругани их свидетель есть. Так и стали шепотом ругаться, наверное, в первый раз за все время. Вообще-то, они старались все проблемы оставлять за дверью, не нести к Андрею, держали его почти в тепличных условиях (Агата скривилась — ужасное выражение, сразу вместо Князя овощ какой-то огородный представляется! Или цветок, бл*дь, за которым ухаживаешь, и он только внешним видом и радует) — кто знает, как тот отреагирует. С одной стороны, в их ситуации любая реакция могла рассматриваться как благо и прогресс, но с другой… А если хуже сделает? Тоже страшно, вот и цветёт под куполом их маргаритка, бл*. Может, поэтому именно к Андрею и поспешил скрыться Мишка — надеялся, что так отделается от взвинченной до крайности Агаты. Сбегать совсем вот не стал — только пришёл же, можно сказать... Недельку его не было — мотался до Москвы и так, по области. — Миша, так нельзя, слышишь! — шипела взволнованно Нигровская, перекрывая ему путь к отступлению, загораживая собой проход. — В конце концов о себе не думаешь, подумай об Андрее — ты ему здоровый нужен! Горшок бросил горький взгляд на выхаживающего по какому-то особенному, ведомому только ему маршруту Князева, которому явно сейчас никто не нужен был — и не заметил бы тот и более длительного его отсутствия, поморщился и продолжил отпираться: — Хватит, Агатик! Я в порядке, сколько можно повторять! И ты не моя жена, ё-моё, — припечатал хлёстко, явно желая задеть. Но тут уж Агата слишком хорошо этого ёжика считывала: выставить колючки, уколоть, чтоб не трогали, не вытаскивали, не видели уязвимость… А сам будто слушает свою жену. И вообще кого-либо. Потому что единственный к кому хоть немного прислушивался за последние месяцы ни слова не сказал никому. — Нет, ты не в порядке, — продолжала давить, игнорируя сквозившее «ты мне никто» (вот уж неправда! Не жена, но друг — это, пожалуй, в Михиной хреновой личной ситуации уже и поважнее жены будет!), хотя видела, что Мишка-то на грани уже. Ещё чуть-чуть и взорвётся, а, впрочем, пускай лучше сейчас взрывается, чем потом будет в печи в прах обращаться. — Ты ж так очень скоро свалишься, нельзя жертвовать своим здоровьем! И если ты думаешь, что таким образом искупаешь вину перед Андреем — ты не прав. Он бы этого не хотел! Не так! — называется, бл*дь, сделай из мужа куклу чревовещателя... С другой стороны, а что ещё Агате делать?! Она знала, что касается очень непростой темы, буквально идёт по тонкой грани… или по тонкому льду. Что может спровоцировать у Горшка прям вот сейчас какой-то криз — собственнословно, да. О чувстве вины они говорили редко — слишком больно, до помутнения, было обоим… Но и не говорить не могла — слишком уже всё накопилось, слишком страшно было уже и за Мишу. К тому же даже если сейчас сбежит, скоро неизбежно нарисуется на пороге. Андрея он не оставит. И тогда она повторит. Столько, сколько нужно, чтоб тот прекратил притворяться глухим и отмахиваться! И сейчас Нигровская была намерена добиться хоть чего-то — ну, хотя бы обещания попытаться больше спать. Или сходить к врачу. То, что Горшенёва удастся убедить пойти к кому-то вроде психолога — совсем уж выглядело невероятным. Хоть бы до терапевта простого дошёл. Может, она передавила или же просто так совпало и, наоборот, повезло, что прижучило того у неё дома, а не в одиночестве где скосило — потом всё равно Агата долго корила себя, что не следовало так, нахрапом, действовать... Танком почти что давить — может, именно она Мишку довела… В любом случае Нигровская сразу же (ага, опоздав!) заткнулась, когда Горшенёв внезапно сильно побледнел. Резко очень, без каких-либо предупредительных сигналов в виде попыток вздохнуть поглубже или больших пауз в разговоре. Нет, вот только что весьма яростно откусывался же, глазищами вращал бешено, и тут — на тебе! И в глазах даже какое-то странное выражение появилось: испуганно-не догоняющее. Явно что-то не то стало происходить. Агата испугалась, хотела усадить уже, за ручку подведя к диванчику, но додумать мысль не успела — Мишка, закатив глаза, словно подрубленное деревце, рухнул на пол. — Миша! — только и успела вскрикнуть, понимая, что ни хрена не успеет подхватить. Мало им проблем, сейчас, чего доброго, опять либо руку повредит, которая, так-то, только недавно до конца зажила — по крайней мере, не жаловался и не жмурился больше болезненно временами, потирая лапу свою, либо ещё что поломает… Да и сам обморок уже грозный симптом! Тут всё, что угодно: давление, сердце, неврология какая! Не таким она подкрепление аргументов своих видела, но... Доходчиво, бл*дь, вышло! До некоторых, увы, только так и доходит — надо прям, чтоб петух клюнул... Впрочем, грохнуться Мишке не дали… Не дал — Андрей! Вот уж чего ожидать не стоило, но рубрика очевидное-невероятное, как и старая-новая надежда открылась опять, продляя агонию и мешая смирению. Взял и на глазах опешившей и перепуганной жены, изменив траекторию прогулки, словил своего лохматика и аккуратно опустил на пол. Тут уже и Агата отмерла: на подкашивающихся ногах подбежала-подскочила, как ни подползла-то к упавшему и, судорожно переводя дыхание, не зная, что делать и куда бросаться в первую очередь, попыталась в чувство привести, одновременно зовя Андрея — ведь поймал же, среагировал, не манекен же! Может получится закрепить успех, а? Но Князев, видимо, поймав своего бедового, то ли счёл свою миссию по спасению выполненной и удалился обратно в недра своего разума, то ли это вообще было не выплывание, а спонтанное инстинктивное движение. Натренировался, бл*, за годы с Горшком... Уже и в таком состоянии рефлекс работал. Горько это всё. В любом случае он не реагировал больше на призывы Нигровской. И Мишка тоже не реагировал, в сознание не возвращался — дышал — и то хорошо, блин! Ведь так же, да?! Агата не знала, каким чудом не ударилась в панику. Наверное, в критической ситуации что-то внутри закостенело гвоздём, и это и позволило собраться. Аккуратно уложив Мишу обратно на пол — до этого хоть и бестолково, но пыталась растормошить немного, результата это не приносило... Поэтому оторвалась от занятия да сбегала на кухню за нашатырем и ватой, попутно набирая скорую. То, что следовало сделать сразу, но... Даже с нашатырем Мишка очухался не сразу — как раз к моменту приезда скорой начал морщиться и слабо трепыхаться. Собственная правота, подтвержденная этим весьма красноречиво, ей сейчас напрочь не сдалась. Страшно, увы, вот сейчас реально сляжет... Что делать будет, на кого опираться? Тот, очевидно, чувствовал себя плоховато: почти без возражений дал себя увезти в больницу, оставив Агату в полном раздрае с трясущимися руками и странно пустой головой, в которой обрывками лихорадочно вьются и бьются мысли в водовороте чувств. Нигровская не может выцепить ни одну связную — все они покалеченные какие-то. Прямо как она сама, уставшая уворачиваться от камешков, что швыряла, гнусно кривившая рот в усмешке судьба. — Андрей! Андрюш, — когда бригада укатила, сипло позвала мужа, продолжая за каким-то хером держать в кулаке ту проклятую ватку с нашатырем. Может, ей самой этот резкий запах помогал не слазить в черноту ирреальности слепой. Хреново помогал. Она не сильная. Ей прямо сейчас плохо и больно. Ей страшно! Агате очень нужно, чтоб Андрей ответил, хотя бы просто голову повернул. Понятно, что сейчас ему самому нужен спасательный круг, и вытаскивать её, как раньше, он не может, но... Это нужно, необходимо просто. Нигровская и от этого покорёженного бортика сможет оттолкнуться. Только бы показал, что чувствует, что живой, не кукла, не манекен! Живой человек, у которого есть эмоции. Но тот продолжает, точно заведённая и забытая ребёнком игрушка, ходить по комнате. Отрабатывает одному ему ведомую программу. Можно попросить, чтоб не мельтешил, а сел — послушается, без сомнений, но... Это тоже ударит её по щеке. Легко так, что ли, командовать им?! В голове совсем уже нелепая мысль бьётся — а может, тот просто притворяется? Причём не с целью потом убиться, уже мог бы... Много раз, как не жутко признавать, но кто ищет возможность, тот найдёт, везде соломку не подстелешь. Нет, не с этой целью в манекена играет, а ну вот наказывает их так? За то, что бросили, да ещё и не один раз. Может, всё это жестокая игра и Андрей наслаждается просто? Да, не было раньше у него таких вот мстительно-садистских наклонностей, но и они до этого его в дурке не "забывали", перед этим одна, уйдя от него, а второй, перекрыв творческий кислород. Отчаянные времена потребовали отчаянных мер? Ведь до этого всего и Алиску словил, когда та о мячик запнулась, а теперь вот — Миху. Всё это выглядело до ужаса… своевременным. Этакими всполохами, когда притворщик их не смог остаться в стороне. И в то же время слишком неожиданно для человека, который всё делает по команде. — Андрей! — уже хрипло кричит, почти срываясь на визг какой-то, подскакивает наперерез ему, за плечи хватает... Тот останавливается, смотрит куда-то сквозь неё... Точно голем сказочный какой приказов ждёт... И это ещё сильнее прибивает ко дну. Ну вот как так притворяться, а? Неужели настолько хороший актёр? И светил-врачей провёл? Вот и зовёт-кричит... Вдруг дозовётся — раз всполохи эти есть, значит, не совсем он гад осатанелый. Ей всё равно — дома кроме них нет никого, мама повела Алиску на очередной прием к врачу, а если услышат соседи — плевать, если есть шанс, то докричится... — Хватит! Ответь мне! Ответь! Отвечай же, ну! Перестань, довольно уже! Мы всё поняли! Прости нас! Не наказывай больше... Ну хоть дочек пожалей... Они-то не причём... — Нигровская сорвалась, понимая, что нет... Не играет. Не стал бы девчонками своими играть, чтоб их с Горшком побольнее уязвить. Внутри словно что-то ломается — с треском, таким громким, что уши закладывает. Будто не просто стекло треснуло какое, а весь сервант с хрусталем обрушился. Андрей же... Он не слышит, не реагирует, так же, как не реагирует на повседневность, как почти не реагирует на Лиску и Рину, да и на остальных, включая Мишку. Ему всё равно, плачет она, почти проклиная, или смеётся, гладит или... готова ударить от бессилья и тяжести душащей. Нет, он не дождавшись приказа поворачивается и садится рисовать. Как ни в чём не бывало. Пздц! Кажется, ещё немного и Агата в него вцепится, вытащит из-за стола, где тот погрузился снова в свои бесконечные попытки кого-то там то ли нарисовать, то ли найти через рисунки, и затрясёт. Сильно. Вот как Мишку сейчас трясла. Чтоб хоть какая-то эмоция появилась… Можно даже злость и боль — куклы не чувствуют боли... Совсем ничего не чувствуют. Может, хоть так, через драконовские методы, убедится, что живой... Но случайно ловит его ничего не выражающий взгляд, почти стеклянный, как у большой куклы — советской пластиковой — и словно давится воздухом и рыданиями, оседая на стоявший позади диванчик. Удачно, да... Не покалечилась... Потому что вряд ли Андрей сейчас бы её поймал... Слишком далеко — не только мысленно, но и физически. Она-то не кукла, чувствует всё, поэтому паника, боль, горечь и злость выплескиваются в рыдания, сначала истеричные, немного жутко отдающиеся в тишине квартиры, затем тихие и смиренные. Каким-то чудом Агате удаётся привести себя в порядок (внешний, разумеется) до возвращения бабушки и Элисон. Может, только красные опухшие глаза выдают, но это дело привычное, увы. Этакий своеобразный макияж конъюнктивитного вампира. Мама так точно замечает — вон как снова вздыхает горестно. Впрочем, её слезы — это давно уже не новость, мамочка не раз видела, не раз утешала и поддерживала. Потому и сейчас просто обнимает, поглаживая по спинке и ничего не говоря, пока Алиса весело рассказывает, что видели по дороге и какие там игрушечные обновки в кабинете у педиатра поселились. Нигровская слушает и тоже невольно улыбается. Дочь вполне счастливой выглядит — значит, не так всё уж и плохо. Её эта ситуация не подкашивает — и это главное. Положа руку на сердце, если б Алиса отреагировала схожим с Дианой образом, то Князев наверняка бы уже в интернате был. Просто потому, что Агата в первую очередь — мать, во вторую — жена. Это её принципы. Но если бы пришлось принимать такое решение взаправду... Она вздрогнула. Тихонько поблагодарила Вселенную, что хоть с этим повезло. Мама замечает это движение и трактует по-своему. Притягивает ближе, так, что можно на неё опереться... Чтобы она сейчас без неё делала, а? Почти ведь поселилась та у них — ночевала пару раз в неделю точно. Делала всё, чтоб Алиса не ощущала себя обделённой. Выслушивала порой ночью на кухне, когда Нигровскую всё-таки прорывало. Было такое — не могла спать, тихонько выскальзывала из кровати, воровато оглядываясь на мирно спящего Андрея (иллюзия "нормальности" до сих пор работала — это было страшно, вот так невольно просыпаться, смотреть на него и понимать, что ни фига ничего не в порядке, что на утро наваждение растает и привет, ты снова кукловод), топала на кухню и долго сидела с покрывающейся корочкой льда чашкой... Мама каким-то образом чуяла такие "посиделки", аккуратно забирала чашку из рук, выливала, ополаскивала и наполняла снова, но уже с каким-то совершенно особенным чувством — от этого напитка становилось чуточку лучше. Когда Агата срывалась — слушала, но никогда первой не пробовала как-то промыть мозги или иным образом воздействовать. Лишь если ей самой это требовалось, давала ответ, и не осуждала, не говорила, что это всё бесполезно и зря ею затеяно. Больше всего Нигровская опасалась, что однажды эта ночь всё-таки настанет... Но пока... Пока было хорошо. Такая поддержка греет как в детстве, когда, бывает, падаешь и ушибаешься, а тебя потом жалеет мамусик. Тогда казалось, что мама на любую болячку подует — и всё пройдёт. Жаль, что так же нельзя во взрослом возрасте. И всё-таки о сегодняшнем инциденте и тем более о собственной вспышке Агата даже ей не рассказывает. Вообще никому. Слишком стыдно за этот вопль отчаяния и негатива, выброс эмоций в сторону больного и очень любимого человека. А ведь и в самом деле близка была уже к подойти и стукнуть... Будто он — сломавшийся пузатый телек, авось заработает, ага. Мысль об этом теперь обжигала, стыд горькой пилюлей ложился внутрь. Пусть тот никак не отреагировал на слова её и на встряхивание, но сама-то Нигровская знает, что это было. Знает. И ей мучительно. Может, и Князев где-то очень глубоко внутри всё это прожил и окончательно убедился, что наружу лучше не всплывать... Никто орать и обвинять в притворстве не будет. От этого внутри особенно паршиво было. А ну как правда же пустила прахом все усилия по созданию доброжелательной обстановки, в которую хочется возвращаться, а? Ну и пускай, что тепличные условия — явно не от хорошей жизни тот в раковину эту забился. Ушёл от них, раз физически не вышло, так хоть в себя — и сделал, это, бл*дь, не менее действенно. Прибавился у Агаты повод для самоедства. Когда уснули все, она против обыкновения не постаралась тоже скорее заснуть, впившись зубами в угол подушки. Перебралась к Князеву — тот послушно лежал, прикрыв глаза. На её прикосновение к груди — открыл, видно, было, что ждёт... приказаний. Нигровскую душили слёзы, но она подавила их. Хватит — уже стал сегодня свидетелем одной её истерики. Погладила по щеке тихонько и объяснила периодически ломающимся голосом, что больше такого не повторится, что она будет сильной и чтоб он... не переживал. Дико странно и тяжело было всё это говорить, но Агате самой от таких "извинений" чуть легче стало. К тому же — не знала и что послужило толчком, можно ли это вообще занести хоть в какой-то актив — но проснулась она, уткнувшись носом ему в плечо. Может, произвольно придвинулся, может, нет... Однако спала в ту ночь Нигровская лучше, чем в предыдущую. Нет, несмотря на такие вот порой проявляющиеся странности, она не думала, что Андрей затеял такую страшную игру со своими родными и близкими людьми. Мысль эта бредовая, дикая родилась, очевидно, от страха и чувства полной какой-то беспомощности. На утро её либо не было вовсе, либо она была так глубоко спрятана в сознании, что и концов не отыскать. Не вытащить. Этакая заноза от шиповника, что может прорасти и принести много страданий, а может и нет. Зато она привнесла за собой какие-то совершенно новые чувства. Агата даже не понимает, хорошие они или нет, но считаться с их наличием приходится. И одно из них — смирение с фактом, что Князев действительно может так к ним и не вернуться. Совсем никогда: чтобы они не делали, вероятность этого есть. И отсюда выносится второе: нужно быть довольной уже тем, что есть, перестать лелеять ожидания и напряженно вглядываться в лицо мужа, надеясь поймать хоть малейшее изменение. Перестать даже мысленно терзать и распекать того, будучи готовой и вовсе растрепать... За то, что тот проконтролировать не в силах. Не в силах вернуться к ним. Надо это принять. Было этой ночью хорошо и спокойно, душа успокоилась, отогретая живым теплом — и за это надо благодарной быть... Словил он дочь, и Мишку — тоже, спасибо надо сказать, остались, значит, на подкорке какие-то важные и нужные рефлексы, те, что всегда Андрея отличали. Она может без страха звенящего оставить его с Алисой механически возиться? Может. Уже доказал, что безопасно всё у них проходит — никаких буйств, резких движений или ещё чего... И ребёнок спокойный и сосредоточенный. Играет, угу... С отцом. Надо, что ли, и это с благодарностью принять. Мог бы вообще слюни в потолок пускать где-то в учреждении, так, что и Алиску б она до совершеннолетия, наверное, к нему не пустила бы... Мог бы червей уже кормить — да. Агата прерывисто вздохнула, понимая, что и сейчас она невольно всё равно к Андрею за утешением каким-то тянется... Вот она рука — сама перебирает волосы. Даже такой успокаивает, может, и не якорь, и не заземление теперь, но определенно константа, к которой возвращаешься. Столб, на котором стоит в том числе и твоя менталка — да, покосился, но... Держится, стоит. И она вместе с ним. Сейчас, перепугавшись за Мишку, представив на мгновение, что тот может вот прям сегодня оставить их, причём навсегда — поняла для себя окончательно одну вещь: пока человек живой, тёплый, под бочком (Нигровская зажмурилась и легонько поцеловала его у виска — человечек её чуть дёрнулся, будто от щекотки... Совершенно молча, потом чуточку повозился и как-то так ещё ближе к ней притёрся — хорошо, пусть и полностью бессознательно это всё было. Наверное), в относительном сознании, надо быть благодарным за это. И её роптания внутренние, что Андрей-не Андрей, а так, кукла, Андроид ли — на самом-то деле почти ничего и не стоят. Спасибо, что живой — это сейчас про них. В то утро промозглое и поняла окончательно, что даже такой вариант лучше, чем полное отсутствие Андрея в её жизни. Долго так они лежали... Агата, принимая и внутренне снижая собственную планку ожидания, а также готовясь к затяжной борьбе, и Андрей, который неизвестно, где, в какой точке пространства витал в тот момент, о чём думал, да и думал ли... Но не отстранявшийся, лишь изредка дергающий той или иной затёкшей конечностью.

* * *

Принять Агата приняла, но из-за этого всего ещё крепче взялась за Мишку: не подвели ощущения, проблемки со здоровьем оказались проблемищами. Правда, все они были пока решаемыми... Ни одна топором над головой не нависала, только вот тот и сам горазд был его точить... И это уже другой вопрос: при должном лечении скрипеть можно было долго, а без, понадеявшись на великий авось и "да пох, само пройдёт", можно было и в гробик лечь. Больше она не отсиживалась в стороне, нет, заручившись поддержкой Вахтанга, стала вместе с ним что-то делать, иначе Миха пропадёт совсем. Благо тот чуточку сопротивление сбавил, всё-таки и для него покатушки на скорой оказались приземляющими — проняло, но достаточно ли? Сердце же барахлило, что страшно очень. Фактор такой: в любое мгновение мотор может заглохнуть со словами: "стоп, игра, я устал, я ухожу". Нигровская мысленно благодарила всех, кто услышать может, что умудрились они болячку эту на ранней стадии поймать. Может, потому и поедом себя за провокацию эту и не съела — в итоге же, вроде как, всем пользу принесло... Разную, конечно, ей — психологическую, Мишке — медицинскую... Вообще, это ж чудо какое-то: как при таком ужасном нервяке, такой нагрузке не спровоцировал этот бешеный реактивное развитие своей болячки-то, а? Может, дело в том, что они свой запас бед уже исчерпали, а? Всё, кончилась чернуха, теперь везти будет, а? Может, и так... Потому что невезение было прямо-таки гигантским. Сначала такое трагическое стечение обстоятельств с Надеждой Васильевной, потом Андрея накрыло медным тазом... Редкое ведь осложнение! А ведь сердце-то может быть не единственной проблемой... Как правило, и остальные органы страдают, если самый главный работает не так. Вообще, Нигровская поражалась до сих пор: как с такой молодостью физически с Андреем всё было в порядке. Нет, ну правда... Проверяли же его в Кащенко. Даже голодовка та несильно навредила — откормили и нормально, судя по карте, если б не голова, то первая группа здоровья почти что! Ну, а Мишка... Он всегда физически несколько послабее, что ли, был. Сколиоз не сколиоз, отмазал не отмазал ли батя — но что-то было, что в армию не пошёл. Да и бухать одно, но бухать и колоться одновременно — другое. Поэтому Агата закинула куда-то далеко мысль, что давить на взрослого человека не следует (давно бы пора... И не только с Михой. Вон мама тоже с ними замоталась, надо хоть на пару недель её отправить отдохнуть к подруге в Новокузнецк, перезагрузиться, а то... Не хватало только, чтоб и она свалилась тут!), и практически вынудила Горшенёва обследоваться. Даже использовала не очень чистые приемы... Ну, не совсем она. Формально — Махарадзе, четко выставивший Мишке условия: мол, не будешь паинькой, не пройдёшь техосмотр тушки — будешь два концерта в месяц давать в Питере. Никакого театра и Москвы, естественно, второй состав вон вовсю и так ищем! Но инициатором-то была она, да. И, кажется, Горшочек их об этом догадывался — вон как зыркал недовольно своими глазищами, порой на Нигровской останавливаясь. Фыркал, конечно же, брыкаться пробовал, но не так рьяно. Да и сама Агата не погнушалась поднажать посильнее — на чувстве вины и дальше манипулировать: мол, очнётся Андрей, а тебя нет... Вполне может и назад закатиться их яблочко наливное — м-да. Горшенёва, естественно, проняло. Впрочем, стоит отдать ему должное — Мишка явно стал следить за тем, что у него изо рта вылетает, всяко контролировал себя гораздо лучше. Жаль, что раньше не научился этой полезной умелке. Когда ещё не было поздно. Хотя и сейчас для него самого полезно. Да и для Князева, может, не всё потеряно. Короче, со своей стороны Агата всё, что смогла, сделала — ну кроме, пожалуй, звонка родителям Михи. Тогда, в первые часы, удержалась, потому что не до того было, помним, сама на диванчике рыдала... Но потом разум включился. Те и так тоже не вполне здоровы были — ещё не хватало перепугать со всеми этими скорыми, да, чего доброго, уже их к врачам отправить... Мишка бы точно прибил за такое, и был бы прав. Хотя, как позже поняла Агата, если б Миха, хоть и скрипя зубами, не согласился бы полностью провериться, то не погнушалась бы и звонка подобного. Крайняя мера, блин. По-настоящему, благо тот, кажется, начал сближаться с отцом... И та могла подействовать, да. А могла и на другой бок — тут сто процентно не скажешь.

* * *

Вот, возвращаясь к теме сузившегося круга вхожих друзей и попутно того, что Горшочек их был загнан на лечение, пусть и не в стационар, но всё же... Неожиданно оказалось — есть ей с кем это всё обсудить. Достаточно близким к самому источнику бедок, ага. — Знаешь, — как-то по-особенному задумчиво произнесла Аллочка Горшенёва, накручивая себе локон, пока с ветки на них пялился один весьма жирненький ворон. Так уж вышло, что дошла до неё эта ситуация, потому что изменение в графике Мишки касалось и работавшего с ним Лёши... И вот как-то так, через пару денёчков, уже вытянула та Агату на променад, неожиданно из неё вытянув некоторые подробности. Нигровская, рассудив, что семья брата — это не родители, всё же позволила себе быть откровенной. Пусть вправляют мозги тоже, не чужие же люди. И правильно сделала. Вон как подруга разложила всё: — Знаешь, Миша, возможно, всё-таки хочет сейчас ещё пожить. Вопреки, ну, ты знаешь, всем этим громким заявлениям, от которых окружающих морозило — сдохну в тридцать, сдохну в сорок... — ворон на ветке согласно возмущённо каркнул. — Это ж несерьёзно. Бравада такая. Кажется, что тридцать и сорок потом, где-то далеко и вообще с тобой не случится, а если случится, то не скоро... А как настигают, так и оказывается, что жизнь-то не такая уж и дрянная штука. Так что да — кто-то вырастает в юности, лет в восемнадцать, а кто-то лишь в сорок, и то, не факт... В ком-то максимализм цветёт и пахнет и в глубокой старости, плавно в маразм переходя. Но Мишка сейчас... — она остановилась, задумчиво глядя перед собой, ворон тоже склонил голову набок, точно прислушивался... — Это перешагнул как будто. И нельзя было с этим не согласиться, да. У Агаты и самой периодически возникало ощущение, что Мишка-то повзрослел как-то. Заметно было, и не только по поступкам. Нет, от него по-прежнему этим флёром "вечного ребенка" шарашило порой, но и другое тоже проглядывало — ответственность, вдумчивость, даже попытки просчитывать линии перспективы. Заботой окружить — вот так, да. Ворон тем временем как-то с сомнением каркнул и улетел, а Горшенёва резко сменила тему, разворачиваясь вновь к ней: — Как там Андрей? — кому другому Нигровская бы за этот, набивший оскомину вопрос, может, и всекла бы, но, во-первых, спросила та с искренним участием, а во-вторых, хорошая ведь подруга. Пусть и относительно новая, надо сказать — особо до всей этой... трагедии, да, трагедии, бл*дь — в жизни одного человека и его близких, в общем, не общались они особо. Собственно, и Лёха с Андреем, конечно, дружили, но так, с дистанцией. Вот и они с Аллой были, конечно, знакомы, порой и случалось вместе куда-то выбирались — девочками посидеть, потому что неплохо так та однажды её подкинула, что называется, по пути. Благо жили они в одном направлении, что интересно — вот так-то география порой рулит. Иногда ж бывает, что человек твой, близкий по духу, где-то рядом скрывался, а потом хлоп и случайно так его открываешь. Только вот ей последнее время как-то не до общения особо было. Весь год двенадцатый как в тумане прошёл, сами понимаете. Так что славно познакомились, а вот дальше дело притормозилось. Каждый в своём кругу вращался (угу, как белка в колесе, вздрогнула Нигровская, припоминая), время от времени эти круги пересекались. А сейчас вот уж дело интересное — и младший Горшенёв начал в гости наведываться — проведать, естественно, помощь предлагая. Правда, очень он старался с Мишкой отчего-то не пересекаться, но тут в их дела она не лезла. Чего там братья Горшенёвы не поделили... Подозревала, конечно, что как-то с Князем связано, но точно ничего сказать не могла. Тот ведь и с ней особо последний год не делился, что там у него в жизни происходит, м-да. Агату к тому же не оставляло почему-то ощущение, что не только она сама и Миша, но даже и Алексей как будто старается какое-то чувство вины в себе подавить. Себя, что ли, простить. Вот уж, в самом деле, странно, да, нет, коллективная вина читалась порой и в глазах забегавшего Сашки Леонтьева, но вот у Ягоды та особенно крепко как-то вызрела и перебродила даже. Скорее всего что-то Нигровская не знала, и это что-то было связано с не самыми простыми отношениями братьев, настолько же похожих внешне, сколь различных внутренне... Очевидно, Князев прибавлялся к одной из сторон этого уравнения с несколькими неизвестными в качестве параметра. Но вот просчитать всё это не получалось... Да и не хотелось. Агате хватало своих демонов и попыток разогнать Мишкиных, чтоб ещё и знакомиться с теми, что проживали в голове его младшего брата. Может, вообще, показалось! И это просто из-за её общей нервозности — во всех готова углядеть схожее, однако в глубине души знала, что не всё так просто. Было там что-то... знакомое, виноватое, читалось во всей фигуре, хотя Лёша-то своими реакциями — эмоциональными ли, словесными ли — владеет куда как лучше братца. Тот ещё непрошибаемый — смотришь и не понимаешь, о чём думает... И если даже и поймёшь — скорее всего, ошибаешься. Тот ещё чёрный квадрат Малевича, многомерный, с несколькими донышками. Как бы там ни было — Лёха регулярно наведывался. Прогонять его Нигровская не стала. Раз уж доверилась одному Горшенёву, то и на остальных махнула рукой — портал был открыт. Ну или что-то такое, да. Благо тот шуму не создавал, молча в рисунки Андрея вглядывался, порой Князев даже и взгляд на него поднимал, что, вообще-то, очень редко с другими делал. А вот на вороне этом будто фокусировался, да. Потому и нет, не прогоняла. Была надежда, что этот, по-своему отлетевший Горшенёв тоже как-то сумеет примерно в те же далекие края заглянуть... Может, если не вытянуть, то хоть весточку передать. Так вот, тот периодически являлся "постоять, помолчать, иногда зрительный контакт поймать, а потом также молча раствориться в питерских улочках" и частенько Аллу с собой прихватывал. Видимо, затем, чтоб поражённая и нервная Нигровская не мешала ему "общаться". Вот так как-то и сошлись заново и крепенько так — да. Что очень скоро им и Лёша, как клей, нужен не был. Прекрасно без него обходились. Наоборот, как-то даже спокойнее общались. Надо сказать, Агату здесь огорчало только одно — почему раньше не сконтачились по-настоящему, почему в том водовороте она и не вспомнила об удачно начавшемся, но не получившем скорого продолжения знакомстве! А ведь много у них похожего было, какие-то общности мощные зажглись. Правда, иногда подозрительность брала слово и подсказывала ей, что и тут могло без вездесущего Горшка не обойтись — тот так волновался и старался дать возможность Нигровской "продышаться" и восполнить резерв вне квартиры, что вполне мог попросить о помощи Аллу — ну там, как-то выдергивать её из дома, смотреть, чтоб и сама кукухой не съехала. С Мишки станется. Может, с братом у него отношения странно-неопредёленные, а вот с невесткой вполне нормально очерченные. Вежливые, и на расстоянии. Но ведь спалил же их общение, так что мог и дальше пролоббировать. Впрочем, это чувство посещало не столь часто: обострившаяся (ну да, ну да, раньше, что ли, в конце одиннадцатого крикнуть не могла, гадина она... эта интуиция!) интуиция не чувствовала ни в словах новой подруги, ни в действиях ни капли фальши, неискренности. Что до "проветриться", то после таких прогулочек чуть свободнее дышалось и вера подпитывалась. Глупо отказываться от того, что помогает из-за какой-то паранойи надуманной. Может ведь и не просил ни о чём таком Мишка. Так-то, к ним сейчас заходили самые разные люди из ближнего круга. И не только. Некоторые посетители (гости? А то звучало паршиво — как в больнице или тюрьме) были очень неожиданными — как, например, отец Мишки и Лешки. Юрий Михайлович взял и внезапно возник на пороге. Почти как его младшенький незадолго до этого. Умели эти двое как-то из ниоткуда выплывать. Впрочем, старшего Горшенёва сопровождал Мишка. И это уже не давало Агате никакого морального права захлопывать перед ними дверь. В конце концов пришёл — ну и ладно. Болтать, распространяясь об увиденном, точно не станет. И даже поговорил с Андреем (упустим момент, что сейчас все разговоры с Андреем — это очень своеобразное занятие: монолог с функцией сохранения морды лица вида "всё в порядке, у нас всё хорошо!" И в лучшем случае вялым морганием с другой стороны. Произвольным, ага. Это только у Лёхи какое-никакое безмолвное общение выстраивалось, да, остальные так сильно тонким материям не преисполнились). Агата тогда не стала подслушивать, специально ли, случайно даже, что там батя Горшка её мужу пытается донести. Просто взяла и спокойно юркнула на кухню. Каким-то звериным чувством понимала, что не обидит, не сделает хуже. Чёрт его знает, на чём это ощущение основывалось. Откуда такой кредит доверия нарисовался. Но он был. А вот Мишка подслушал, и после совершенно с изумленным лицом ходил. И обрадованным, что ли. Агата, видя это, поняла, что и сама рада, что ли. Как бы ни занимал по большей части все её думки Князев, но... Для Мишки ей тоже хотелось хорошего. Ему тоже было нелегко. У неё было плечо мамы, чтоб опереться... И тому нужно было крепкое. Отцовское. Нигровская не слишком много знала об их отношениях, в основном Андрей иногда что-то говорил. Но так неоднозначно, словно сам сомневался, что же происходит там, в этих непростых душах. Как-то раз и вовсе в сердцах сказал, что если бы не передавил тогда Юрий Михайлович со своим "я знаю, как жить, ты — нет", может, и не ушёл бы Горшок бродяжничать, может, и с наркотой бы не встретился. Или встретился бы, но уже не с теми обстоятельствами, и узами бы повенчался с ней не столь плотными. Но тут уже бабушка надвое сказала: зная Мишку и его тараканов, сложно представить, как бы жизнь повернулась. Да Князев же и сам упоминал, что помогал им Горшенёв-старший сильно — и кассеты развозил, и Миху они всегда старались с Татьяной Ивановной вылечить, продержать на плаву... Пусть и способы для этого были... возможно, не то что неправильные, а просто не рабочие для конкретно взятого субъекта. Запутанно там все очень, да. Не просто чужая душа — потёмки, а тёмный-тёмный лабиринт с кучей ответвлений, куда соваться Нигровская желанием не горела. Ей и не нужно было, ведь помнила, что в одном только Андрей уверен был: Миху папа любил. А это значит, что всё не так уж и плохо. И то, что сейчас там, вроде как, всё весьма неплохо смотрится — только лишнее тому подтверждение. И дополнительный якорь для Мишки, чтоб не отлетал никуда, куда бы ни намылился. Потому что да — любил, иначе б сейчас не приходил вместе с ним к Андрею. Мог бы ведь плюнуть и сказать, каков дурак — так пусто тратить время и силы. Но ведь не говорил же. Более того, Агата видела в нём проскальзывающее одобрение. Помощь другу как-никак, не прожигание собственной жизни во имя идеалов каких-то смутных. Любил. Как мог, как умел — да, отец не умел показать это нормально, а сын не хотел или не мог увидеть, но любовь там точно была. Может, сейчас, наконец-то, шансы у обоих появились: у Юрия Михайловича — продемонстрировать, у Горшка — разглядеть. Вот так, да, не было счастья, да несчастье помогло. Хоть что-то хорошее, да? Надо стараться искать не только черные тона на медали. Андрей оказался прав — он вообще неплохо людей видел, редко ошибался, вот и нынче чуйка не подвела. Оттого-то ей и радостно было вдвойне — и за Князя, что, в общем-то, не прогадал, окружил себя неплохими людьми (опустим то, что "неплохие" люди с ним в последний год не со зла сделали), и за Мишку — налаживающиеся постепенно отношения уж точно только на пользу ему. Больше родительской любви в открытых каких-то её проявлениях, как и больше поддержки никому ещё не помешали, кроме совсем уж запущенных случаев приращения сыночек к властным матерям — но тут история совсем другая. И пусть сам этот визит Юрия Михайловича и эти разговоры не слишком на пользу Андрею (точнее, совсем всё было впустую — реально, на Лёху пока можно было вешать рекорд реакций), зато Мишке помогли и помогают. А это, в свою очередь, самого Горшочка немного укрепляло (физически, кстати, тоже, что интересно) и веру подпитывало. Ну, по крайней мере так виделось Агате. Он всегда искал, пусть и отрицал это, одобрения отца — и вот, наконец, нашёл. Однако не все визитёры (ну, лучше, чем гости определение, потому что не из праздного же желания заходили! И в тоже время не так, как в больничке или тюрьме — посетители... Угу, зоопарка!) были неожиданными. Некоторых вполне ждали в этом доме. Как, например, Шурку Балунова. Именно с его приездом Агата и поняла, что подозрительность её выкручена на максимум, а как убавить — совершенно не ясно! Как отключить режим сторожевой собаки, а? Как прекратить везде подвох видеть. А ведь Балу она знала, и знала довольно неплохо: этот американский котяра достаточно легко вернулся в жизнь Андрея (хотя и не без скрипа — было что-то там в прошлом, тяжесть какая-то, обида, но мужики с этим сами разобрались ещё до всей этой кутерьмы), а значит, и автоматически в её появился. Так что даже, можно сказать, дружили. На расстоянии. Но даже все эти факторы не усмирили бушующие внутри чувства, и Шурку она встретила так же, как и остальных — настороженно, готовая в случае чего вцепиться... И вот ведь — рычал внутренний дракон (почему именно он, не спрашивайте — это всё Мишка со своими снами виноват, теперь тоже мерещились собаки всякие да крылатые ящерицы!) — сомнения оказались не совсем уж напрасными! У фрукта этого и идеи в голове странные возникали (мягко скажем!), и новости он им принёс весьма любопытные. Не то чтобы полезные, как какое-нибудь открытие американских учёных о психике человеческой, способное пролить свет на такое вот состояние зависшее , но проясняющие некоторые моменты из жизни Андрея в этом чёртовом году. Году, в котором они ему так нужны были, но не только, бл*дь, не помогли, но и закопали глубже... Напомнил, бл*дь, что надо было раньше, много раньше понять. Когда всё в жизни в порядке, на пути за альбомом не прыгнешь. И да, Агата вполне допускала мысль, что в обнаруженном давним копателем Интернета Сашкой интервью некоего экс-бомжа Сергея действительно описывалась встреча именно с Андреем за стеклом Питерского аквариума. Да уж, пережил её благоверный пребывание в обоих казённых домах, от которых не зарекаются. И ведь не расчухал же ничего психиатр-эксперт, бл*дь! Опроверг суицидальные наклонности, дурью лишь посчитал... Повернуть бы назад всё, да куда там, а? Так что выяснили, ага, почти гарантировано, что Князев и в аквариуме людей к себе притягивал. Нос не воротил. Заобщался с этим самым люмпеном — да, для последнего весьма удачно. Что ж, и им от сей информации некая польза, пусть и сомнительная, просматривалась — догадка, что пророчествовать, так сказать, Андрей начал давненько, подтверждалась. Вообще, мелькали теперь всё чаще подозрения, что произошла какая-то мистическая подолбень с мужем её, раз тот так резко отвернул с пути своего. Будто в тот день, когда Княже набрал послание об уходе из Короля и Шута, его какая-то муха из будущего (посередь декабря, ага!) укусила. Вот и открылись ему какие-то грани жития-бытия грядущего... Только не вынесла этого всего менталочка его, ни с кем не поделился — побоялся — вот и результат. Сейчас Агате реально всё равно было. Хоть из будущего, хоть из прошлого! Плевать! Это был её Андрей, только перегруженный и сломавшийся под грузом каких-то тайных знаний. Починить бы, а остальное и не важно. Больше молчать ему не дадут, в себе замыкаться. Каким бы там будущее не было или просто этот пророк хренов углядел чего — пусть говорит. Печаль, поделенная на три головы, не столь страшна. В любом случае — все эти точные прогнозы матчей и косвенное подтверждение от бомжеватого философа Сергея — всё это ложилось пазлом в одну картину, где уже чалилось неприличное количество текстов, а ещё явные опасения за жизнь Горшка, у которого и в самом деле, как оказалось, со здоровьем всё не хорошо, а кроме того... Ну, были и ещё странности, кроме долларово-криптовалютной темы. Нигровская не понимала, правда, как это всё её "допущение о реальности некоторых сверхъестественных моментов" могло помочь в перспективе, но точно знала, что порой для человека очень важно знать, что он кому-то крепко помог изменить жизнь. А с этим философом-бомжом именно такой случай. Так что, когда Андрей всё же начнёт осознавать их реальность, а не ту, которую придумал в своей голове для защиты, что ли, ему эта информация может дать какие-то дополнительные силы, мотивацию… Но ладно, вот этот момент — мог, конечно, потенциально и пользу принести, но даже если б и нет — вреда от него тоже бы не было. В отличие от безумных (ну, по мнению Нигровской!) идей и способов помощи от новоявленного гипнотизёра Александра Балунова. Реально, опустим сомнительность самого метода... Есть ведь и в нём спецы, а не басист-блогер! Агата вообще не понимала, каким чудесным образом Мишке удалось её на эту авантюру подбить. Мало того, что на поехавших мозгах (реалистами нужно быть! Может, отъехавшими куда-то далеко — так точно!) попробовать применить, так ещё и от самоучки. Нет, Нигровская допускала мысль, что подобный способ имеет право на применение, но только в том случае, если проводиться будет человеком с опытом, тем, кто знает, что делает, чего хочет добиться, а не действует с девизом «встряхнём сознание, как полторашку пива, а там будь, что будет, даванёт — хорошо, нет — тоже». И ведь сама же планировала беречь и ни в коем случае никак не навредить… Довольствоваться тем, что тёплый и под бочком. Угу, податливый — самой порой от себя тошно. Может, в глубине души она и не смирилась. И верила в чудо, чтоб легко и быстро — как с Белоснежкой в сказке, ага. Тот способ, кстати, она тоже пробовала, он — в отличие от всех этих гипнозов — безопасен. Только вот прорыдала потом в подушку полночи, потому что это всё равно реально что с манекеном целоваться было. Жутко. Нет, не иначе как Мишка и сам колдун — ну как-то ведь уломал на подобные эксперименты с прячущимся сознанием. Агата лишь радовалась, что вреда, вроде как, это не принесло — хуже не стало. Хотя кто знает… Может, нанесло, просто сейчас незаметно, а потом как стрельнет на добивание! Эх... Но злиться ей следовало не на этих горемык-испытателей, а на себя. Она — официальный опекун, за ней решение и вся ответственность. Хотя по первости же, сразу после гипноза этого недоделанного, эффект-то был, ага. Из серии тех, что они с Мишкой называли между собой выплыванием. Будто бы всё время Княже сидел под водой и дышал в трубочку, и вот иногда всплывал поглядеть, разведать обстановку... Ну или трубку прочистить, ага. Андрей-то в лице явственно поменялся, не так, как с Лёхой — просто фокус держал на вороне этом, а выражение изменил — что уж там перемкнуло, не перемкнуло, но… Агата даже не успела ни испугаться, ни обрадоваться, как муж её резво попятился от их компашки, да и запятился прямиком в спальню. На этом эффект и кончился. Может, всплыл и гипноза испугался, может, словил недоумение — да и пошёл подальше от их метод, кто знает. Агате до дрожи было страшно, что они дел натворили, и Андрюша провалится ещё глубже (а было ли это глубже? Неизвестно… Гулял по дну Княже один-одинёшенек). Но, вроде, обошлось. Больше уже на такие эксперименты не поддавалась — нечего незнаючи лезть! Не умеешь — не лечи, бл*дь! Но Шура, к слову, и не предлагал. Сам, похоже, испугался произведённой встряски. Или того, что Нигровская скоро его съест. И в самом деле, с чебурашкой этим милым (Агате нужны были положительные эмоции... Очень. Вот и называла так про себя, ибо и уши его стали ныне объектом её пристального внимания и способом контакта — раз уж другое всё совсем уж жуткостью и тоской отдавало) нельзя было сейчас ни в чём быть уверенным. Жизнь их отныне напоминала блуждание по минному полю — непонятно, в какой момент наступишь на заложенную бомбу и рванет всё к чертям. И миноискателя толкового не было, так, дёрганный аппарат, что пищал без особых причин — на всех и вся — как её расшатанная психика, ага. Агате не хотелось думать, но очень уж просилось на ум, что и Андрей с этими его "выплываниями" всё равно, что та же бомба — кто знает, как действие любое отзовётся. И уж тем более такие эксперименты нельзя было проводить, пусть даже и обошлось всё, вроде как. В этот раз. А могло бы и не обойтись. Хотя, как выяснилось, и сама Нигровская на опыты была горазда. Вот зачем она предложила Мишке Андрея побрить-то? Мешал ей, что ли, его вид бородатый? Да не особо... Правда, Алиска повадилась, хулиганка такая, потихонечку ту бороду дёргать... Ну не давала та ей покоя. Тянуло, блин, потрогать... А может и вовсе, как у Хоттабыча — дёрнуть да желание загадать. Нет, садистских наклонностей за дочерью Нигровская не замечала — скорее, любопытство, м-да. Но внутри у неё что-то сжималось, когда она эту картину ловила. Явно Элисон не понимала, что от таких действий папке её молчаливому больно может быть... тот ведь как — не реагировал совсем, даже не уклонялся. Не дёргался, не кривился — может, от того, что осторожно та лезла всё-таки... Или и с этими простейшими реакциями тоже беда была. Хотя Иваныч — реакции и проверял — молоточки, в глаза посветить... Элементарно. Нет, странно, конечно. Потому-то отчасти и предложила. Хотя могла бы и просто растолковать мелкой, дёрнув легонько за хвостик, что так коммуникация не строится... Нет, её мотивация в принципе и без этого оправданна была — Князев-то конкретно зарос, да и подозрительно напоминал не то попа какого, не то старца древнего (хорошо, если не деда этого, глухого и вечно злого, как в приснопамятной песне)… В общем, добавляло это — внешность его нынешняя, облик непривычный и неухоженный какой-то, несмотря на все её усилия по причёсыванию — сумрачности и печали в общую атмосферу и без того какого-то заколоченного и немного проклятого дома. Да, намерения были благими… А вот Мишкино исполнение подвело… Надо было, наверное, самой — всё-таки Княже к её рукам и манипуляциям с шевелюрой приучен. Горшка же в такие дела они не вмешивали. К тому же тот и бритва сливались в общую картину, весьма нехорошую. Не надо было его просить. Но вот попросила, побоялась, что сама, опыта не имея, накосячит... А тот ведь признанный брадобрей! Нет, Агата Мишку не винила — предположить, что это бытовое действие вызовет очередное выплывание, очередную кратковременную вспышку сознания, никто бы не смог. Помним же, не регулировалось это ничем. Но вот подумать, что банально испугать может это действие Андрея, учитывая чёртового Тодда и Мишку с бритвой, слишком хорошо вживавшегося в роль ранее, могла ведь? Могла! Это же тот ещё триггер, учитывая отношение мужа и к пьесе, и к тому, что за собой премьера её принесла... Да и дошли до неё слухи, за которые покусать Горшочка хотелось — что царапины-то на шее у Князева были вовсе не от бритья неаккуратного. Постарался с репетициями их маньячный брадобрей! В сочетании этих двух составляющих — Мишки и бритвы — даже в своём состоянии Андрея мог это и заметить, не слепой же всё-таки, мимо тарелки ложкой никогда не попадал, и неадекватно воспринять. Или наоборот — с какой-то точки зрения адекватно... Ну а чего ему с таким багажом подумать было?! Но то ли устала за всё это время и расслабилась как-то, притупилась паранойя (отныне только бдительность постоянная!), то ли просто в очередной раз накосячила. Но не предусмотрела. Если кто и был виноват, то только она! А вовсе не Миха, совсем загнавшийся от происшествия этого в ванне, когда Князев шарахнулся от него, да так, что и со стула слетел, и головой чудной своей приложился. Неизвестно, с какой силой и последствиями — не говорил ведь ничего! И, конечно, теперь Горшочек ещё больший груз вины на себя возьмёт. И за это бритье неудачное, и за последующий свой побег… Да, именно побег — не выдержала мечущаяся душа, сбежала от них. Агата, впрочем, не задерживала его. Но не потому, что злилась или ещё что такое раздражительное питала. Нет, она понимала, что Мише надо успокоиться, пар спустить где-то, а не пасти Андрея в страхе ожидания каких-то нарушений неврологических. Но на заметочку взяла, что надо бы с ним проговорить этот момент, раз уж к психологам не ходит, объяснить, что нет здесь его вины (а вот это уже трудно — самобичевание у Горшка расцвело пышным цветом, взращённое на непрощаемом самому себе постоянном чувстве вины, лишь менялась интенсивность вгрызаний). Хорошо бы завтра, если до отлета заедет. У них ведь там программа плотная на грядущие два дня. Тодд — генеральный прогон и сразу же постановка, концерт. Обычно Миша перед вылетом всегда заезжал. С сумками, ага. Даже если летел ненадолго, как сейчас. Что там одна ночь, в общем счёте-то. Но всё равно, скорее всего, объявится. Агата вообще подозревала, что это у него некий ритуал — заехать, проведать, убедиться, что хуже не стало, и можно спокойно лететь. А может и оттого что (узнала ведь она Горшка за эти полгода!) надеялся заехать, а там здрасьте — обыкновенное чудо подоспело — Андрей неожиданно выплывет, да и скажет ему чего. И посылу на фиг рад бы был, да. Вот это, пожалуй, вернее было — видела Нигровская по глазам: приходил-то каждый раз к ним с надеждой, а как выходил... Заметно грустнее становилось выражение этой, не умеющей ничего скрывать морды лица. Так что, скорее всего, заедет — иначе поедом себя съест, думать будет, тем более, после бритвы — не расцвел ли у Андро на башке шишак и прочее, наверное, и сам втихаря затылок ощупает, когда Агата отвернётся. Ревизию проведёт. Вот тут-то и надо эмоцию эту проработать и сделать всё, чтоб загонов у Горшочка не прибавилось. Так что, если всё пройдёт, как обычно, то точно появится... И, как прежде, уйдет без призрака надежды... Нарастит его в разлуке вновь... Так и будет. По кругу. Эх, а ведь обычно — какое, оказывается, это может быть страшное слово! Агата невольно поморщилась: как бы она ни открещивалась, как бы ни давило на неё это вечно отрешенное князевское состояние — она к нему стала привыкать. Вот уже и у Андрея всё, как обычно. Не замечать практически своих близких — обычно, механически есть и выполнять другие бытовые действия по команде — как всегда, расхаживать по комнате, точно заведенная игрушка — нормально. От слов эти вязкость какая-то во рту. Не должно быть всё это… привычным… Но человек ко всему привыкает. И к дерьму, как оказалось, тоже. И тем не менее так и было. Пусть и раздражало неимоверно, но, одновременно, после произошедшего днём, даже немного успокаивало. Обычно — это не хуже, не лучше. И в их ситуации уже неплохо. Не проявилось никаких страшных симптомов с кровоизлияниями в мозг и сиренами скорой, которая могла и опоздать. Андрей всё делал как обычно, не морщился, не спотыкался, ел, что положено — без рвоты и прочего — даже легкого сотрясения не заработал. Можно хоть этим Мишку завтра успокоить. Так что и спать ложилась Агата с относительно лёгким сердцем. Сон, правда, какой-то странный снился — образы, образы… Почему-то казалось, что она в каком-то тумане бродит, рядом есть кто-то, скорее всего Мишка и Андрей, но как ни старается — не может увидеть. И услышать-то толком тоже! Одного Горшочка и слышала, а Князя просто... Чуяла. Он и во сне молчал, увы. А она там вообще ничего увидеть не может — ослепла, что ли. Сон был дурацкий, давил, прибивал к земле, но при этом и ощущение полёта какого-то дарил и щёкочущего пламени в груди, правда, что ли, её Миха своими бреднями драконовскими заразил, а? Нет, ладно это, но зрение то верните, дайте хоть взглянуть на чудный мир и убедиться, что чувства не обманывают и рядом и вправду Андрей... Затылком в шею тыкается. Тёпло так, нежно, можно сказать... Так что, когда Агата сумела вырваться из объятий Морфея и лихорадочно обвести глазами собственную спальню, в первый момент облегчённо выдохнула: видит всё, пусть и темно ещё, но различает предметы, значит, и вправду только сон. Может, как символ её нынешней жизни. Дорога наугад сквозь темноту, рядом Мишка в направляющих и Андрей, которого только физически ощутить можно — не увидеть, не услышать. А, кстати, где он? И уже в следующий миг она практически подскочила с кровати: вот уж точно не обычно — Андрея рядом не было. И это человека, который и в постель-то спать ложился обычно по команде. Не "место" и не "рядом", но по болезненным ощущениям весьма похожей, увы. И где он, а? Во сне рядом, а тут что случилось?! Неужели так разоспалась, что проспала что-то страшное? Все сенсорные системы организма тотчас же словно на максимум выкрутило, мысли лихорадочно заметались... Что же делать? С отчаянно колотящимся сердцем Нигровская бросилась к окну — закрыто, да и замки видно, что никто не колупал. Значит, убиться не пробовал. Или решил, что спальня для этого не подойдёт. Так, бл*дь! Собраться! Мозг, ещё находящийся в слегка сонном отупелом состоянии, отказывался представлять, куда бежать и что делать. Агата на цыпочках выскочила в коридор — в последнюю минуту пришла мысль о спящей в детской Элисон, и Нигровская постаралась унять разгорающуюся панику — не разбудить, не разбудить. Однако важнее было другое — найти Князева. В голову закралось совсем уж жуткое. Если тот сам не мог — не означало ли это, что кто-то мог увести? Ну, какие-нибудь там сумасшедшие фанаты, из тех, кто изощрялся в сети, что они с Горшком захапали все права, а Андрея заперли в квартире на хлебе и воде, довольно потирая руки. Бред, но сколько было тех, кто в него верил... Вот и выследили! Может, Иваныча или Витька — и вскрыли замки, выкрали, пока она дрыхала, Князева — спасли, так сказать... Пздц! Кинулась проверять двери — всё в порядке, следов взлома нет, впрочем, если работали профи — могли и не оставить... Так, бл*дь, есть вещи и похуже, чем увели теленочка... Так его хоть найти можно, но вот что если тот очнулся и закончил начатое на мосту... Мысль не докрутилась, долго метаться не пришлось — заметила просачивающуюся из ванной полоску света. Рванула на себя дверь, незапертую, хвала Ктулху, отчаянно надеясь, что это не мама, и в то же время до дрожи боясь, что может найти в ванной, если это реально Андрей… Это был и в самом деле Князев. Но не с перерезанным горлом или кистями, как вовсю рисовало выражение, не утонувший, нет — ничего из бьющего мешком с картохой по психике. Однако и от увиденной картины Агата замерла, вцепившись обеими руками в косяк двери, потому что реальность от неё куда-то, определенно, ускользала вместе с качающимся полом... Ну вот как такое может быть, а? Чтоб вот среди ночи (а хрен его знает, сколько сейчас времени — светает понемножку вроде бы) её совершенно безынициативный и безропотный Андрей, почти Андроид (тц, Мих, со своими меткими словечками!) спокойно и сосредоточенно брился. Сам. Это никак не укладывалось в голове — настолько непривычна и даже сюрреалистична была открывшаяся сцена. И в тоже время паника возвращалась... Главное, чтоб не убился, ага. Тепличные условия — и на тебе... Бритва? Откуда?! Они так расслабились, что забыли убрать? Пздц! Ну да, наверное, вчера Мишка был в таком смятении, что, видимо, просто бросил опасный предмет (и не говорите, что она полностью безопасна! И такой можно зарезаться при желании, а уж опыта в этом Андрею, к сожалению, не занимать — взгляд метнулся на неприкрытые футболкой руки — эти шрамы уже точно не сойдут до конца, с тела быть может однажды, но не с души) и забыл. И винить Горшочка в этом совсем нельзя. Ситуация была неординарная. Как там его самого-то паничкой какой не накрыло: точно ведь был к этому близок, судя по виду. И она хороша — не подумала, не вспомнила. Сплошной её косяк в итоге... Правда, непонятно, к чему их горе-эксперимент и безалаберность привели! С одной стороны — действие не по указке, не запрограммированное, а... осознанное? Ну, типа, пытались побрить — Андрей понял, чего добивались, но Миху-Тодда испугался. Проснулся пораньше и сам всё сделал. Благо бритву под замок не спрятали. Логично? Логично. И в то же время... Ну что за пздц-то, а? Могло быть в разы хуже вообще-то — напомнила себе Нигровская, пытаясь заставить себя отмереть. И хорошо ведь, что только брился — не застала тут она потёков крови. Да и даже, вроде, не порезался — как ни оглядывала его Агата, не могла найти ни следа подтверждения. Аккуратно водил лезвием. Всё ещё — потенциально — сейчас может вполне навредить, и она не остановит, сил не хватит и скорости. Или, наоборот, напугает — тогда точно порежется. Хм... Но пока очень уверенно действует. Может, не успел просто? Что-то вроде — сначала побреюсь, потом зарежусь? Типа, в порядок себя привести, а? Ну нет, она не хочет в это верить. В конце концов стоило ли ради этого выплывать? И вот тут-то и догоняет осознание, что только что произошло без всяких там подтекстов — убиться, или просто ли прихорошиться. Суть одна — это всё точно движение куда-то на поверхность! Причём самое существенное и многоступенчатое, чем все, замеченные ими за все эти месяцы. Не краткие всполохи, а прямо-таки больше чем десятиминутный целенаправленный процесс! Ведь Андрей сам — без команды, без указания нужного направления — встал за каким-то хреном под утро (сам, блин, встал!), и отправился бриться! Инициатива... Не просто, блин, одноразовое, местами и вовсе инстинктивное (как подхват подающих Алис и Горшочков) действие, а целый процесс осуществил. Это уже не всплывание на поверхность, это какое-то выпадание в реальность! Успех надо было закреплять... Даже если ей потом придётся бороться с ним, потому что последним крупным действием Князева была попытка спрыгнуть. И это тоже надо помнить... — Андрей, — шепотом, боясь нарушить это волшебство какое-то, позвала. Больше звука, даже если б захотела, не сумела бы из себя выдавить. Отчего-то стало очень страшно, что она сейчас проснётся и поймет, что это все был какой-то очень странный сон, ещё страннее, чем слепой дракон — эдакая издёвка сознания, посылающего хоть какие-то надежды в нём. — Андрюша, что ты… «Делаешь», — окончательно застряло в горле. Вот, да, именно впервые делает! Сам. Да, у неё начала рождаться безумная вера, что сейчас, вот с этого момента, Андрей вдруг раз — и станет прежним. Побрился, умылся, обернулся на неё не своим сквозным жутким взглядом, а цепляющим. Пусть там не будет особой радости или принятия, но будет осмысленным! Постепенно и всё остальное наладится... Отладят вместе, найдут слова, прогонят тоску и, если надо, разожгут заново огонёк внутри него — всё сделают. Главное, чтоб Князев им эту возможность дал. И выплыл, да. Дальше они уже не спасуют, не отступятся. И тогда можно будет не думать о всех страшных прошедших месяцах, жить настоящим, любить, чувствовать, видеть жизнь и эмоции в глазах такого родного, такого нужного человека... А Князев меж тем деловито закончил бритье, аккуратно положил бритву на край раковины, умылся, промокнул лицо полотенцем, отложил его и застыл, глядя в зеркало, явно видя её отражение позади, но никак не обращая на него внимание. Агату пробила дрожь. Хорошо... Хорошо, что отложил, но эта отстранённость — будто не он сейчас все действия проделывал, она снова куда-то в пропасть глухую окунала. — Я заберу? — слегка дрогнувшим голосом спросила, протягивая руку к бритве (надо убрать, надо обезопасить... Потому что неизвестно, как переклинит его в следующую секунду — вдруг это лишь короткая пауза перед финальным актом этой кровавой пьесы), понимая, что слабый росточек надежды буквально на глазах засыхает и обращается в прах. И как же это больно — поверить на мгновение хотя бы, а потом увидеть крах всего в этом проклятом отражении. Ведь не обернулся же даже — так, вскользь глянул — и у неё уже снова всё застыло. Агата ожидала всего, чего угодно — молчания, игнорирования — всего привычного, что вернуло бы нормальности этой ночи (а спросила больше от той, не до конца умершей надежды, чтоб всё ещё осознавать хотя бы сейчас мужа человеком действующим, с которым считаться надо), может, она и не готова к тому, что последует за этим странным происшествием, может, теперь всё станет ещё хуже... Хуже умершей надежды только её постоянно тлеющий, но никак не остывающий до конца труп. Но уж точно не ожидала, что Андрей возьмёт и кивнёт согласно. А потом и вовсе развернётся, всё также глядя куда-то в глубь, одну ему ведомую, но, поравнявшись с ней, неожиданно проведёт мягко ладонью мимоходом по щеке, да и без оглядки потопает обратно в спальню. Судя по всему, это стало последней каплей. Нигровская медленно сползла по стеночке, прижимая к груди ставшую вдруг такой неважной бритву. Она уже совершенно ничего не понимала. Что это, чёрт возьми, было? И что продолжает происходить? Явление было настолько запредельным, что, трясясь, как собачка какая, вроде Рины, встала на негнущиеся ноги... кое-как добралась до спальни, посмотрела на привычно гипнотизирующего потолок Князя — тот ничем не выдавал своих недавних похождений... Прерывисто вздохнула. Сцапала с тумбочки телефон, выбралась из комнаты, аккуратно прикрыв дверь и позвонила по одному-единственному номеру, где всегда могла обрести поддержку. И хоть какой-то сурдоперевод сей сложившейся ситуевины. Позвонила Мишке — даже и не подумала, что тот может ещё спать, что утро, судя по всполохам за шторой, только-только зачиналось. Ей нужен был Миша. Агата настолько сильно сконцентрировалась на этой задаче — позвонить Мише, что даже и не поняла, в какой момент рядом с ней на кухне оказалась мама, очевидно, разбуженная всё-таки поднятой ею суматохой. — Агата, доченька, что? — бесконечно спрашивала мама, пока сама Нигровская раз за разом набирала номер, демонстрировавший длинные гудки. Кажется, мама была готова, не добившись от неё ничего дельного, метнуться в спальню — проведать единственно возможную причину волнений, но Нигровская сцапала её за ладонь и открыла было рот... когда Горшочек всё-таки ответил. Вот и объяснила, получается, сразу двоим. При этом дрожа прямо в маминых руках. Горшенёв и в самом деле спал, но, когда ответил и вник в ситуацию, мигом принял решение. Рявкнул, что уже едет. Это несколько успокоило — она же не одна. Мама рядом, вон обнимает... Спасибо, родная. И Мишка сейчас приедет… Вместе они придумают, что со всем этим делать. Обязательно, потому что она всё, кажется, кончилась... Скорее всего и повела себя неправильно, и не ухватила Андрея толком, не задержала тут у них... Но это уже не исправишь. Или ещё можно? Сомнения всполохами летали в голове. Сложно. Очень сложно собрать мысли в кучку. — Я не знаю, мам, — прошептала, положив трубку, точнее, её Мишка сбросил — и правильно, в общем-то. Мысли Агаты истерично проворачивалась по второму кругу. Пусть лучше едет. — Непонятное что-то... Сейчас... Сейчас что-то решим, Миша приедет, и решим, — как мантру произнесла. Ещё никогда ей настолько сильно не хотелось что-то там решать — а хотелось снова стать маленькой девочкой, чтобы не пришлось разбираться со всем этим, ужасно сложным и совершенно ей не поддающимся пониманием ситуации, не пришлось думать, куда в очередной раз качнулся какой-то адский просто маятник её жизни. Но... Андрея она больше бросать не собиралась. Не время сейчас быть маленькой и слабой девочкой, что могла себе позволить успокоиться на сильных ручках. В жизни иногда нужно собрать все силы и идти вперед. Сильный человек — не тот, кто преодолевает все играючи, а тот, кто выживает, несмотря ни на что и, как бы не было страшно, всё равно продолжает идти своей долгой и трудной дорогой. Через тернии к звездам. К счастью. Поэтому, собирая всю волю в кулак, успокаивает маму (кто кого ещё, м-да!), просит её заварить ромашку (хотя хочется новый пузырек с успокоительным, да посильнее распечатать!), а сама идёт в спальню к Андрею, который всё также, как ни в чем не бывало, пялится в потолок с прежним отсутствующим выражением на лице. Даже позу не поменял. Но свежевыбритый. Не показалось — и это чуточку успокаивает. Молча ложится рядышком, кладёт голову на плечо — пусть тот и не пошевелился — ей так спокойнее.

* * *

Пробуждение от сна короткая, но дивная пора... Ах, утренний рассвет, блин! Если б Агата чуточку позже только позвонила... Не оставляла мысль, что реально что-то чудесное могло случиться... Ведь и так не мог не думать, что всё связано — и происшествие это, и то, что Андрей в той пещере остановился послушать и даже руку протянул. Бл*дь! Почти, почти получилось... Пусть сон, пусть бред, но с реальностью он коррелировал! Всю дорогу в такси Миша пытался переварить услышанное от Агаты. Е-моё, он даже не до конца верил ей, настолько невероятно звучало… Сказочная история какая-то. Может, ей тоже всё это приснилось? Ну, приедет — убедится... Сказка или ложь, бл*дь. Да уж, у него сегодня в программе сказки — то всякие Змеи Горынычи видятся, то вот Андрюха, впервые за всё время сделавший что-то самостоятельно. Без прямого указания. Сложное, блин! И да, они ждали чего-то такого, верили в это — вернётся однажды к ним Княже, обязательно найдёт дорогу домой. Ну или старались верить. Очень-очень. И вот сейчас, когда действительно произошло что-то, напоминающее это самое возвращение, или хотя бы пилотные шаги к нему, пробные — он растерялся. Судя по истеричности в голосе у Агаты — та тоже оказалась не готова. Ну вот совершенно. Да уж, никто, как выяснилось, не готов. Это пугало и обнадёживало одновременно: ломало напрочь всю привычную, но при этом на хрен не сдавшуюся в таком Княжеском статусе жизнь. Да, бл*ть, привычную — у них какой-никакой распорядок был, а теперь не знаешь, что и думать. И к чему готовиться. К радости или горю там... Мало ли! Не думать, что именно в их последнюю встречу этот субъект пытался утворить, не получалось. Легко не будет, это точно. Другое дело, что на хрен сдалось это легко... Лучше уж сложно и с надеждой на просвет, чем такой удобный (ужасное слово), тряпичный Андрей. Пусть уж лучше всё выскажет, пусть больно станет — только не вот такое "никак". Вот и ехал, прокручивая всю эту лавину чувств и мыслей, сбивающую с панталыку, пусть и дурного, но именно его, ё-моё. К тому же Горшенёв не мог не думать, что бритву-то он, раззява, в пределах досягаемости оставил. Во дурак Сам же думал некоторое время назад, что расслабляться нельзя, когда обнаружил забытый Агатой, видимо, нож на кухне. А тут сам накосячил крупно — целая бритва, блин. На те же грабли наступил, идиот. Бритва хоть и выглядела менее опасной, чем нож, но… А если б Андрей не бриться пошёл? Тем более, что в последнее время он с этим инструментом именно для членовредительства и сросся. Так всё могло быть... Если б Агата не проснулась так рано! В том числе и... Воображение нарисовало живо и жутко, как Князев бы… Довёл начатое на мосту до финала, бл*дь! Завернул Миша, конечно, то, что в одно слово уложить легко можно было. Потому что нет, даже произносить это было страшно. Страшнее, чем в детстве. В детстве так не боишься смерти — это слишком далеко, слишком нереально. Понарошку, понимаешь ли. Да даже когда о своей смерти думал и говорил — не так жуть брала. Постепенно, да, понимание пришло: страшно не тем, кто уходит — им-то, в общем, всё равно уже. А тем, кто остаётся… Он снова невольно вспомнил стылое кладбище и погасшие, казалось тогда, совершенно туманно серые глаза Андрея. Да, тем, кто остается и страшно, и больно — и за себя, задумываешься ведь о бренности, и за ушедшего. Поэтому и думать об этом сейчас невыносимо, учитывая, что они и вправду чуть было не потеряли Андро физически и безвозвратно... Само совмещение в одном предложении «Андрей» и «смерть» пугающе отзывалось в голове и сердце, до дрожи в коленках леденило всё внутри, лишая покоя и заставляя вину вколачивать новые шурупчики — нельзя было таким беспечным быть. Нет, так можно и самому с ума сойти... И так давила вина, что не продохнуть, порой думал, что лучше бы боль физическая шарашила — ну там, сердце ли... Но это совсем опасные мысли. Кто потом всё это вывозить будет, если не он? То-то же. Вот и выходит — надо думать о хорошем, наверное. Более того, радоваться надо — ведь похоже, что очухался, пусть и немножко, их спящий царевич. Столько ждали! Но радоваться почему-то не слишком получается, нервы шарашат нещадно, такси, кажется, плетется, точно кляча старая... А ведь дороги пустые и наверняка таксист с ветерком едет, это его, субъективное восприятие мешает понять. Беспокойство и неверие в ситуацию (а вдруг померещилось всё Агатке? Ему ли не знать, насколько реальными кажутся подчас сны) перекрывают всё. Миша тупо пялится в окно, чувствуя, как кто-то неведомый молоточком выстукивает в мозге сообщение: «не бывает так просто и легко», на серые рассветные Питерские улочки, проплывающие мимо. Интересно — потянуло его на лирику — а не символизирует ли сегодняшний выверт Андрея начало новой жизни, тоже утро в каком-то смысле? Рассвет после долгой-долгой ночи. Почти как в Игре престолов, а? А машина едет, кажется, так медленно, в отличие от бешено несущейся жизни (знать бы ещё, куда! Может, и вовсе в п*зду, а?), а ему к Андрею немедленно надо, своими глазами увидеть, что правда всё, что что-то наконец случилось. Терпением никогда не отличался, вот и выстукивает ногой по полу, старательно удерживая в себе приказ: «шеф, гони же!» Нет уж, не хватало только в аварию загреметь да финала сей сказочной повести не узнать. Машина-то на самом деле едет быстро, да и возможно спешить некуда (и так уже был зафиксирован самый долгий эпизод Андрея, наверное, им грешно надеяться, что и дальше тот их обрадует прям так сразу), но пылающая от раздираемых эмоций и чувств душа не дает покоя и гонит, мчит вперёд колёс нагретых. Наконец, прибывает на место — Агата открывает дверь сама, чуть ли не с первыми, робко-тревожными поскрёбываниями в оную. Не шумит, помнит Мишка, что утро сейчас ещё раннее-раннее, и Алисик, скорее всего, спит, не говоря уж о соседях. Меньше внимания чужого — больше спокойствия внутреннего. Лицо у Нигровской какое-то совсем нечитаемое. Он и в обычное-то время по лицам не так хорошо ориентируется, а тут уж совсем теряется… Потому без предисловий, не успев порог переступить, выспрашивает интересующее: — Ну, как он? Где он? — снова, блин, глупые вопросы. Где ему ещё быть-то? Дома, конечно. Или настолько дело хорошо пошло, что свалил тихонечко... Ага, мост искать! Внутри всё заледенело... Просто Мише очень бы хотелось немножечко (ха-ха! С таким немножко, сложно представить множко!) чуда: вот приехал, а дверь ему сам Андро и открыл, да и выгнул удивленно бровь на столь ранний визит. Пусть даже не будет рад его видеть, пусть будет много неловких пауз, разговоров, может быть, даже споров и криков, откровенных выпроваживаний некоторых анархистов— только пусть всё это будет. Ну хоть как-то. Жизнь будет, можно и с огоньком, а не вот такое вот существование, стылое, точно холодец прокисший. — Рисует, — устало отвечает сразу на все вопросы Агата, затягивая его в квартиру. — Как обычно, — горько прибавляет. М-да, рисует… Кажется, надежды на одномоментное чудо снова лопаются как мыльный пузырь. Видимо, это было не полноценное возвращение, а просто всплывание, пусть и более длительное. Или прощупывание почвы — это хорошо было бы, да... Очень! Значит, скоро уже... Но хуже того, что, может быть, реально все почудилось Агате — она же не меньше него надеется на чудо. Они тут все уже немного… с ума сошли. Созависимо больны, увы. Желая уже хоть какого-то подтверждения (хотя бы бритых розовых щёк, что снова заметны), аккуратно разувается и проходит в комнату. Почему-то в этот раз тоже на цыпочках, словно боясь разбудить… И вовсе не Элисон, которая действительно ещё спит, судя по отсутствию почти звуков в квартире. Этот ребёнок не давал квартире в склеп превратиться, очень-очень важный элемент — топот мелких ножек! Княже, как и сказала Нигровская, сидит за столом и старательно что-то вырисовывает. Да, гладко бритый, но всё с тем же выражением и действиями. Картина привычная, но от неё сейчас особенно больно. Настолько, что даже подойти долго не решается. Как бы не были малы эти надежды — они были, да, даже сейчас ещё теплятся, а вот приблизится, увидит снова этот взгляд равнодушно-отсутствующий, и всё, окончательно рухнут. Поэтому и замирает на пару мгновений в дверях, вздыхая. Нет, надо убедиться самому всё же. До конца. — Андрей, — негромко зовёт, подходя ближе. Князев реагирует как обычно: на своё имя ненадолго прерывается, голову, впрочем, не поднимает. Просто ждёт дальнейших указаний, как процессор команды, когда ткнёшь ввод — мигает же курсор... Так и друже. Пара минут — и продолжает свой процесс оперативный. Ясно уже всё. Но надо верить, что то разведка была, и дальше того перемкнёт на подольше. Надо ж верить — да? Практически машинально Мишка приседает на корточки да в глаза всё же заглядывает. Так и есть: чтобы ни случилось буквально час назад (примчался ведь, даже толком себя в порядок не приведя — Агате не привыкать его разным видеть), сейчас Княже вернулся к устоявшемуся образу. Потом только переводит взгляд на проявляющийся уже в общих чертах рисунок — о да, ожидаемо: вполне узнаваемый Змей Горыныч — был полностью уверен, что всплывет этот образ в творчестве княжеском. А тут ещё и минимальные задержки между видениями и воплощениями. И в самом деле, прям по сну: гигантская мощная тушка зеленоватого цвета, три головы — каждая со своим причесоном и побрякушками и... да, своей особенностью. Миха пригляделся: правая голова щеголяла белесыми глазищами (с накрашенными ресничками!), словно туманом затянутыми, левая — заметно отсутствующими ушками (у других-то голов были!), а центральная... У центральной то ли не успел еще Андро нарисовать, то ли попросту отсутствовала важная деталь — рот. Ну, здравствуйте, Дракайна, Алтын и Лютомыш. Художник это их проклятие передал однозначно, пусть там-то и органы все эти были, но зато доходчиво. Рисунок цепляет, снова вспоминается сон и зудит, зудит внутри. Что-то словно покоя не дает, какая-то деталь, блин, цепляет. Никак не может сообразить. Снова с горечью вспоминается, как после уже, ну, когда снова в то странное, переплетенное бесконечными ответвлениями пространство пещерное выбросило, Князь же явно согласился с ним пойти. И если бы не звонок Агаты (прости, но не раздражаться, дракониться он по этому поводу не мог, хоть и понимал, что сам бы так же поступил, да и льстило — первым сообщили, но, бл*дь!) — скорее всего, вытащил бы друже на свет из сумрака. Наверное — Миша уже ни в чем не уверен. Кажется, что даже схватись он за руку Андрея хваткой цербера, что-то да помешало бы им выбраться. Подвох — он теперь ведь везде виделся, да, ё-моё... Ну там, условие какое, типа, как Орфею — идти вперед и не оглядываться на свою Эвридику. Грустный миф, герой не смог справиться, изнемогая от волнения. А Мишка смог бы?! Эх, понимаешь ли, браваду затыкает да что-то подсказывает, что продержался он бы ещё меньше Орфея — так важно было видеть Андрея, знать, что тот следует за ним. Ведь разное ж бывало... Мог и передумать. Значит ли это, что сей вопрос покоя не дает? Да нет, вряд ли. Усилием воли выбросив на время мысли об очередном непонятном сне, который ещё только предстояло попытаться расшифровать, Миша вернулся к молчаливо наблюдающей за его попытками достучаться Агате: — Ты не звонила Иванычу? Собственно, это, видимо, единственное действие, которое они пока могут предпринять — набрать спеца. Док может и подсказать что стоящее. Может, метод какой новый для расшевеления… Ещё Витька поднапрячь с его играми и игрушками. Всё, что угодно — лишь бы не оказалась эта вылазка в реальность единичной. Мог бы — прямо тут маяк, сигнальный костёр бы какой соорудил. — Нет, — Нигровская качает головой, вцепляясь руками в локти. — Рано ещё, Миш. Позже надо, а не будить человека так внезапно… Она запинается: — Ты извини, что и тебя вот так дёрнула, у тебя же и вылет сегодня… Ты не собрался, наверное, толком, — опускает глаза. — Просто было страшно. И невыносимо, — совсем тихо добавляет. — Да ты чё, Агат, — тушуется Миха, вспоминая невольно своё раздражение. Он-то, наоборот, чувствует даже радость какую-то небольшую от того, что именно ему Агата звонит в случае чего. Доверяет! Эх, если б минут на пять позже... Но нет — ей он не скажет, никак не покажет. Не такой же он теперь плохой лжец. — Наоборот, хорошо, что позвонила. Я ж и сам хотел заехать… Да, а ведь и заехал бы… Не сумел бы не проверить — не имел ли тот удар каких последствий. Да и традиция это своего рода. На удачу, как будто... Вот и дожил Княже до роли, блин, личного талисмана на дорожку... Ну просто боялся Миха самолётов. Раньше хоть трезвым не летал, да и Андрей рядом был, а сейчас... Невроз, блин! И так каждый раз... Но не откажешься в пользу автобуса турового или поезда — время оно ж ценное сейчас очень. Вот и заезжал — типа, посидел на дорожку, рядышком, может, коснулся как-то невзначай — значит, хорошо всё пройдет, да. Но сегодня... Вылет совсем скоро стоял. По-хорошему, если он хочет успеть, уже пора двигать домой за дорожной сумкой. Ну максимум часика два у него есть. Мишка беспомощно оглянулся на Андрея — тот дорисовывал Горыныча. А до этого ведь и его похороны изображал. И во сне своём, сверхстранном видел. 19 июля. Он не должен был сегодня проснуться. И всё-таки окончательно выдохнет, только когда это число слезет с календаря. Роковое. Нет, наверное, лучше сегодня никуда не лететь... Хоть и причиной было его изношенное сердце, но отчего-то после пережитого этим утром куда-либо вылетать мучительно не хотелось. Оставлять Княже не хотелось. Вдруг тот и вправду пробный шаг сделал, а сейчас в щелочку подсматривает? Надо остаться... Не уезжать, не предавать — не тогда, когда показал, что тот может опереться на его руку. Быть в любой момент готовым подхватить. Нет, нельзя... С другой стороны — Тодд, блин, — внезапно вспыхивает в голове, не забыть и не деться от него никуда. Сегодня к вечеру, причём не позднему, блин, он должен быть вместе со всей группой в Москве. Как же не вовремя всё! Обязательства, обязательства — нельзя подводить людей, не только зрителей, но и собственных друзей-музыкантов. Король и Шут всегда за слова свои отвечал. А тут, если не появится, мало того, что сорвёт спектакль и, скорее всего — это надо у Вахтанга выяснять, подведёт группу под монастырь, то есть на бабки кинет, так и репутацию ещё больше пошатнет. А так, вон Ирочка Сорокина подтверждение, та у них совсем уж низко пала. Как ещё с ними вообще люди сотрудничают… Удивительно! Нет, постановка должна быть отыграна, шоу продолжаться, хоть и страшно сегодня лететь — жуть просто... Да и Княже подводить, даже если, да что там — девяносто девять процентов, тот сегодня больше к ним не выползет — всё равно... Он ведь обещал во сне, обещал. А сейчас кинет?! Ёперный театр... Постановка... Некогда любимая и такая желанная, весь разум захватившая (а ведь так и было! Дёргала им как марионеткой за ниточкой — всё на благо Тодда, угу), сейчас обязанностью стала, еще одной. Миша чувствует, как что-то больно колет в сердце. Ну, привет — может он и помрёт прям сейчас от разрыва. Кто ж знает — обидно будет, так и не узнать... Выплыл ли, простил ли. Эх! Ну как так всё по п*зде пошло — и уехавшая крыша всегда твёрдо державшегося за эту землю Андро, и Тодд, что из прекрасной, горящей мечты стал постылой обязанностью и просто работой. Нет, бл*дь, всё-таки не своим состоянием и страхами смерти он сейчас оправдывается... Ну просто уехать от Андрея с Агатой невозможно. По объективным причинам. Во-первых, оставлять одну Нигровскую со всем разбираться не по-людски: хоть сейчас уже и явно совладала с собой, но внутри-то всё, скорее всего, продолжает бушевать, горевать, разбуженное этой искрой внезапной надежды. Вон как руки время от времени подрагивают, да и вся Агата порой ёжится, словно ей холодно. А если что ещё случится? Маловероятно, конечно, но вдруг, а? Надо рядом быть, держать руку на пульсе, бл*дь. А во-вторых, не может тупо уехать. Ему надо самому услышать хоть какую-то, желательно обнадеживающую информацию от врача — не что вот всё хорошо будет прям скоро, а что хоть верной дорогой идут... Самому, а не пересказ из уст Агатки. Да и не сможет Горшок сейчас играть безумного от жажды мести цирюльника с Флинн-стрит, когда сам почти обезумел от беспокойства. После того, как Андрей вчера его по-настоящему испугался в этом самом кровавом образе. Нет, блин, ну как теперь, реально? Понимать, что даже сквозь всю эту отрешенность Князев до сих пор распознает ужас, связанный с Тоддом... Не его узнает, не дочек своих, а несчастного брадобрея! Совершенно не та эмоция, не тот настрой! И вряд ли в постоянных думах о Княже он сможет собраться и отыграть — халтура выйдет. И что делать — не понимает. Какая-то западня в тиски зажала, ситуация, куда не обернись — жопа. Невольно заходил кругами по комнате, сам себе нынешнего, блуждающего без цели Княже напоминая. Кто сказал, что без цели-то? Может, и тот какую-то задачку нерешаемую пытается покорить, вот и выхаживает, нервы в движении выпуская? Впрочем, у Горшочка-то как раз решаемая: не зря же с Лёхой ещё давно (что-то внутри с хрустом ломается, припоминая, что лучше б и не договаривался! Меньше б Андро вымучил... Может, и не зашло бы всё так далеко) договорился о подмене. Замена, конечно, удачная... Но цена за неё уплаченная, точнее, за язык его, что не мог в другом месте это обсудить и не такими, бл*дь, словами... Однако братец уже пару раз успел даже сыграть, так что отлично справится. Младшенький в этом плане четкий парень. Вообще, уговорить бы его на постоянку участвовать — ну а что, видно же, что в театр тянет, а Михе сейчас не до этого слегка. А контракт обязывает! Ищется, конечно, второй состав, но пока без особых успехов. Особенно на главную роль... Хер подберёшь, а Лёха упрямится... На постоянку в это впрягаться не желает. Только как его личный дублёр соглашался — увы. И то, каждый раз с каким-то горьким привкусом это выходило, будто тот в очередной раз ему что-то там доказал очень безрадостное... Сдобрив очередной философской присказкой. Эх, ну вот почему так-то? Лёхе б Горшок всё это без страха оставил... А тот чет как-то — вроде, и идеален как замена, а чего-то выдумывает сверху, блин. Зачем? Смотрит потом ещё так... Странно. Ну сказал бы, что нет, не хочу! Так не говорит ведь. А Михе же полноценная замена нужна! Постоянная, а не такая, где не знаешь, какие сегодня мысли пролетают в этой необыкновенной головушке — сойдутся сегодня для них карты звездных путей и дорог, или нет. Потому что с каждым разом всё больше и больше набивает оскомину образ этот, с чёртовой бритвой в руках. Актёрская игра с таким подходом рискует совсем сойти на нет. Без вдохновения, без желания зажечь станет всё это, давшееся столь дорого, попросту унылым г*вном. Но контракт же… С*ка! А Лешка бы оживил всё это дело. У него как-то по-другому Тодда играть получается — Мишка разок смотрел запись. Его Тодд — это по-особенному пугающий персонаж, он таинственный, не как у Миши — на ладони сердце, вон оно, черной злобой горит. А у братца всё жутче, хоть тот и старался как сам Горшок играть, чтоб не выбивалось... Ан нет — была разница! Но получалось-то всё равно хорошо... По-другому ведь не значит, хуже — как бы там фанаты ни ворчали. Ладно, это тема другого разговора. Сейчас главное, чтоб хоть сегодня снова заменить согласился или чтоб своих концертов не было — не помнит же ни хрена расписание брата. Вообще, то, чем живёт, не всегда в курсе. Это тоже упущение, от которого больно и обидно. Как и, вообще-то, то, как они с ним весь двенадцатый провзаимодействовали... Редко, но метко, бл*дь. Готов ведь был в Ягоду коршуном вцепиться. Тот, конечно, мутил какие-то дела, но вряд ли по вредности или злобе какой... Нет, хоть и х*ево его Мишка знал, но в этом уверен был. Глубже там что-то было. Может, завидовал их с Княже дружбе... Может, да что там — скорее всего, брата ему старшего не хватало! Тот ведь как, Алексей их... В сторонке он вечно — тихий, беспроблемный на фоне братца ребёнок. Жаловаться не привык. Но иногда, видно, припекало. Тот, вроде, и семью выстроил не в пример старшему крепкую, и группу тоже... крепкую... И в то же время он всё равно будто и с ними, и одновременно нет — чуть в стороне. Совершенно особенный стиль музыкальный, который не каждый поймёт... Ну, люди и не понимали. Король и Шут — группа-явление. Зря, что ли, Ренник тогда переметнулся, а, ё-моё? Так что, если уж Миша Горшок стал чутче, то и выключить это не мог. Думать не мог, что каждый раз, обращаясь за помощью, точно говорит брату — эй, второй, выполни-ка свою основную функцию... Горшезаменитель — так, кажется, кто-то отозвался под видео, где Тодд — Лёха. Думы обо всем этом навевают печаль. Потому, чтоб кручина не задавила его целиком, задвигает эти размышлизмы подальше. Выбора на этот раз у него нет, придётся просить брата. Потом — даёт зарок себе Миша — нормально встретятся и поговорят, ё-моё. Пусть тот пьёт, что горит, а Горшок возьмёт термос с самым забористым зелёным чаем, какой только для него найдут в лавке. Так и скажет, вот увидите, ё-моё! Потому сейчас же, прекратив расхаживать, ничтоже сумняшеся, набирает Лёшку, сообразив, что разбудил, только когда тот не сразу далеко, но ответил заспанным голосом. — Лёх, здорово, — подавив угрызения совести быстро-быстро, ну а что — годы тренировок, с места в карьер рвётся Мишка. — Выручишь, а? По-братски? — И что опять случилось? — братец очевидно давит зевок, но хотя бы старается сделать вид, что ему интересно. И то хорошо... Всё-таки повезло ему, что мелкий довольно сговорчивый. И вообще... вежливый. Хотя умеет ведь и взглядом посылать. Хорошо, что они всё чаще по телефону взаимодействуют. — Подмени в Тодде? — мысленно скрещивая пальцы на удачу, просит. — Когда? — младшенький явно ещё не до конца проснулся, тупит слегка. Хотя по делу, конечно... Мало ли, когда Горшка укусила шлея — может, звонит-будит, чтоб договориться о подмене через месяц. Миша вздыхает. Ну такой он, да! — Сегодня вечером. Мобильник подозрительно затихает на несколько минут, Мишка успевает даже совсем уж сникнуть, подумывая, а не сможет ли Ренник всё это вывезти, а? Ну, бахвалился ж — так вот тебе шанс, действуй. Но потом Лёша раздраженно говорит: — Ты ведь понимаешь, что предупреждать надо заранее? За неделю... за две! На худой конец, за день! Но не в день спектакля. — Да, блин, Лёх! — не выдержав, перебивает Горшок. Прекрасно он всё понимает! — Форс-мажор, ну, выручи, а? — Голос у тебя есть! Петь можешь... Иных причин не вижу, — хмуро задвигает Ягодка, уже не скрывая зевок. — Давай уже, объясни мне, к чему такая срочность! — Эх, Лёх... — почесал в затылке Горшок, не зная, как получше объяснить всю ту кашу в голове, которая и кричала ему не лететь ни в коем случае! — Тут ситуевина такая… понимаешь, чёт Князь отчебучил нынче утром, номер не по заявке, надо бы здесь, с ним и Агатой побыть, мало ли, что ещё… Замени, пожалуйста! — не стал вдаваться в подробности. Почему-то это прям личным сейчас казалось. — Или… у тебя уже есть в графике на этот день чё? — Нет, — нехотя как-то, но уже менее раздраженно говорит братец, видимо, принимая такой сбивчивый аргумент. — Только завтра, так что повезло тебе. — Согласен?! — Мишка прям чувствует, как гора с плеч падает. Не придётся ставить эксперимент с Лосями. Лёха, как всегда, выручает... Не без ворчания, но и на том огромное человеческое спасибо! А до завтра он и сам в Москву доберётся, специально ж Вахтанг так составлял, чтоб наездами там бывать... Сперва спектакль, на другой день — концерт. Ну уж концерт в Зелёном театре он брата б за себя прыгать не попросил! А Тодд и тому к лицу... Тоже его ведь, в каком-то роде, детище. Идеальная замена. "Второй номер", — вновь гнусно шепчет что-то внутри, прибавляя: "Всегда второй, и, заметь, то, что он с этим примирился, не значит, что не страдает!" — Ладно уж, — цедит Лёша, — Смотаюсь. Но постарайся всё же впредь заранее предупреждать. И предупреди своих, чтоб нормально, баш на баш билеты поменяли — не хочу добираться на перекладных. И в этом весь Алексей Юрьевич. Явно же эту дотошность и методичность в проработке своих действий от отца перенял. Казалось бы, из них двоих меньше тот на него походил, а погодите-ка, и с него порой явно лезет. Однако Лёшка вдогонку внезапно удивляет вопросом: — И что там с Андреем? — Да непонятно пока, — теперь уже сам Мишка раздраженно выдыхает. Не нужны ему сейчас эти копания, хоть и понимает, что брат-то искреннее, скорее всего, волнуется, но... Не хочет ударяться в подробности, как именно крупно они с Агатой проебались! — Вот, звонить будем доку, пусть разбирается. Я потом всё объясню, лады? — скомканно обещает, надеясь, что в это самое "потом" ему удастся Лёху на другие рельсы, не менее важные для них обоих, перевести. — Он хотя бы в порядке? — не отступает братец. Тоже ведь по-своему упрямый. И пробивной! Говорили ему все — не гонись, а он своей башкой везде путь проложил, нельзя сказать, что проторенной Мишкиной дорогой пользовался. И играть-то он его не учил, и вообще... М-да. — Весь ты в этом, Миха, сказать "А", всех взбаламутить, а всё остальное — решайте и догадывайтесь сами, как хотите! — прибавил Ягода, демонстрируя степень усталости от такого обращения. Опять в голосе раздражение сквозит, Мишка вздыхает: прав ведь. Да и с Андрюхой Лешка дружит, беспокоится, наверное... — Да в порядке он, — всё-таки решает кратко прояснить ситуацию. Небольшая плата за такую вот подмену, верно же? — Но непонятное что-то произошло: взял наш заколдованный Андрей, да и сам побрился. С утра пораньше. Агатку переполошил, понимаешь, да? Бритва же... Мог и... сам понимаешь. А сейчас опять в своё привычное состояние вернулся, но вдруг чё? Ну не могу, Лёх, не могу сейчас уехать. Вдруг повезёт, и вытянем, — совсем тихо договаривает. — Нам ведь так нужна сейчас удача! Лёшка некоторое время молчит, очевидно, о чём-то, как всегда, глубоко-глубоко размышляя, потом, наконец, торопливо говорит, явно стремясь разговор завершить (смутился, что ли, чего? Странно — нет, всё же плохо у Михи выходит эмоции чужие считывать): — Что такое счастье, когда так нужна удача... — нараспев пробормотал, завершая, будто обрубая или резюмируя: — Что ж, это, может, и лучше, что ты с ними побудешь. И сам не будешь дергаться ежеминутно, всех сбивая своей наэлектризованностью, да и поддержишь там... всех. — хотел, видать, сказать Андрея, но всё-таки не стал. — Да и мы будем знать уже не предположения, а объективную картину. Подменю, братец, иди... Выполняй свою миссию, — пафосно закончил. Миха на это в сторонку фыркнул... Да уж, ё-моё! Умеет тот словом так подковырнуть, что и не забалуешь, м-да. Но редко. Очень. Лёшка, вообще, человек не особо конфликтный, не лезет на рожон, все свои противоречия обычно держит где-то глубоко под замком, в стороне отсиживается в основном. Вот и сейчас, даже если и не согласен особо с положением вещей — не спорит, находит какие-то положительные стороны. А может — вновь что-то нехорошее включилось у Горшочка в тумблере — просто ему и дела нет до Андрея и его проблем. И интерес исключительно формальный, что-то вроде — так положено, так делают друзья, просто люди... Нормальные, к которым, кстати, никто из них не относится по большому-то счёту. Но каждый по-своему... Ягода вообще — такой фрукт, как бы абсурдно не звучало, что хлеще арбуза: не разберёшь его никогда до конца, какой внутри — сладкий и ароматный или пресный и ватный, аль вовсе — тухло-вонючий. Но верить в это всё Мише не хочется. Ладно, об этом ещё на досуге покумекает, как случай представится... Зарок ведь дал — значит, поговорят они с Лёхой нормально обо всем. Он ведь слово держит, ё-моё! Пока же надо порешать здесь до конца, разобраться в ситуации. А там уж брать весло и плыть сквозь шторм. — Спасибо, Лёшк. — облегченно всё же выдыхает Миша, постаравшись наполнить это слово подлинной благодарностью, затем отчего-то прибавляет. — Будет и у нас и удача, и счастье, ё-моё! Чего лапки складывать раньше времени! Братец хмыкает и отключается... Вот и поговорили. Осадочек остался. Мутный, непонятный. Но разбираться, опять же, некогда... Вон Агата с кем-то на повышенных по телефону общается.

* * *

Алексей Горшенёв повесил трубку со смешанными чувствами. В общем-то, он несколько пожалел уже за прошедшие несколько месяцев (какой-то звоночек внутри спокойно поправил его, что прошло полгода. Больше даже — вот так незаметно и проносится мимо жизнь. И хорошо, если ты свою проживаешь, а не роль вечного дублёра одной звезды исполняешь), что ввязался во всю эту авантюру с Тоддом. Прав Мишка, своё надо делать. Театральный демон — это тема, но только не когда это слетевший с катушек из-за несправедливости мира маньяк-идеалист. Нет, мыслить надо масштабнее! Что Тодд, когда можно замахнуться на самого Фауста? Тодд блекнет. Вот это форма, да, а не реплика с Голливуда — оставьте Деппу кривляться, у него хорошо выходит. Ладно, музлом выручить, подкинув... Это можно. Но играть главную роль? Это перебор. Главная роль не в своём сюжете — звучит, как приговор. Однако братская любовь и всё такое (внутри хрипло смеётся ворон — ну да, ну да — скажи ещё сантименты и пожелание от мамы: "Держись поближе к Мишеньке!") вынудили его дать согласие, и не сказать, чтоб плюсов от этого совсем не было — полезные знакомства завязались-таки. Перспектива — это важно, другое дело, что при Михиных замашках сбагрить надоевшую игрушку младшенькому — это опасно. Потому что выкидывать игрушку нельзя — чревато скандалом. Но уже не с родителями, а со всем театральным бомондом. И тогда прощай, мечта. Но терпеть... И неизвестно, сколько? Надо уточнить на сколько сезонов контракт у Горшка — подстраховаться. Один-два вытянуть можно. Он терпелив, подождёт. Но три-четыре — перебор. И так-то приходилось без особого желания впрягаться в совершенно не его идею, чуждую по духу, по подаче, по всему. Ну не цепляла она! Это так же, как ладно скроенное и, вроде, по фигуре подогнанное, из хорошей ткани пальто... Но фасон совершенно не к его лицу! Мысленно Алексей уже раза три Тодда этого подкорректировал, добавил больше философского течения и размышления о жизни, мести и праве на… Да на всё. И сыграл бы иначе, а приходилось Мишку копировать. Старательно... Потому что братец задал лекало — образец — и дублёр обязан был соответствовать. Без права на самодеятельность. Постоянно приходилось держать в уме, что это не его проект, здесь он всего лишь заместитель. Как всегда в этой жизни. Застарелая горькая боль привычно простреливает голову. Застрявшая, но отчего-то не убившая пуля? Нет, скорее, старая травма — кровоизлияние, сгусток, который никто не убрал, побоявшись навредить ещё больше... Жить можно было и с ним, ведь так же, да? Но любая новая встряска делала поражённый участок шире и шире... И так до тех пор, пока не доберётся до чего-то критически значимого... Знать бы когда, но не дано. И жить спокойно, примирившись, тоже не мог. Как бы ни боролся с этим, в сущности паршивым чувством, но не сумел убрать насовсем. Всегда второй — прочно въелось. Даже если прямо не говорили, всегда подразумевали. Все. Начиная от родителей, заканчивая рок-тусовкой. И даже не менее едкое, перманентно возникающее чувство вины перед Мишкой и Андреем не могло убрать отравляющие размышления. Да, определенную виноватость он испытывал. Зудящую и неутихающую. Особенно перед Андреем — вспоминал, как злорадствовал скрытно, когда завертелся весь этот конфликт, как с полным осознаванием подогревал эмоции, подбрасывал дровишек в полыхающий костер. Рад был, что, наконец-то, старший просчитался... Оболванился по полной, что Князев — не дурак — терпеть не стал. Что, может, теперь Горшочек хоть о чём-то, да задумается. Может, и брат ему снова нужен станет... Так и думал, да. В результате всё зашло слишком далеко. Ведь мог же промолчать об этом «неконцерте»? Мог. Не кидать ссылкой прямо в лоб. И Мишка, что не особо во всём этом дерьме плавал, мог бы и не узнать об этом. Хотя вряд ли — нашлись бы добрые люди, хотя бы из числа музыкантов группы (Лёхе почти не пришлось прилагать усилий, чтоб не вспыхивать на имя Леонтьева — ладно уж, кто старое помянет... Будет уже — он своё уже ядом тихо-мирно в сторонке поистекал), что донесли бы фронтмену, чем второй солист и, одновременно, автор текстов и части музыки промышляет. У него за спиной, да-да. Прямо в разгар поиска материала для нового альбома. Не несёт всё царю Михаилу на поклон, а часть лично для себя оставил, не просто заначил, а слил где-то на полуквартирной вечеринке. В виде недоделок — без аранжировок. Голую акустику. Точно донесли бы, не упустили шанс, не они, так другие, не те, так третьи. Но вот и разница в постановке вопроса была — в этом случае не чувствовал себя бы виноватым сам Алексей. Не он бы стал гонцом с дурными вестями. Или мог же иначе поступить. Например, не просто слить информацию вместе с видео, мысленно попкорном запасаясь для созерцания шоу "взрыв башки у брата" в первых рядах, а, возможно, попробовать направить на правильное понимание поступков Андрея. Медиатором побыть в этих отношениях — плюсик в карму был бы однозначно. Может, тогда бы всё не вылетело с таким треском из-под контроля. Но... тогда Ягода был слишком обижен. Сделанного ему мало показалось. Долил масла в скворчащую сковородку. Рассказал аккурат на днюху, подарком преподнеся, как на его Князя раззявили рты другие команды. Что спрос имеется, пойми уже, братец, наконец, кого теряешь. А нет... Только хуже вышло. Ещё и шепнул, втайне наслаждаясь, что и сам зазывал. Потому что в тот момент он не был вторым. Миша не смотрел снисходительно — типа, ну да, мелкий там, в песочнице, журнал Кукрыниксы читает, что-то там пишет... Клубешники собирает. Тогда он смотрел на него как на равного. С ненавистью. Черной, лютой... Алексей тогда чуть не задохнулся. Но пьяный мозг было не остановить — он всё-всё выложил... После этого, к слову, и эрзац какой-то начался. Так что — да, он виноват, что скорый Купчино-Ржевка — или наоборот — слетел под откос. Сумасшедший поезд — пел Оззи и был совершенно прав. Именно он нёс этих двоих. Признаться, он со страхом наблюдал и ожидал, что из пике этого ни один не выплывет, но... Миху едва не случившееся падение Князя странным образом заземлило. Пошло на пользу, можно сказать. Как бы крамольно не звучало, но для общей пользы дела, чтоб угомонился, стал вдумчивее и ответственнее один Питер Пэн, пришлось едва ли не расшибиться в лепёшку одной Вэнди. И нет — Лёха не сошёл с ума. В порядке и менталка, и всё остальное. А то, что сны снятся всякие... Это с раннего детства так. Сколько себя помнит. Упадёт ночи полог, и откроется расчерченное крылом ворона иных миров полотно. Много их, разных. Какие-то доступны для понимания, другие — нет, переплетались они, в корнях и кронах особого древа путаясь. Образ, чьё воплощение он так и не смог передать ни в одной песне. Красивое и ужасное одновременно. Без уродства не понять прекрасного, без зла добра — также и со всем остальным. И там он тоже не был активным актором. Наблюдателем лишь. Нигде не мог написать в полной мере, как хочется, страницы собственной истории. Вот брат и Князев могли... Они часто там вспыхивали. На гранях миров — разные отражения. Где-то совсем уж искаженные, догадаться можно было лишь по зерну, но то ядрышко всегда общим было. Может, потому его Андрей, внезапно вернувшийся к Мишке, и насторожил. Нёс он словно за собой какую-то печать тех мест запредельных... И, кажется, даже пересекал те грани, за которые лететь ворон опасался, лишь подглядывая в щель. Он был другим... А сейчас и подавно отлетел. Алексей его видел. Он метался. Заполошной вспышкой. Искал, не ведая, что то, что ищет прямо под носом. И как-то окликнуть — направить его — Ягода способа не видел. Слишком углубился, не докричаться, а нырнуть за ним... Это только Миха мог. Безрассудно и без последствий. Интересно, догадывается ли, где ночи проводит? Жаль, что нет между ними такого уровня близости... И был ли когда, увы, неизвестно. Не рассказывал ему брат. Но Лёша, хоть и редко его самого видел, но зато всегда отмечал нужное себе в глазах. Да, Мишка видит — думает, что сходит с ума, но продолжает цепляться и нырять, в душе давно уже приняв, что мир не такой уж простой и материалистичный, как он думает. За этим интересно было наблюдать. И в то же время жутко. Опасно близко Мишка подходил к черте невозврата. Как выныривал каждый раз — не понятно. Сам Алексей боялся, что однажды у них будет два живых трупа на попечении. Заблудшие странники. Но что он мог сделать? Уже всё сделал, к сожалению... Что нельзя было. Вмешался, стал актором — теперь только за треском ткани бытия с ветки древа и наблюдал. Остановится ли разрыв, затянется ли полотно — непонятно. Мог бы предпринял чего, но сущности, что также из мира в мир ныряли, иглами с нитью судьбы заправленными втыкались... Они его существование игнорировали. Не они первые — не они последние, что ж... Но Лёшка их видел. Знал, что пасут они Князева, да и брата... Раз так, то, наверное, не должно всё совсем дурно кончиться? И вновь — кто же знает. Те создания неведомые, хоть и подчас со знакомыми чертами высвеченными... И всё ж не брался гадать он тут. Лишь кивал, соглашаясь старшего подменить. Может, хоть так вой вины на сумрачном болоте чуть притихнет. И так уже зарёкся актором быть... Нет уж, наблюдать с ветки — оно для него, очевидно, правильнее. Кто-то же потом должен историю миру поведать? Почему бы и не он... Почему б и не в театральной обёртке... Эпохи разные, но роли те же — соус уж закрутить он сумеет. Да жизнь порой напоминала театр... или цирк. У кого как. Только что напоминала, потому что при стирании грани ирреальности всё становится до болезненного остро и непросто. Вот уж точно — не шоу то, жизни человеческие. В какой-то момент Алексей, почувствовав себя внезапно великим демиургом, заигрался, позволил обиде и тревожащим с детства некоторым мелочным чувствам взять вверх и просто стал наблюдать за расхождением старых друзей. Одного, наверное, не учёл: такие связи не рвутся просто так, не заканчиваются расхождением каждого в свою сторону. Нет, иногда сиамских близнецов не разделить. В одном случае — смерть найдёт обоих, в другом — кого-то одного, в третьем — оба останутся изувеченными... Вот и Андрей с Мишей, даже не братья по крови, но не разбежались окончательно, как он предполагал, а практически уничтожились друг об друга. Ну, Князев так уж точно. Даже если отбросить на минутку весь тот притягательный тонкий мир, что мирно существовал в душе Лёши всю сознательную жизнь и никак не подсвечивался остальным... Даже так что-то всё-таки с Андреем произошло ещё до того, как всё это завертелось. И часики судного дня начали тикать прерывисто нервно. Вот тогда, когда не ушёл из группы — а ведь всё к тому шло. Рок-тусовка до сих пор гадает и размышляет, что же заставило Князя так очевидно прогнуться и терпеть все Михины закидоны, пока совсем уж кукуха не слетела. Хотя кто-то версией сумасшествия удовлетворился, повторяли даже, что, мол, всегда был не от мира сего. Вот и дописался поэт до съехавшей окончательно крыши. Были и те, кто задвигал версии поинтереснее. То отчаявшийся и оттого злой Мишка нанимал опытного гипнотизёра — и это помогло, то Андрей проигрывал какой-то полумифический спор — и как человек, не лишенный чести, отправился выполнять условия пари... Кто-то объяснял всё происками тёмных сил, ну а что рокеры — народ восприимчивый, да. Но сам Алексей не верил столь простому объяснению: там было что-то ещё — он подспудно это ощущал. Нечто другое, более загадочное. Но это всё строилось на его собственных паранормальных видениях, ирреальность которых он допускал, а потому никогда не выпячивал. Напротив, никогда не имел такого желания — поломать копьё в борьбе за всеобщее просвещение и кончить дни в скорбном доме. Нет уж. Страшно было раскрыться даже тем, кого видел там, на ком ощущал те же отметины... Не решился ведь тогда спросить у Князева. Когда в гости к тому зашёл и чётко осознал, что тот изменился. А сейчас — понятно, что тот никак его не сдаст после пережитого — и открыться можно, но и возможности нет! Не в данный момент, по крайней мере. Сличить бы показания, ощущения... Ведь тот побродил много дальше него. Спросить о тех "направляющих" — всё это любопытно и жутковато одновременно было. Не был Горшенёв уверен, что ему всё это узнавать можно было. Решал ведь не он. И, вообще, никто из людей. Что-то точно было. Помимо видимого сущего. Тени — они ведь густые и многомерные, как и осколки зеркал, кривые и не очень... Так что, вдобавок к чувству вины, у Лёши появлялось время от времени чувство, что он точно такая же фигурка на шахматном поле и кто-то двигает его за ниточку в нужном направлении. И то, что он летает по тем территориям — это чей-то дар, предназначение. До обидного непонятно лишь было... Неужели только с целью наблюдения то было? Нет ли чего позначимее? Это, как всегда, жгло и мучило... Душа летела и стремилась к чему-то... большему. Да уж во сне и наяву — кружила, пуржила — мания величия... Тьфу! Разве ж это важно? Не в познании ли вечном смысл бытия и счастья? Видимо, не совсем... Метался он, пусть и вида не подавал, порой снедаемый жаждой невозможного. Вот ведь с тем, последним казусом, так и вышло. Внутренний цербер от алкоголя развязывался и выходил... погулять, этакое бессознательное выползло и натворило дел. Ну с чего ему в голову пришло надраться, да и ехать на днюху к старшенькому в таком состоянии? Скорее уж, в нестоянии. Молодец, конечно, — не ворон, а попугай глупый — наболтал ему чёрт знает что, высказал давнее и наболевшее. Хорошо, хоть в одном как-то удержался, не ляпнул о самом больном — своём постоянном желании стать хоть раз первым. Чтобы видели всё же его, а не Мишку. Не младший Горшенёв, не тень от великана, а просто Горшенёв. Хотя бы для мамы с папой перестать быть вторым. Так-то да... Жгло его это и мучило. Даже в шизе своей, или, как мягко выразиться можно, особенности — не одинок был: Горшочек и то пространство теперь обхаживал. Рыскал в поисках Князя — да уж... Вот и, окромя вины, не прекращало жечься копившееся раздражение. При том, что, справедливости ради, Мишка-то в этих чувствах не так уж и виноват. Точнее, совсем, ну ладно — почти! Не виноват... По сути, Горшок просто жил — так, как умел: чувствовал на полную, сперва делал, потом думал. В этом весь он, старший, проблемный брательник. И Миша ведь не стремился на это первое место, взобраться на пьедестал, от него локтями отпихиваясь — по крайней мере не осознанно. Люди сами и выдвинули. Сначала родители, потом и остальные. И вопросы-запросы, наверное, у Алексея формироваться в первую очередь именно к ним должны были — почему мама с папой не сумели равномерно распределить своё внимание. Почему он так и остался, даже имея собственную семью, удачную, в отличие от братца, навсегда обделённым?! И да — не зря он это всё по кругу так прогоняет, точно желчь по организму вытравливает, ещё больше засоряя всё. Ведь, если подумать (а делал это Алексей, в отличие от старшенького, почти всегда), хоть и не очень хотелось это признавать, но и последний Мишкин срыв-то аккурат после злополучной днюхи и случился. Конечно, подавился тот, не смог переварить подарочек от младшенького... Не сказал бы, глядишь, и Горшок не сорвался бы обратно в ту же пропасть. Или сорвался бы, но Лёхиной вины в том уже не было б. Как и в случае с неконцертом — факторов, способных подтолкнуть, множество. Характер у старшего такой, что... Заводится и правда с половинки оборота. Мог и без него, мог. Но существовала и обратная вероятность. Всё это наверняка только сучности неведомые, мельком подмеченные, разъяснить могли, но они на ворона, сидящего на ветке, почти внимания и не обращали. Мучайся, гадай теперь, Ягода, сам! Ведь говорил же брательник на всё той же днюхе, радостью делясь, что двинулись они с Князем в правильном направлении — к примирению. Алексей хоть и был неприлично пьян, но прекрасно помнит, что его дикая досада взяла тогда: ну, братец, как всегда — выкручивается и на лапы встаёт. Всегда люди его прощают, всегда дают бесконечные шансы. С хрена ли? Чем тот лучше него? Почему так магнитит к нему всех? Может, ещё и поэтому ляпнул то, что ляпнул, то, что не следовало — теперь уж точно это видит и понимает. Досадить хотелось, чтоб тому тоже было… неприятно, что ли. Больно. Чтоб прочувствовал хоть немного, как сам Лёха страдает. Чтоб посмотрел не свысока, а пришибленно. Уязвлённо. Пусть ненавидел бы, пусть испытывал бы хоть немного из той палитры, что порой примешивалась в самом Ягоде. Ах, как по-детски глупо и наивно. И страшно ломающе оказалось. А может, ещё и зависть примешивалась — зависть к этой самой, невероятной связи у Андрея с Мишкой. Кто бы не хотел иметь такого друга? Чтоб вот реально, как выражался ранее Сашка Балунов, в головах жили? Чтоб перед кем-то хоть не было нужды таиться и прятать своих демонов, чтоб хоть кому-то можно было тайны открыть без прикрытия и фальши... Да уж, со стороны эти двое всегда смотрелись большими братьями, чем сам Алексей с Мишей. Да и виделись тоже явно больше. Бесило ли это? Да. Потому-то и проще всего сваливать на неведомые силы, играющие жизнями, свои про*бы! А ведь те — скорее всего, наблюдатели не меньше и не больше самого Ворона Лёшки. Вроде, суетятся, что-то корректируют, вьются... Но что-то там эпохальное отмочить не рискуют — может, в этом суть их ремесла? Не вмешиваться без необходимости... И в чём-то всё же вершить судьбы, рассуживая, когда такой момент всё-таки настаёт. И как тут не заиграться, не завертеться юлой? Странно, непонятно, но оттого не менее гадко, что, скорее всего, в большей части выборов виноват ты сам. Никто иной. Ах, жаль, что не получается свалить всё на демиургов каких. Особенно сейчас. Ведь как бы ты глубоко и не погружался в самосознание, в изучение этого прекрасного и сложнейшего многомерного явления — жизнь, всё равно чувствовать себя виноватым никогда не хочется. Тем более это признавать. А уж если происходит такой крах, как с Князем… Да уж, видимо, это и заставило согласиться и тогда на Тодда (хотел Лёха с братом помириться — хотел, не совсем же он бессовестный, вообще-то!), и вот сейчас, когда в Москву согласился внезапно так, с корабля на бал, считай, лететь на подмену. Не просто ведь Алексей собирался этот день отдыхать — не так часто он выступал перед публикой, не в Короле и Шуте же значился А. Горшенёв — так что перед собственным концертом надо успеть многое сделать было. Да и выступление тоже не в Питере, не в Москве... Сейчас придётся и самому напрягаться (не любил Лёха суету внезапную, а кто любит?) и напрягать всех: директора, оргов, чтоб устроили ему сначала билетик в первопрестольную (хотя этим пусть Махарадзе занимается, это в его интересах, так-то, да и Михе он ясно дал понять, пусть сам шевелится, раз ему надо), а оттуда уже на задворки Родины. Последнее — уже точно своих надо шевелить, снова чувствовать, как те многозначительно хмыкают, с пониманием, впрочем, всё перебивая и переваривая. Мишкины выкрутасы — давно в их кругах притча во языцех, никто не удивляется. Как и тому, что Алексей у него на поводу идёт. От всего этого, видимо, какое-то странное, неприятное, терпкое чувство внутри поселилось, смешиваясь с виной. Раздражение — это точно. Тодд раздражал. Но и не только. Не хотелось сегодня лететь, ну вот нисколько. Крылья ему только во сне близки были, а так... Что-то не шибко. Когда крылья за спиной — всё зависит от тебя. А когда ты пассажир — только от пилота. Тот, может, вообще сегодня... Дурак какой сел, ну или жена его бросила — не в духе. Странно, никогда, как старший, мандражом таким не страдал? Миха его через электромагнитные волны заразил? Ягода хмыкнул, но внутренностям отчего-то не до смеху было. Может, поездом рвануть? Нет, так потребуется ещё больше времени тратить. Большие неудобства терпеть... Нет уж, полетит он. Но потом сцапает брательника и не даст тому отвертеться — надо уже поговорить нормально, а то так и до беды не далеко... Надо.. Да, по чесноку. Как Миха любит. Пусть он после такого, наверное, и вовсе... А леший его знает, как отреагирует. Думать не хотелось. Лёша вздохнул и отправился на кухню за кофе (всё равно уже проснулся, блин) — похоже, пора заняться медитацией какой, что ли. Йогой, возможно — Алла давно предлагает, с год так уж точно. Чувствует, наверное, что внутри раздрай. Может, хотя бы попробовать. А то что-то и у него от всех этих внезапностей в жизни душа рвётся. И сложнее становится контролировать и себя, и сны, что участились и ярче стали. Будто приглашают: не трусить, как те двое безумцев тоже вниз сорваться — и будь что будет. Нельзя. Лёха покачал головой. У него жена. У него сын. О них думать надо. И о родителях тоже. Мишка ведь хрен подумает, а те не молодеют. Нет, он нужен и важен. И на сомнительные эксперименты его даже во сне не подбить... Ага, только в реальности. На авантюру с Тоддом, продиктованную виной! Но ни кофе, ни сборы и поспешные переговоры с различными людьми, так или иначе задействованными в этой замене (без всякой рокировки, то есть равного обмена двух Горшенёвых), не помогают. Не получается и менее виноватым себя чувствовать, и не раздражаться на всё и вся, как и избавиться от этого нового странного чувства чего-то надвигающегося. Большой тучи такой... Грозовой, при которой все приличные птицы сидят в гнезде. Или дупле. М-да, а внутри свербило, очевидно, какое-то томкое, неясное предчувствие беды, как сказали бы какие-нибудь поэты-символисты. Самому же Алексею видится, что это больше закрутилось и перепрело от общей атмосферы, нависшей и над треклятой постановкой, и над группой брата. Только ленивый не обсуждал, что зонг-оперу с самого начала преследуют неудачи. Сначала Андрей сам чуть не ушёл, да и писать наотрез отказывался... Потом его чуть электричкой перед пробами не сбило. Затем и вовсе — тесто начало из кастрюли убегать, не давая пирожкам от Ловетт замешаться. Ну, и до него доходило, как именно Мишка репетировал — и в самом деле, праздник крови устраивая. Может, и прикормил какого духа, кровью и страданиями Князя — м-да. А потом и вовсе с мамой его трагично получилось... И это в премьеру-то... Так и пошло-поехало постепенно вниз по наклонной, куда-то совсем не туда. Как будто безумие главного героя внезапно проникло в реальную жизнь, заражая сопричастных. Одна голова на двоих, говорите? Очень похоже... Проклятый спектакль — интуитивно люди творческие в такое верят. Удивительно, как группа ещё не распалась, да. — Мне всё-таки кажется, — уже выйдя проводить, внезапно сказала жена, нахмурившись — да терпела та долго, а вот под конец не выдержала. Ну пусть выскажется. Лёха едва заметно вздохнул. И перед ней за подобные вырывания порой вину ощущал, это точно. — Тебе бы надо поговорить позже с Мишей. Это уже не подмена разовая, это мучение какое-то! Регулярное, и не только для тебя, — веско припечатала, в общем-то, попадая в канву его мыслей. — В конце концов пусть найдут другого солиста, не думаешь же, что эта роль столь уникальна? Пусть прекратит эксплуатировать вашу родственную связь. Ну да, брат, но что теперь, позволить ему на шею сесть? Вон Князев вёз, пока не сломался, — фыркнула Алла, сейчас явно переборщив, но править её Горшенёв не стал. Наоборот, приятно, что жена так за него радеет. Хоть кто-то за него. Внутри теплом повеяло. Потому и жили хорошо, да. — Мишка её под себя же писал, — горько усмехнулся Алексей, представляя, как каждый раз он залазит в прямом смысле в чужой костюм — в вещи старшего брата... Не обноски, ещё хорошие, но он-то знает, что те не новые, не под него скроены. — Вот и получается, что в каком-то смысле, да, уникальная. — И все-таки, Алёша, поговори, ладно? Ты ведь тоже уникальный, и растрачиваешь это, становясь тем, кем становиться не хочется, — снова верно угадывает и нежно гладит его по руке жена. — Мне почему-то кажется, что вы оба вздохнёте с облегчением, если, наконец, услышите друг друга. Горшенёв кивает, не желая ввязываться в споры перед дорогой. Вот по руке гладит — это хорошо, это прям правильно. А думать про Горшка, ещё и прощаясь с женой — этого не хотелось. И так слишком много его. Хотя вернуться к этому точно придётся, как и отлавливать, похоже, старшенького для серьёзного разговора... Не сейчас — потом, ибо это слово тоже имеет блаженно притягательный окрас, как раз своей неопределенностью и не директивностью к немедленному исполнению. Но исполнить придётся. Вон даже Аллочка заметила, что и Мишка интерес теряет к своему детищу, и ему самому не удаётся с лёгким сердцем и полной отдачей всё отыгрывать. Надо. Но не сейчас. И Горшенёв вышел из дома, краем глаза замечая, как с ветки ближайшего дерева сорвался и умчался куда-то в плотные хмурые облака очередной ворон. Погода... Он глянул в небеса получше. Хмурая — дождь накрапывает. Впрочем, лётная или нет — наземным службам аэропорта виднее. И не в такую вылетали. И, стремясь отделаться от странного мандража, топает к ожидавшей машинке. Быстро отыграет и свободен. Делов-то... Москва рядом.

* * *

Договорившись с Лёхой, Миша вынужденно снова стал терзать телефон — позвонить Вахтангу в первую очередь, во вторую — режиссеру… Да, последнему мог бы и Махарадзе, но, если уж ты принял сам такое решение, будь добр, отвечай за него. А не посылай других амбразуру прикрывать. Выслушивай, как бурлит у других, ага. Раньше б не стал. Но сейчас уже много чего делал, да. Естественно, ни директор, ни режиссер не были довольны столь резкими изменениями планов. И если первый в положении входил легко, всё-таки Вахтангу и объяснять-то особо не надо было, то второй... Там уж и сам Миха не горел желанием все хитросплетения обнажать. Поэтому пришлось довольствоваться постановкой перед фактом: Тодда будет играть Горшенёв, но не тот. Нет, в целом-то, чего им жаловаться?! Ну так, по-большому-то счёту, а? Лёха органично вписывался в роль, весьма интересно отыгрывал, даже какое-то своё виденье привносил. Да и в целом был покладистее и более способным на компромисс, чем сам Горшок. Так что работать с ним даже удобнее, наверное. Однако — и тут Мишка совсем не лукавил, и не страдал повышенной самооценкой — народ, зрители то бишь, ждали отвязного панка в новой роли. Ждали старшего брата, а получали младшего. Талантливого, но всё-таки другого. И вот они-то, купившие билетики, и делали потом всю смурную погоду — ворчали и терзали претензиями и первого, и второго, кого сейчас Михаил ставил в известность. К тому же кто обрадуется столь внезапной замене? Это, между прочим, не одного только Лёху возмущало. Люди, так-то, планировать привыкли. Теперь Махарадзе отправился бодаться с авиакомпанией, а режиссер — чуточку расставлять в животе костюм — чтоб, цитата, не трещал по швам. Ну да, Лёха у них более откормленный. Потому с явным неудовольствием, но все согласились (а куда б они делись, собственно?) с настоящим положением дел. Да уж, с Тоддом надо что-то решать, такие качели не идут на пользу спектаклю. Только репутацию группе ещё сильнее расшатает. А Мишке, хоть идея уже совсем не жгла душу, хотелось для детища своего успешной и долгой жизни. Без него. Ну а что... С детьми же также: дал им жизнь, на ноги подняться — и вперёд, где ж ты, второй состав, а? Ладно, это всё потом, договорившись со всеми (худо-бедно, ага — рыкнув, пообещал прилететь двадцатого, а то Вахтанг и насчёт этого сомнение выразил), Миша полностью переключил внимание на Агату, к тому времени тоже успевшую нагреть трубку необходимыми звонками психиатру и о чём-то там договориться. Дождавшись, пока закончит разговор, спросил нетерпеливо: — Что там? Когда подъедет? Агата вздохнула, внимательно на него глядя, тоже ведь слышала, как он сейчас от Тодда увиливал... громко. Но ничего ему не сказала, лишь прямо ответила: — Он не сможет сегодня, Миш. Совсем — не в городе, на конференции какой-то застрял. Обещал Витька пригнать, если что срочное у нас будет... Но сам никак. — Да блин! — Горшенёв почувствовал одновременно и раздражение, и опустошение какое-то. Проблема не решалась, откладывалась на неопределённый срок. Не услышит он, похоже, лично, что это был шаг в правильном направлении. Да и Витёк совсем уж не равнозначная замена. Да, если прижмёт, наберут его... но пока... Много ль тот понимал? Нет, им хоть позже, но сам Иваныч нужен. — А когда? — Ближайшее возможное время — завтра, двадцатое, чтоб его, июля! — Агата раздражённо отложила телефон, и в это же время где-то в стороне что-то с лёгким стуком ухнуло о пол. Но звук был тихим, потому, как ни иронично, ни Горшенёв, ни Нигровская внимания не обратили. Последняя и дальше пересказывала: — Он согласен сразу же, вернувшись в город, к нам приехать, а пока велел наблюдать и подмечать любые странности. — Мы так совсем параноиками станем, — проворчал Миша. — Мы уже, Миш. Да и выбора у нас особо нет, — грустно усмехнулась Нигровская и внезапно сменила тему, — хочешь чаю? Любимый твой, зелёный, заварю. Да уж... Чай точно не повредил бы. Что-то выпить и успокоиться. Кто б только сказал ему полгода назад, что так будет. Пить зелёный чай в компании с Агатой, чтоб успокоиться. Пока там, за стеночкой, Андро прилежно стенографирует их общий сон. Остановись мгновение, ты, бл*дь, ужасно! Миша оглянулся на Андро, к тому времени уже закончившему рисовать (когда успел-то?) и сидевшему равнодушно на стуле. Взгляд отметил, но отчего-то не зацепился за карандаш, что валялся под ним. Обычно тот вещи не раскидывал, но мало ли, случайно упало, покатилось, отсюда и звук — это всё фигня, ведь так? А рисунок ведь не закончил — тоже странно. Обычно этот Князь всё либо рвал (в случае с шутом), либо доводил до конца. А тут... Но не настолько это странно, чтоб отложить в копилку для Иваныча... Хотя может и поведает ему. Если тот утром заявится завтра: если Миха в обед не вылетит — Махарадзе точно ему плешь проест. И прав будет, да. Там-то Лёха уже не заменит. — Как думаешь, — спросил, голос понизив, отмахиваясь от назойливо вьющейся в башке мысли, что на край есть Лось — вполне способный продержаться... О том, что их потом фанаты растерзают — думать не хотелось. Надо будет... Так, Мих, придержи коней. Пока ты ещё тут, в этой точке пространства. И ничего толком неизвестно. Как и то, не утворит ли чего, оставшись один, Андро. Ну там, старый страх — карандаш в глаз. — Не опасно его так оставлять? Агата помедлила, да уж — схожие опасения, видать, мучали. Вот так — одно действие, инициированное самим Андреем, и они откатились обратно, в самое начало, когда Княже только-только вернули домой. Тогда тоже боялись оставить одного, чуть ли не дежурили по очереди с Агатой и её мамой. А ведь они ж все практически молились на это действие, жаждали его... И вот теперь именно оно вызвало переполох и внесло сумятицу в души. Не принеся желаемого облегчения. И всё-таки лучше так, чем безмятежный покой, в котором вообще никаких подвижек не наблюдалось. Однако сейчас Нигровская, уже, очевидно, успокоившаяся немного, переварившая чуть случившееся, всё-таки покачала головой: — Не думаю. И пока Миша раздумывал, не слишком ли та легко отмахнулась, пояснила свою мысль: — У него сегодня были все шансы что-то сделать, но не сделал же. Окна на замке, всё опасное из комнаты убрано. Карандашом быстро и надёжно не убьёшься. Да и если что — мы услышим же. Рядышком совсем. Да и завтрак надо бы приготовить — вообще-то, всем будет полезно поесть, тебе, кстати, тоже. Выдернула тебя ни свет ни заря, — снова поджала Агата губы — ну вот, тоже, блин, придумала, мучает её это. Эх, хоть б она не загонялась из-за фигни такой. — Да я ж так, — Мишка неожиданно смутился, в самом деле, ей, поди ж, лучше знать... Больше с ним времени проводит. Да и совсем параноить лишнее, наверное. Да и нет, трапезничать у Нигровской было не в новинку — так часто бывал (гораздо чаще своей халупы, где из съестного можно было отколупнуть известку, как вариант — ну, правда, обычно вне дома он питался — чего заморачиваться-то. Не умеешь — не готовь, блин!), что даже и не заметил в какой момент в этом доме появилась "его кружка", да и запас чая, который именно он предпочитает... Незаметно так, в общем, но стал своим здесь. Однако ему и в голову не пришло, что после всего произошедшего, после испытанного стресса Агатка вообще вспомнит о еде. И ладно, для семьи. Ещё и его накормит. — Никаких так, — строго сказала Нигровская, стрельнув взглядом не только на него, но и на мужа, притихшего, не расхаживающего и не рисующего, внимание обратив, — знаю я ваши, испорченные гастрольной жизнью желудки. Как только себе страшнючих гастритов и язв не нажили, питаясь как попало, чем попало и где попало. Так что будь добр, заботясь о всех нас, о себе не забывать, — и неожиданно улыбнулась Горшку почти ласково. Ну вот что за женщина, а? И что он в своё время Князя подколупывал, дескать, ухватиться не за что? Дурак. — Слушаюсь, командир, — полушутливо ответствовал Горшенёв. С отцом он б так шутить никогда не стал, но тут... Можно было и собой побыть, да. И в самом деле, может, Агату все эти бытовые дела, напротив, успокаивают больше? Главное, что она сейчас хотя бы относительно спокойна и более-менее собранна. Значит, Алисе хотя бы не придётся с нервной матерью дел иметь. И то хорошо. Вот и прибавил, закрепляя успех: — Да и чай будет весьма кстати. И завтрак тоже. И поддержка Агате не лишней будет, если ей так реально проще — через заботу, через какую-то обыденность сдерживаться. Сам-то ведь тоже… нагружался работой не столько из-за денег, хотя и эта весьма весомая причина, ё-моё, но чтоб кое-как взять себя в руки. Так что даже если б не хотел есть — всё равно согласился бы. Пропихал кашу, да. Но, даже уже рассеянно помешивая ложечкой чай (плохая привычка, как говорил его врач, поглощать столько сахара, но порой тот был ему необходим. Не герыч же, в самом-то деле?!), не мог полностью отрешиться от ситуации. К удивлению вящему обнаружил, что больше думает не про эту забытую бритву чёртову, а про сон, так вовремя или не вовремя приснившийся. В конце концов поступок Андрея может быть ничего не значащим всплыванием — ну, перемкнуло вот, да. А вот сновидение, напротив, мучило, словно комар какой зудел-зудел, а поймать не мог. Так и мысль какая-то не желала никак оформляться в логическую и стройную цепочку, мелькая то тут, то там по кусочкам. — Миш, — зовёт его Дракайна, ой, то есть Агата, привлекая внимание, да уж главное её так не назвать... А то и ему консультацию с Иванычем устроит, чего доброго. — твой чай скоро совсем остынет, давай поспокойнее, с Андреем всё так же. Ничего плохого не случилось. Может, наоборот, теперь всё в гору поползет. Потихоньку. — Да не в этом дело, — он морщится, наконец-то делая глоток: реально, чуть тёплый уже. Долго медитировал — Агата, поди, решила, что он из-за раззявистости своей загнался. — А в чём? Что тебя гложет? — Нигровская прекратила хлопотать, занимаясь завтраком, выключила плиту, да и уселась напротив. Можно было, конечно, сейчас Андрея накормить, но и не так уж торопно. Вдруг оголодает и сам прибежит? Надеяться никто не запретит... А нет — так Алиса проснётся и, как обычно, поедят. — Я… — он не успевает продолжить, правда, не зная, как опять раскрутить проблему со сном неразгаданным до конца: очередной звонок телефона прерывает на полуслове. Да кто ж там опять? Нах, выключить к хренам эту звонилку, всем, кому надо позвонил, остальные перетопчутся. На край — вон знают, где его искать. Нигровской позвонят — если сильно надо будет. А не сильно, постесняются — значит, так тому и быть. Но, бросив мимолетный взгляд на экран, понял, что надо ответить. Его требовательно (судя по датчику — не в первый раз за сегодня) вызванивал Санька-Лось. Блин, Вахтанг ему что, не позвонил? — Да, Шурочка, — нехотя отвечает, надеясь, что старое прозваньице (только в начале так и называл, до эпохи ренегатства, там уж само просилось... Прям как Саня в их группу — перед братом было неудобно, вот хоть прозвищем, надеялся, что несколько обиду тому купировал) надоумит товарища Леонтьева, что сейчас, вообще-то, не совсем удобное время для разговора. Ага, хрен там плавал. В размашку лосем, ой, кролем, брасом. — Мих, что опять, а? — А Сашка-то возмущен, и вовсе не прозвищем. Или им? Может, всем и сразу, вон как рога выпустил. — Почему опять замена? — Ну, бл*дь, — в который раз за сегодняшний, едва успевший начаться день, вздыхает Горшенёв, но на этот раз бросает взгляд на Агату, мол, можно? Та едва заметно кивает, и он начинает нелегкий свой рассказ, ибо ясно, что чудило это не успокоится простым "я так решил, как режиссер, смиритесь", приходится повторять то, что поведал Лёхе и Вахтангу. — Тут ситуация, понимаешь ли… И он кратко обрисовывает внимательно выслушивающему Леонтьеву произошедшее. Реально, тот лишь сопел как-то напряженно, а так попыток его оборвать или что-то переспросить не делал. С интересом, можно сказать, бл*, выслушал. Угу, хроники из склепа. — Это не выглядит как причина первой необходимости остаться, — обрубает категорично Ренник, едва Мишка закончил. Вот ведь гад, и да, раздражение внутри наяривает обороты. Что тот лось очкастый вообще понимает? Но Миха сопит и слушает, что там тот ему заливает: — Нет ничего критичного, но ты всё-таки остаёшься. Брата вот дёрнул. Надеешься, что свершится чудо? — А если и так, то что? — уходит в глухую оборону Миша. Ему это всё совершенно не нравится. И то, что лепит ему предъявы ни директор, ни реж, а, блин, Леонтьев. Что он там о себе надумал-то, ё-моё? Или ему с Лёхой до сих пор неуютно на одной сцене? Так давно уж пора старое забыть, а не опасаться, что Ягода ему что... Томиком Есенина в нокаут отправит? Смешно... — Я что, постоянно что-то против шерсти группе ворочу? Нет же! Всегда про вас думаю. И сейчас всё в порядке — замена равнозначная. Если делаю, значит так надо, понятно? — Понятно, — тяжело усмехается Лось, даже сквозь трубку отчего-то прошибает. Странно, блин, может, дело в том, что сегодня Миха выкатил свой тумблер эмпатии на максимум — вот и страдает, подмечая, что не надо, а? Ведь это парнокопытное продолжает: — понятно, что ко всем, кроме Андрея, ты слеп, глух и нем, — сказать, что Миха ох*ел, значит, ничего не сказать, но слово вставить ему, Горшку, блин, не дали! Санёк продолжил раскачивать лодку: — Так дела не делаются, люди планируют и идут именно на тебя, блин. Ты бренд, Миха, слышишь! Ни я, ни брательник твой, ни кто-то ещё! Может, на Андро бы пошли, но тут уж... — он хмыкнул. — Не хочу ничего плохого про Лёшку сказать, но ты и сам знаешь, что вы разные, не замена один другому, как ты говоришь. Отдельный продукт, блин. Я с вами обоими работал, сечёшь? — Не офигел, так звать-величать? — шипит почти что. Продукт, ё-моё, словно вещь какая, даже не живое существо. Субпродукт ещё скажи... Прожевать, переварить и забыть... Ты, Сань, сначала зубы заточи, а пока те у тебя не по... продукту, с*ка-бл*! Миша едва сдерживается, чтоб не послать матом и не отрубить звонок. Что, не переживёт Реник, что ли? Не самое худшее, что тому от него услышать доводилось... Э, нет. Так, вопросы он же решил уже не подвешивать. Спокойно, Горшок. Держи Гоблина при себе — тут, вообще-то, Алиска уже бегает (судя по топотку), услышать может, да и Андрюха ещё с нестабильной психикой, не надо при нём агрессировать. Иначе точно возвращаться раздумает. — Ну, ты ж нас с Яхой называешь гитарозаменителями… — доносится едкое в ответ. Привет, бл*дь, выходит, обидки не только у него накопились... И что, там, в группе, бунт против него зреет? Свободу гитарозаменителям? Как-то это совсем... Со всех сторон мерзко. И то, что там за спиной назревает, и что парни обижаются... в общем-то справедливо, наверное. Вот и что делать-то? — Это не я придумал! — если бы мог, Горшенёв бы уже огнём плевался. Сами придумали, сами обиделись. Бывает, что! Блин, в его мушкетёрском и, видимо, бесконечно устаревшем представлении о группе — нет, совсем. — Ты ж так первый и заявил. И ведь не приврал ни разу! Было такое, да. На одном из интервью так со смехом и выдал Ренегатище, что уж там. Но, похоже, не шутка-то, как тогда показалась Горшенёву, совсем была. Смех сквозь слёзы... Прорвалась обидка да замаскировалась удачно — вряд ли хоть кто-то понял. Ну точно, бл*дь, не один Мишка, вестимо, собственные загоны привык смехом и подъ*бками, будто листиками фиговыми, прикрывать, делая вид, что всё в порядке, всё нормально, северный флот, только вперёд! — А ты и не опротестовал, — вот она точно, обида звенит. — Мы ж давно для тебя просто музыканты, да? Не соратники по группе, не друзья — так... наёмные работники гитары и топора, чтоб хардкором зарубаться. Под фанеру же только попсари кривляются. — и тут, не успел Горшенёв хоть как-то сориентироваться, бешено моргая отчего-то влажными глазами, Леонтьев неожиданно, вопреки только что произнесенному, смягчается: — Впрочем, допускаю, что ты просто не замечаешь, как это выглядит, потому что за Князя переживаешь, — он вздыхает. Рядом Агата как-то совсем уж печально гладит по руке, а Горшок — нет, не понимает, что думать, как реагировать, бл*дь, а из Лося всё прёт: — Мих, мы все сочувствуем, стараемся с пониманием относиться... Но и мы же живые, бл*дь, в общем, я тут мнение группы озвучиваю, коллективное — тебе надо вспомнить, что мир не зациклился на тебе и Андрее, который вообще может в таком состоянии просуществовать ещё долго, — Санёк не говорит "всегда", но это подразумевается, снова свешивая тумблер Мишки с "блин, во как, парней можно понять" до "всех порву". И продолжает, с*ка, и дальше п*здеть на своем лосином, не иначе, потому что Горшенёв не понимает, бл*дь: — Выше головы не прыгнешь, ты и так делаешь всё, что в твоих силах, но твои напрасные поступки и мнимые жертвы ему не помогут, — менторским таким, заумным тоном, вот же... — Это не напрасные поступки, бл*дь, — уже не выдерживает, рявкает. Прости Алиса, но ты всё равно все эти плохие слова однажды бы услышала! — Ты не понимаешь! — цедит, понимая, что, с*ка, не вывозит этот тупиковый разговор. Потому что... Ну не может он сейчас Леонтьева услышать, а тот его. Реально, на разных языках общаются... Правда, непонятно до конца, кто на русском, а кто на лосином — вот ведь внезапная мысль-то прошибает! А в груди ёкает: прав ведь Сашка, зациклился он, все мысли только об Андро — но разве может быть по-другому после такого колоссального про*ба? Нет, не может иначе, но и группу ж свою не считает только музыкантами... Наёмниками. Или считает?! Причём и до случая с Андро считал, м-м? Давно братство умерло и куда-то в юношеские идеалы окаменелостью отложилось. Бл*дь, как сложно всё, не объяснишь это в двух словах, да ещё и по телефону. Тут видеть надо собеседника, глаза его, мимику, чувствовать... Иначе чухня полная получится. Да уж, придётся, как с Княже всё более-менее прояснится, не только с Тоддом (будто тот живой и тоже к ответу его призывает, у-у, с*ка!) решать и с Лёхой (у того-то тоже, судя по всему, свои претензии накопились), но и с группой. Как-то объяснить позицию, что ли. Принципиальную, да — но открыто и честно. Но не сейчас, в этом моменте, так, пожалуй, лишь ещё больше запутаешь. Да уж, одно откровение за другим с самого утра, бл*дь. Поневоле задумаешься, ту ли голову слепотой во сне одарили? Может, напутало что подсознание? И вообще... Не проще ли было пророчеству осуществиться — и всем этим непростым разговорам в воздухе оборваться с его отлётом в вечность? Нет... Так трусы думают. Горшок не такой. Больше нет. — Саш, честно, — сделав над собой гигантское усилие, почти спокойно говорит, — давай после, на концерте, как отыграем, проясним? Я ж в Зелёный прилечу, не волнуйтесь. Там и поговорим, решим всё, слышь? — говорит это и понимает, что теперь всё — точно лететь завтра придётся. Никаких замен. Лось его точно иначе... Затопчет. Правда, что-то внутри гаденько так усмехается и вдруг кристально чисто отвечает: не поедешь ты туда, Мишенька. Интересные новости подсознание выдаёт, будто гадалка какая. Что не только Андро пробило, но и его теперь? Жутко как-то стало. Зябко. — Ладно, Миш, — неожиданно быстро соглашается Леонтьев, а может, просто торопится. Занятой же человек, ага, помним — детей вон сколько, и как успевает струга... Не о том, Горшочек, думаешь! — Так тому и быть, после порешаем, — и с паузой прибавил. — Агате привет, ну и Андрею тоже, наверное. Закончив этот непростой, в каком-то смысле даже ужасный разговор, Мишка задумчиво вырубает у телефона звук. Ещё одного пздца он не выдержит. Вот если вздумается маме позвонить — покапать... Или там Ольге отношения повыяснять — нет, точно сердечко на хрен остановочку выдаст — и сбудется всё про 19 июля. По фиг — захотят — найдут. Все, кому надо знают, что у Князя он, Нигровской в случае чего позвонят! А не смогут — знать, не особо и требуется его мнение иль резолюция какая. Всё, лимит исчерпан — Миша себя лимоном выжатым или чесноком из чеснокодавки вынутым ощущает... А у него и правда другие дела появились, даже ожил немного. Вольно или невольно, но Ренник неожиданно помог цепануть за хвост ту вращающуюся мысль. Понял Мишаня, что так смущало его. Эти вот недуги, которыми Горыныча из сна наградила бабуся-Ягуся. Слепая, глухой и немой... Немой Андрей. Не вязалось у него, что у двух голов физический недуг, как отражение реальных действий, выступил, а у средней психологическая проблема выразилась так. Нелогично — хотя в его ли, их, ситуации говорить о логике? Она, как и, похоже, здравый смысл, давно отлетела куда-то, и не факт, что обещала вернуться. Карлсон и то честнее этой дамы, непостоянной и хитровы*бнутой, был. Хоть и летал на вентиляторе, к штанам прикрученном... Горшенев даже сбегал, рисунок притащил (Княже как-то дёрнулся от этого движения, ну или ему опять показалось, но спину будто обожгло взглядом. Обернулся — всё то же и так же, значит, показалось! Снова принял желаемое за действительное, ё-моё!), вперился в него взглядом: так и есть — рот у Алтына так и не появился. Думай, Горшочек, думай… Андрюха молчит и тут это можно списать на поехавшую психику, типа, говорить не хочет. Надо Агату расспросить... В реальности, бодрствуя, понятно, но во время сна-то, поди, какие-то звуки издаёт? Это и психи вполне могут — там загоны слетают. Во сне... Там хотела ж голова общаться, но не могла — физически… Может, и тут тоже не так всё просто, а? Быть может, причин у депрессии той колоссальной имелся сразу комплекс, а?! Ну то, что к краю-то толкнуло... Миша вскочил и зашагал туда-сюда — его накрывало ощущение, что он на пороге чего-то важного стоит. Неожиданно перед глазами всплыла безобразная сцена вчерашняя, когда он решил внешность Княже чуть облагородить — и то, как Андрей шарахнулся, головой саданувшись. И ни звука не издал. Мишка прямо-таки похолодел: а если в этом и была проблема, не издал — потому что не мог? И мост тот... Объяснялся и тем, что полностью выбило у Князя почву из под ног. Мама, неудачи все эти, швах в личной и творческой жизни и финалочкой — голос... Исчезающий. Ни говорить, ни петь — это ли не пздц полный?! — Агат, — резко подскочил к Нигровской, хватая за руку, та если брови и подняла, то не шибко высоко. Все на взводе — всё понятно... — что, если причина немоты Андро не в этом, как его, психогенном факторе, а тупо физическая, это ж многое объясняет, а?! Агата недоверчиво смотрела на него: — Да ну, Миш, — неуверенно проговорила, — его ж проверяли в больнице. — Как будто мы не убедились, что работают там странно. — Миша вцепился в эту мысль и стремился найти как можно больше аргументов. — Может, так, формально проверили, типа, внешне всё нормас, а проблема глубже. Чё они ему ЛОРа что ли приглашали... Максимум терапевт поглядел. А те, сама понимаешь, знают много, но в общих чертах. А если не знать, где копать, то и высматривать не станут. Он нахмурился, вспоминая: — Ещё до всей этой заварушки у него какая-то херь временами с голосом творилась, чуть ли не срывался… Под конец и репертуар свой обрезал вкрай. Все твердили — мол, я изверг, но ведь он сам... Мы тогда думали, что это психологические загоны, но что если физически не мог уже вывозить, а? Что это и толкнуло тоже в депрессняк — невозможность петь, страх остаться неуслышанным совсем и непонятым... Что, если это тогда началось, а потом и развилось в совершеннейший пздц, вот и замолк наш бедовый… В больничке совсем. — Что началось-то? — Агата покачала головой, её тоже, кажется, это нагревать начало. — Миш, мы с тобой строим предположения из серии «пойди туда, не знаю, куда, принеси то, не знаю, что»! У тебя ещё что-то, кроме догадок, есть? — Да не знаю я! А ты знаешь, почему он ни звука не пикнул, а? Ни вчера, когда *бнулся, ни вообще? Почему во снах, я уверен, тоже молчит, как рыба, знаешь? — в сердцах высказался Горшенёв, — Может, связки-х*яски — распространённая, кстати, хрень у вокалистов — или ещё что, опухоль какая! Но что-то, что ситуацию накалило и сильнее его в тот омут опустило. Он вдруг застыл, ещё кое-что припомнив. Важное, ранее игнорировавшееся. Зря. Ведь сон-то, где у Князева проблемы с голосом были, ну, у его ипостасей или чего-то там такого, не один был. И не два... — Мне снова сон особый снился, ну, ты понимаешь... Как и в те разы! — глухо проговорил, понимая, что звучит это нелепо слегка (мягко скажем, и зарывало прежние, хоть сколько б логичные аргументы), хотя Агата и признавала, что не простые те ночные видения. — Сегодня. Агатик, там дракон был, ну, не Дракон — Змей Горыныч целый! — тут Нигровская вздрогнула... Странно. Но думать об этом не стал, продолжил.— И я чётко уверен, что одной из голов был Андрюха и он не мог говорить физически! Это один из таких снов! Их серия была, где тот проблемы такие имел. Смотри! — ткнул ей под нос последний рисунок Княже. Нигровская не выглядела убежденной, но скепсиса в её голосе поубавилось, вообще, ладони у неё подрагивали, она глядела прямо на слепую голову: — Миш, мы ж до сих пор не знаем, почему тебе снятся столь удивительные вещи и каким образом это отражается в рисунках Андрея… Это может быть совпадение… — она судорожно вздохнула, а потом отчего-то спросила: — Я там слепой была, да? — Нет, Агатик, — яростно напирал Миха, понимая, что вот оно, нащупал он что-то. Теперь не отстанет, зря Нигровская проговорилась... Но, видимо, не ему одному что-то снится необычное, ха! — Это не совпадение. Точно... Не бывает одной галлюцинации на троих. В конце-то концов не верю я, что ты пальцем в небо про слепую голову попала. Ты была то. Я глухой, потому что проблем не слышал, игнорировал, ты слепая, потому что тоже не замечала... Андрей же немой, потому что и в реальности это так! Это всё знак! Мне ведь ещё кое-что снилось, вам не рассказывал. Самому стрёмно было. Там, короче, Князь, типа, ушёл всё же из группы тогда, в декабре. Ну, потом и я … ушёл, нашёл, блин вечность… Вот как раз... — голос сел, но он заставил себя договорить. — Сегодня должен был бы. Заметив, как обеспокоенно вспыхнули глаза князевской жёнки, торопливо продолжил, потому что то, о чём Миха сейчас говорил, он и сам толком не понимал, а уж и говорить о смерти, что, вроде как, запаздывала и вовсе желанием не горел: — Не это главное! Я живой, как видишь... — нервно хмыкнул. — Но мог и нет — тут же вы постарались, ё-моё, чтоб за ум взялся... Да и тут мне Княже завязаться... — Горшок, припомнив методу, сглотнул болезненно. — Помог. Там его рядом не было, никого не было... — бл*, что же несёт-то? — Но не суть! Главное ж, в этом сне — слишком похожем на реальность — Андрей тоже нормально петь-говорить не мог! Даже операцию на связках вот, в августе тринадцатого, и пришлось делать, чтоб совсем х*ево не стало! — он почти сорвался на крик, так важно было донести до молчавшей и выпучившей глаза Нигровской: — Агата, блин, один сон совпадение, но два-то? Да и вчера — он же не вскрикнул даже, а ударился прилично! — снова пошёл Миша крутить аргументы, как казалось, мощные и реалистичные. — И ты вообще много от него звуков слышала за последнее время, а? Ну, вот как с больнички вернули? Ё-моё, даже психи звуки издают! Непроизвольно! Либо он не настолько отрешен и постоянно держит себя в напряжении, чтоб ни звука, ни словечка, либо просто не может! Но во сне-то, мне скажи... Там и он не смог бы держать себя в таком состоянии. Это просто невозможно... Ты должна была хоть что-то слышать... Ну, скажи! С каждым словом Горшенёв уверялся в своей версии всё сильнее. Вот так, да — он хорош, сам себя полностью убедил. Но отчего-то важно было, чтобы и другие поддержали, поверили. Сказали, что прав он — надо к ЛОРу бежать... Хоть что-то в Князе чинить, а там, может, и остальное приложится, а? — Миш, — задумчиво произнесла Агата. — Даже если твои предположения имеют почву под собой… А я ведь честно не помню, как ты выразился, ни единого писка, но допускаю, что просто могла в это время крепко спать... Даже так! Мы ж не можем прийти к врачам и сказать: проверьте, что там с голосом и связками, потому что во сне нам был знак дан! Это ж бредово как-то. Блин — закатил глаза Горшенёв, понимая, что звереет снова — Нигровская, вроде бы, баба умная, но тупит иногда страшно. Терпение... терпение. А нет, с*ка, его. — Агата, — понизив голос, сказал Мишка, — нам и не надо всё это объяснять. Достаточно оттранспортировать Андрюху к хорошему лор-врачу, попросить тщательно всё проверить, исключить или подтвердить эту версию со связками. То, что человек, даже псих, совсем молчит, само по себе повод весомый. И вообще, хозяин-барин, хотим техосмотр — заказываем! — жутко такое про Князя говорить, но... Приходится. Всё делать, приструняя страх, только бы помогло. Конечно, это была небольшая такая победа (и вообще, не факт, что в будущем пользу принесёт — а ну как Андрюха повадится, как привидение какое — ходить и стонать, ещё Алиску напугает!), но Миша почувствовал, как словно камень с плеч упал, когда Нигровская уже гораздо уверенней кивнула и одобрила эту затею. Нужна ему поддержка, всем нужна, пусть даже в таком малом. Да и... Ну, может, не опоздали они так сильно — можно голос вернуть. Тот Князю точно пригодится. Иначе точно нормально всё, как прежде — не станет... Но во сне том, вроде, в августе все ещё не так критично было. Опять же — тут стрессняк мог ускорить. М-да. Один шаг вперёд, два назад — так и живём, да? А хотелось бы наоборот, бл*!

* * *

Агате сперва не хотелось во всё это верить. Ну, что причина физическая. Признать это было равносильно тому, что признать: все они глухие и слепые (привет, сон престранный!) идиоты и никто про самое простое — по крайней мере сейчас так казалось — не подумал. Утешало немного лишь одно: все не подумали, а не только они с Михой, даже профессионалы. Хотя тут тоже спорно — уж очень неоднозначно выглядело это лечение-мучение в Кащенко. Вот уж в самом деле картинка стройная вырисовывалась, но и они там хороши... Она, блин. Столько времени бок о бок — и не насторожилась. Потому что чем больше размышляла (вспоминая, что, в самом же деле, были звоночки и до моста, и запись того концерта новогоднего мысленно перекрутила — плохо там всё было, из последних сил пел, порой на хрип срываясь — вот дураки-то!), тем больше верила, заражаясь Мишкиной уверенностью и непоколебимостью. А тот ведь натура нетерпеливая — сразу ему действия подавай. Может, компенсировал так то, что на спектакль не поехал... Важно было тут что-то сделать, чтоб потом гордо всяким Леонтьевым предъявить... Пфу... Нет, конечно, не в этом дело. Точнее, не основная причина спешки. Просто человек такой. Надо всё и сразу. Как заусит что — не отступится, пока не получит. Оно и хорошо: в их ситуации, наверное, только такими методами и доставать Андрея. Вот и пришлось, всех завтраком накормив, обзванивать знакомых в поисках толкового врача. Не то чтобы она не хотела — и самой не терпелось узнать, правы ли они хотя бы в этот раз, но всё же гораздо легче всё было сначала запланировать, а не вот так, с бухты-барахты. Впрочем, а когда у них все шло по плану? Пожалуй, наоборот всегда случалось. Вот и искала контакты у знакомых. Абы какого не надо было. Тот насмотрит... Фигу увидит. Ещё и о паранойе не забываем, да. Подставить Князя — последнее, что они хотели. Мишка вон тоже не отставал — обзвонил всех знакомых, кажется. У него, кстати, успехи были более значительные, всё-таки в его профессии услуги такого рода врачей нужны, как выяснилось, многим. Однако даже с объяснением всей срочности ситуации и "по знакомству" записаться удалось только лишь на следующую неделю. И, судя по проделанной работе, это им ещё повезло, что нашлось время. Так-то, блин. Хотели нахрапом, но жизнь всё расставила по местам... Ну, может, и хорошо. Не потащат после сегодняшней вспышки своего Чебурашку в люди. Так оно, наверное, спокойнее. Угу — ей. Горшка такое не удовлетворило. Вот и приходилось и за ним приглядывать... И так-то проворачивали всё это погружаясь в обычные бытовые дела и продолжая наблюдать за Андреем. Тщательнее, чем обычно — всё, как док сказал. Но после, видя неудовлетворенность, Агате пришлось ещё и этого кадрика пасти. Благо, что заодно выходило. Мишка рядышком с Князем (точно пёс сторожевой!) прочно обосновался. Так что, закончив обзвон и закинув снова куда-то телефон (опять будет искать потом, некоторые привычки совсем не искореняются! Ну да ладно — может, дёргаться меньше будет), взял на себя ещё и Элисон. Та и рада. Привязалась она к нему... Горшок тоже свою тоску в этом прорабатывал — не часто его Ольга к дочери пускала... Да уж. Устроил кипучую игру и возню (где силы-то взял? Вымотал же его Леонтьев — видела она), пытаясь, по обыкновению и Андрея привлечь хоть как-то. На роль подающе-отстающего, угу. Сегодня, впрочем, совсем уж без особого успеха. То ли тот исчерпал на сегодня лимит выплывания (а что — вполне мог: уж слишком большое и по значению, и по времени в реальном мире действие проделал), то ли что-то необычное в его головушке-таки продолжало происходить. Вот уж точно надо Иванычу поведать: Княже сегодня почти с места не двигался — так, после рисунка Горыныча, пошатался до завтрака по комнатам, потом уселся снова — но не рисовать по обыкновению, а просто тупо пялиться в окно (Агате почему-то казалось, что он смотрит прицельно в какую-то одну ему видимую точку — даже подходила поглядеть. Только ворона на ветке и заметила, ага). Эх, как же это порой невыносимым становится... Как всё-таки хочется не гадать, а прямо спросить и ответ услышать, что же там происходит, в сознании родном, причудливом. Ну, брезжит всё же надежда, та сегодня дама стойкая, несгибаемая почти что — может, понял, наконец, как дверцу отворить в реальность, к ним вернуться, вот и претворяет в жизнь, так сказать, мелкими шажочками, но поступательно и прямо к цели. А может быть, просто хочет вырваться за опостылевшие стены — в самом деле, надо ему уже прогулки хоть какие организовывать. Надо перестать издеваться... Всю весну продержали, зиму он и вовсе в Кащенко прочалился, сейчас и лето пройдёт — куда ж это годится! На всякий случай Нигровская отметила это в специальном блокнотике — появился у неё такой, как только Князев обосновался дома: записывала, чтоб не забыть, что спросить у врача на следующем приеме, если это терпело — в противном случае прямо звонила. Иваныч спокойно относился, если звонок был не ранним утром и не поздним вечером и ночью. Адекватный дядька, да и она не наглела. А теперь вот и странности отмечала. Вообще, это довольно забавно и абсурдно почти: старательно искать странности в определённо ненормальном поведении. Что искать-то? Ещё страннее вещи и моменты? Или, наоборот, какие-то приближенные к нормальности? А, ладно, записываем все подозрения, отклонения от обыденности — потом разберёмся. Хоть голова и была забита самыми разнообразными мыслями, но Нигровская не могла не отметить, что Мишка как-то на мужа её покушается. Спросите, как, а вот так: нет-нет, да и то мячиком Андрею по ноге попадёт, то кубиком зарядит. Ладно, раз, но два и три... Это выглядело не случайностью, а целенаправленным, что ли. Вон уже и бегемотиком плюшевым в него неслабо прилетело. Правильно сделала, что решила пропасти! — Миш, ты эксперименты ставишь? — наконец, не выдержала, когда мячик прилетел Андрею по многострадальной голове, не сильно — сильно Мишка-то и не кидал, так, легонько совсем, будто бы играючи. И всё равно, не Алиске в руки, а бедному Княже по балде. — Не можешь ЛОРа дождаться, так сам проверяешь, не издаст ли хоть какой звук? Судя по покрасневшим ушам, так оно и было. — Ясно, — вздохнула Нигровская. С его нетерпеливостью было бы неправильным полагать, что он станет ждать до визита врача. Аж до следующей недели да, вот и придумала неуёмная сущность задевать Князя. Впрочем, ведь и сама Агата раньше ловила себя на странных мыслях, что-то вроде: «а вот еда горячая, ест и морщится, но ничего не говорит, как рыба какая!» или «а правда ли не больно дерёт Элисон за бороду?» Не зря ж тот же Лёшка Горшенев говорит, что они похожи. Оба, блин, одинаково мыслят в стрессовой ситуации. И нетерпеливость эту она прекрасно понимает — когда там ещё прием этого ЛОРа, а хочется знать здесь и сейчас, потому что… Да, блин, потому что проще излечить физический недуг, чем ментальную поломку. И если немота Андрея реально имеет под собой конкретную проблему хотя бы с теми же связками — это явно принесло бы им облегчение. Почему? Да потому что тут они хоть что-то могут сделать, в отличие от проблем с головой, с которой уже сидят не один день (лучше сказать — месяц), ждут у моря погоды. Оттого-то и ждать невыносимо было. Правда, вряд ли тот среагирует на такие лёгкие воздействия. Мячик совсем уж слабо ударялся... Кубик и плюшевый монстр тоже. Но... Тут ей снова стало нехорошо, вспомнила ведь, как была близка к тому, чтоб ударить... Нет, так нельзя. Совсем уж гадко внутри стало. — Ну а что? — бубнит между тем Горшок. — Как будто ты не хочешь понимать, ё-моё, всю ситуацию, разобраться до конца. Вот же невозможный тип, тоже ведь хорошо успел её изучить, мысли, блин читает. И не оправдывается, а наступает почти, огрызаясь. Или чувства — но что-то такое понимает. А у них и правда, одни только подозрения. Но, опять же, возможность, появившаяся за всё бесполезно потраченное время хотя бы в чем-то убедиться — привлекает. До этого-то каждый шаг словно по болоту — не знаешь, ступишь на кочку иль провалишься глубже. А тут брезжит притягательная кочка. Надёжная, вроде как. Ну почти. — И что ты предлагаешь? — прищурившись, спрашивает: от Мишки-то в принципе можно любой авантюры ожидать. Чего стоит только несчастный гипноз, проделанный Балу при Мишкиной горячей поддержке. И пусть тот, вроде бы, не навредил, но всё равно... Этого она ему не забудет! — Проверить? И как? — внутри снова всё заныло, потому что способ напрашивался только один. — Стукнуть чем посильнее игрушки? — кивает в сторону кубиков и мячика. — Скалку принести, ну, чтоб наверняка? — прорывает её на истеричный смешок. Вот уж, в самом деле, ситуация пздц. Сидят и обсуждают... Такое, блин. — Ты нормальная? — возмущается Миша, резко дёргаясь, будто это она его ударила, крепко. Возможно, и сковородой. Чугунной. — Шутишь так? В смысле, ударить, ё-моё?! — он беспомощно крутится взглядом от неё к Князеву. Тот сидит и в ус не дует. Ныне сбритый, да. — А что мне остаётся думать? — да, наверное, резковато она это пошутила-предложила. Агата невольно чуть устыдилась. Представить, что сейчас Мишка способен сознательно Андрею больно сделать — невозможно. А вот в двенадцатом... Так, ладно, не думать, а то точно скалку использует на кое-чьей башке. — Не это же! — всё ж, видимо, обиделся, вон как глазами сверкает, видно аж пламя полыхает внутри. — Я другое хотел. Придумал точнее... Щас вот! — он смущенно как-то втянул голову в покатые плечи. — Без членовредительств. — Ладно, Миш, извини, — примирительно проговаривает, подталкивая Элисон к бабушке. Ведь вот последнее, что им нужно — в разногласия уйти. Да и вообще, полезно выслушать мнение. А вдруг Мишка там что-то действенное нашел в своей головушке? В конце-то концов та тоже необычная весьма… Хотя и не понимала Агата, как можно человека заставить звуки издавать, при этом не оглушая его резким звуком (тоже ведь пытка), слепя светом, подмешивая в еду перец там или силу как-то прилагая. — Расскажешь? Мишка, кажется, тоже решил не углублять спор, приглушить возмущение (реально, вырос, блин, раньше бы долго раненым оленем орал, глаза выпучивая), да и высказать пришедшую в голову идею. К удивлению Агаты — весьма и весьма стоящую. И, главное, безопасную, ну, относительно... Так-то тоже, наверное, где-то этим пытали. Но они ж немножко. Только убедятся...

* * *

На самом деле, это, хоть и было обидно, но вполне ожидаемо — ну, когда Агатка предположила, что он мог как-то Андро физически навредить, чтоб догадку проверить. И не про безобидные мячики-кубики сейчас — это так, фигня, лишь убедился, что плавает их рыбонька где-то глубоко... Если и вовсе по дну не прогуливается, как скат или камбала какая... Приплюснутая прессом толщи водяной. Ну, вот вредил же раньше? И не только морально — морды друг другу минимум пару раз хорошо начистили за прошлый год, да уж. Это все знают. В Новый год особенно, блин, как коты мартовские, поцапались. О ранах душевных и говорить-то не приходилось. Конечно, сейчас они с Нигровской, вроде как, на одной стороне, да и сама она доверяет ему. Не доверяла бы — не оставляла Княже на него порой, когда по делам уезжала. Но, видимо, какие-то сомнения в душе ещё оставались, прорывались иногда. Скалку, блин... Он кто в её глазах? Бандит из 90х?! Впрочем, уже следующие слова Агаты его примирили со всем. Даже не слова, скорее, выражение лица — как будто Нигровской реально было жаль, что она такой номер шутканула... Видимо, так и есть, криво пошутил — это не только про Миху Горшка, во открытие-то! И виноватость какая-то опять вылезла, ё-моё. Достала уже... Опять он всё не так повернул, опять лишь усилил ношу, а не облегчил. Но вот проговорить все вслух, порешать с Агатой их мелкие недопонимания надо бы, конечно. Только вот чувствует, что это вовсе сейчас неуместно. Да и будет ли когда-то... М-да, а ящик-то долгий только тяжелеет — скоро обвалится. Поэтому с радостью даже внутренней переключился, выкладывая всё задуманное. В общем-то, оно само пришло, пока он по лабиринтам памяти шастал, вспомнилось, как интервью одно у них брали... Там речь про то и зашла. Вот, пригодилось, ага. А Нигровская задумалась, не стала сразу резко в отрицание уходить, что, вообще, прям согрело. А потом и вовсе признала, что совсем не плохая идея, попробовать можно. Хорошо же, да?! Вдвойне хорошо, что немедля приступить решили. Не рухнул на них ящик со всеми откладками на "потом". Миша же как рассуждал, рыская по закоулочкам памяти своей... Княже-то совсем замолк, не реагируя особо ни на боль (невольно причинённую!), ни на какие-то другие факторы — а человеку же и смеяться свойственно, например. Необязательно ж бить там, чтоб реакцию звуковую вызвать… Вот сам Миха Горшок, например, крепко так способа выуженного боялся... Но не о нём ведь речь. Андрей вполне нормально реагировал! Вообще, странно немного, что они до всего этого не дотумкали дружно раньше. Если только списать, что Андрея сейчас все берегли и от травм каких (не дай Ктулху!), и от случайных прикосновений (кроме Алисы — там уж, махнули рукой, она и Рина плотно так висли на нём, а вот сами они опасались как-то), сквозняков и всего прочего — одним словом, тепличные условия. Миша не знал, что чувствует Агата — она как-то проще физически с Князем взаимодействовала, но ему самому было страшновато иной раз просто дотронуться. И хоть и не было уже той пугающей худобы и прозрачности, а, поди ж ты, Княже так и казался хрупким и ранимым, тронь — и рассыплется. Потому-то и удивлял собственный настрой — мячикокидательный, в самом деле, день странный, ё-моё. А сейчас вот храбрость снова ручкой махнула, пришлось бороться с этим чувством, благо вместе проще: усадили Андрюху на диванчик между собой (ну, вот тут всё обычно — командам повинуется), зажали практически с двух сторон, да и давай… щекотать. Да-да, именно так. И небезуспешно: Андрей-то морщился, чувствовал явно, что раздражающих факторов стало слишком много, но, опять же, всё это проделывал беззвучно. Что, по мнению Мишки, подтверждало утреннюю догадку. Ещё большим аргументом стало то, что на случайный (правда, бл*! Увлёкся Горшок и не рассчитал, потом сам чуть не взвыл от досады) тычок сильный в бок пальцем, Андро среагировал… молчанием и отшатыванием. Агата же вот скепсиса где-то начерпала... Короче, не спешила засчитывать это за стопроцентный результат: мало ли что, надо дождаться мнения специалиста. Но признала вескость всего продемонстрированного. — Миш, ты пойми, — осторожно убеждала она, но, скорее, оправдывалась, — я не то чтобы верить не хочу! Нет, напротив, сейчас я ещё больше уверена в твоей правоте, ну, может, неполностью… — плечи опустились, вина снова цапнула Мишку за лодыжку — да что ж делать-то будешь? Он хоть когда-нибудь однажды сможет полной грудью вздохнуть, без чувства, что это он скат и его приплюснуло?! Нигровская меж тем продолжала: — Но я, наверное, просто боюсь. У нас с тобой и так уже были моменты, когда мы ждали триумфального возвращения без особых на то причин. И потом, когда всё обламывалось, это… Это… — Больно, — закончил за неё Горшенёв, сцепив зубы... Всё так. Сегодня утром уже имели несчастье обломаться, да. — Да, ты права, конечно… И грустно подумал, что ладно — раз, два, но вот постоянные вот такие обломы особенно болезненны. Когда впускаешь в сердце надежду, а она потом то ли тает, то ли исчезает резко… Они ж не мазохисты. Наверное. Ну, не совсем законченные, во. И так приходится мириться с болью, перманентно присутствующей в жизни. Однако зарок себе Мишка дал — ещё больше времени с Андро проводить: наблюдать, шевелить (не бояться — не стеклянный, не рассыплется!) и так далее. Время до завтрашнего отлёта есть, не прогонит ж его Нигровская... Он тут и диванчик облюбовал, м-да. Авось получится что и будет у них больше материала к визиту ЛОРа. Да и для психиатра надо странности же подмечать. Вот, будет теперь во все глаза смотреть. Не бесполезный... Вон уже время убили с каким-то там заметками! Ё-моё, уже не потрачено впустую. Так же? Правда, как выясняется, это мало что даёт. В том смысле, что на шевеления не поддаётся, и Андро почти такой же, как и обычно. Разве что тихий слишком. Но и тут единого мерила же нет, хоть и тоже было перенесено в блокнотик Нигровской. Мало ли... А так, всё было почти как всегда, день уже за полдень перевалил, сильно так. Он сам наблюдательного поста не покидал, но и тоже притих, во всяком случае мячиками не кидал. Агата же окончательно сумела себя в руки взять, видимо, та истеричная реакция с утра была снова одним из нервных срывов, время от времени наблюдаемым им. Тем более странно и жутко было услышать внезапно не вскрик даже её, когда отошла на телефонный звонок ответить, а вздох какой-то одновременно и оглушающе громкий и хриплый. Вот, словно насос какой в себя воздух с силой втянул — не думал он, что женщины на такие звуки способны. Вообще люди! Женка, блин, Князевская. Это было такое пробирающее и не вяжущееся, что тут уже без вариантов — Мишка, оставив наблюдения за Андрюхой, спокойно пялящимся в окно на всё то же дерево и вспорхнувшего ворона, поспешил на помощь подруге. — Агатик, ты чего, ё-моё? А у самого тысяча мыслей и вариантов в голове. Если такая реакция на телефонный звонок, знать, уж точно там страшное что-то. Вести плохие — а вдруг кто… умер. Башка тут же встрепенулась, пытаясь сообразить, откуда им в очередной раз могло прилететь, нарушая все принципы про одну воронку. Но Агата как-то остолбенело стояла, вцепившись обеими руками в погасший телефон, пытаясь что-то, безрезультатно пока, выговорить какими-то странно посеревшими губами. Мишка до дрожи уже перепугался — что ж такое-то! А если сейчас в обморок грохнется? Нет, бл*дь, хватит им тут уже болезных... И — как на зло — нет Ольги Аркадьевны, вышли с Алиской погулять вот только что... Он нахмурился... Может, с ними что? Да нет, бл*дь, ну не должно! Почему-то ж именно на него Нигровская сейчас как-то совсем загнанно смотрит. Некстати вспомнилось, что, вообще-то, свой телефон он отправил в отруб. И что, да, случись какое дерьмо в его жизни — позвонили б Агате. Так... Миха прерывисто вздохнул. И какое же?! Тугая пружина завертелась со страшным напрягом. Нужно было выяснить какое... Тупо заметавшись, наконец, сообразил — налил стакан воды — эти ритуалы, они отчего-то и в стрессе жесточайшем работали. На рефлексах человек брал и немного отмирал. Так и сейчас, клацнув пару раз зубами — хорошо, хоть не откусила, вот кровищи им только и не хватало, воду-таки выпила. — Агатик? — попробовал ещё раз достучаться Горшенёв, видя, что взгляд у Нигровской стал чуть более осмысленный, работала его метода, только вот страх уже сожрал, казалось. Он уже знал, что это как-то связано с ним, и теперь осталось дождаться приговора. — Случилось что? Не молчи, пожалуйста, — старался просить спокойно, но, бл*дь, не выходило. — Самолёт… Миш, — наконец, с трудом выговорила Нигровская, поднимая на него больной взгляд и вцепляясь в руку так сильно, будто опасалась, что он сейчас может куда-то сбежать... и что сделать? Мысли путались, слова, звучавшие, плохо оседали на дно души, но, увы, вписывались в стройную и ужасную цепь. — Тебя искали… Самолёт… Авария при посадке в Москве… В комнате вдруг стало очень тяжело дышать. Казалось, что сам воздух загустел, как кисель какой. Уточнять, какой именно самолёт — не пришлось. И так понятно… А судя по реакции… 19 июля всё же дало им жару. И, видимо, с куда большим размахом, чем во сне. Там-то один Мишка, а здесь... Пздц! — Агата… — он замер, ужасный вопрос не выговаривался, не формулировался просто. Посадки бывают разные. Где-то выживаемость хорошая — так, попугало, а где-то... Он не додумал. Понимая, что вопрос "кто?" — читался и так без труда. Нигровская посмотрела на него каким-то совершенно уж больными потемневшими глазами, ещё ближе к себе притягивая, добавила: — Миш… Там есть пострадавшие и… И погибшие… — Кто? — хрипло выдохнул Миша резко севшим голосом. Вопрос всё же сорвался. Есть и выжившие — за это цепляться надо бы, но... Не получалось. — Неизвестно, — по щеке Агатки медленно скользнула слезинка. Миша машинально подумал, что если плачет, то легче будет пережить потрясение.А вот у него самого точно стопор какой внутри образовался — сухие глаза, но вот эмоции выбивали напрочь из колеи. Сердце как-то совсем уж жалобно поскрипывало, но держалось, ё-моё. Не он сегодня умер. Другие. И как знать, не связано ли это. Душа внезапно заледенела, что если он вместо себя брата отправил на верную смерть?! — Выясняют ещё… Слов не было. Перед взором словно мысленно вставали и Яшка с Пором, и Ренник, и Димка, и Егорыч, и Вахтанг, и… Лёшка… Бл*дь, Лёшка... Его там точно быть не должно было. И место, и роль — всё Мишке принадлежало, не ему... Как бы это не было малодушно и эгоистично, но Мише сейчас безумно хотелось узнать, что пострадали какие-то совершенно чужие люди, другие пассажиры рейса, только не свои, только не его. Совершенно не вовремя пред глазами взвился расстроенный Шут из сна ли, видения давнишнего, как теперь казалось, обрезающий ниточки на полотне. Чьи нити отрезал этот... это... Да не важно — помнил ведь, что накосячили молодые, и не исправить никак было. Тот и рубанул, а одну ниточку надрезал. Вот и думай теперь, гадай, к чему вспомнилось... И отчего у самого сегодня всё вставало стоп-краном: никуда не полечу. Один ли Андро пророк теперь... Но как с этим всем жить-то? Впервые, наверное, в жизни Миша не знал, что хуже: узнать поскорее, возможно, ужасную правду или пребывать пусть и в болезненном, и тревожном, но неведении.