Игра в сапёра

Обошёл я все три моря — Много чуда повидал, Повидал я много горя, Только душу не продал. Мне в пути всегда светила Путеводная звезда. Может, ты меня любила? Если вспыхнешь — значит «Да»!

Эпидемия — Хождение за три моря

Надеяться и верить, пытаться и не сдаваться — только это и оставалось. И снова, и снова пробовать под разными углами пролезть в эту, закрывшуюся на суровый замок душу. От мира отгородившуюся, и от всех его обитателей. Сначала из головы его своей выкинул, потом из мира прогнал, а сейчас и вовсе… От всех отгородился, не только от него. Горшок — ладно… Поведением своим выпросил. Но остальные-то чем этого заслужили? Помочь ведь только хотели. Как всегда, бл*дь. Дорожка в бездну сплошь благими намерениями устлана. Туда, а обратный путь тёмен, тернист и почти не виден. И всё ж таки сдаваться было рано. Хоть одно немного приободряло: Княже сейчас в условиях уж точно лучше, чем был. Это Горшок мог на опыте своем, околопсихушечном утверждать. И на том, что не пускали их к нему все эти месяцы, как в тюрьме. Так что, по идее, если тот спрятал душу в стенах отчуждённости — от дурки и порядков её спасаясь, то сейчас должен начать из этой своей раковины выглядывать. Всё же… Условия разительно отличались. Тут его любят, заботятся искренне, ё-моё, должен же оттаять?! Миха предпочитал не думать, что из-за них в сём положении Андрей и оказался. И, может статься, лишь глубже в себя ушёл, лишь бы с ними не общаться. Сравнить-то не с чем было! Их ведь не пускали — как предусмотрительно, бл*дь, чтоб на них потом все шишки сбросить, а врачи и не при делах. Сейчас Мишка, прислонившись к косяку двери, хмуро наблюдал за рисующим Андреем. Угу, если стоять вот так, наблюдая со спины и не приближаясь — кажется, ну что такого? Вот, смотрите-ка, Андрюха за рабочим процессом, сейчас, кажется, как в их училищные времена обернётся, улыбнётся светло и ясно, скажет весело: «Мишка, иди, смотри, какая чудесная хтонь у меня тут получилась! На тебя похожая!» Из того прекрасного прежде сейчас осталась только хтонь, что в самом деле на Горшка смахивала. А ведь счастье так близко… Ракурс решал, определённо. Только вот такой самообман здесь не поможет — Горшенёв почувствовал, как больно кольнуло где-то в груди: теперь он и сам не имеет права выбирать такой вот лёгкий путь. Звезду пленительного счастья, побега этого от реальности. Не тогда, когда Андрей разумом где-то далеко. Хоть один из них должен тянуть. Иначе баланс окончательно сгинет в глубокий-глубокий колодец, оканчивающийся тёмной бездной. Интересно, что он там, в своих грёзах наяву, видит? Горшок очень надеялся, что не кошмары, иначе чаша страданий совсем уж переполненная была б… Нет, не должен. От них ведь и сбежал! Может, Андрей в их мир спрятался? Юркнул, а проход замуровал, подглядывает теперь через щёлочку… Иногда. Или и это они себе надумали, а до Княже сейчас только указания сквозь стенку и долетают, всё остальное же, как горох отскакивает. Механические действия — умыться, принять пищу, оправиться — и ничего более. Значит, наглухо закрылся так и от ужасной реальности психушки, и от бросивших его там пропадать близких людей? Да, Миша по-прежнему считал, что, с точки зрения Князя, всё наверняка так и выглядело. Как бы сам Горшок старательно ни убеждал в обратном Агату — впрочем, прекрасно замечая, что она тоже только делает вид, что верит, а на самом деле точно понимает, что к чему. Не смогли вовремя помочь и защитить. А потом и вовсе понадеялись на врачей, позабыв, упустив из виду, что общим аршином Андро мерить никак нельзя. Да, скорее всего, так и есть. И, может быть, Княже сейчас рядом с Шутом их. На заимке где-нибудь сидят, трещат о чём-то забавном. Хочется верить, что в безопасности… Но странные сны, что продолжали сниться Михе, говорили об обратном — Андрей словно что-то ищет… И никак успокоиться не может, остановиться — всё дальше уходит от них. Алёна, выслушав его полубредни с серьёзным видом, говорит, что это разум Мишки в бессознательном состоянии пытается так контактировать с Андреем. Ну, ей виднее. Горшок не больно-то во всю эту эзотерическую херь верил, хотя теперь, казалось бы, уже и не так рьяно откусывался от неё. Пены у рта не было, как и ору до потолка. Правда, Мишке всё равно кажется, что это, скорее, всего лишь психоделическая хрень, которую мозг просто от отчаяния, чтоб хозяин его рассудком не тронулся, придумывает и подкидывает… Такие порой, однако, сюжеты, что диву даёшься. И нет-нет, да сомневаться начинаешь, а может, и вправду… Права Алёнка?! Горшенёв помотал головой: вот самое время о вывертах больного подсознания думать. И без них хлопот немало. И вообще, с рассказами о тех поосторожнее надо быть, это сейчас Агата и Алёна нормально воспринимают — с интересом слушают, предположения строят, а потом переполнит где-то чашу — и всё… Тоже в дурики запишут. Будут вместе с Андро пороги безумной реальности обживать где-нибудь в интернате не самого строгого типа. Впрочем, и без снов Мишка понимает — если Андро и в их мире, то он не нашёл что искал. И уж точно не встретился с Шутом. Потому что Миха знает, что тот рисует. Уж это-то хорошо заметно им, наблюдателям, увы, мало на что влияющим, по-прежнему. Не новую неведомую хтонь, а старый сюжетец. Образ. Всегда один и тот же. Ну, почти. Шут, их Шут. Зацепил занозой сознание Князева — вряд ли от того, что рядом. Стало быть, сбежал, зараза, и начисто лишил покоя душевного. И вот, точно стремясь его вернуть, рисовал из раза в раз один и тот же силуэт. Только вот — и Горшок зябко поёжился — каждый раз неуловимо разный. Как будто Андрюха забыл, как тот выглядит. Вот и пытается воссоздать. Узнаваемо — да… Колпак всегда один и тот же, серьгу из уха никогда не вынимает, но в остальном… Рисует — то на самого Андрея похожего, то на Миху, а бывает, непостижимым образом соединяет черты их обоих. Однако всё равно с бумаги на него глядит не тот, не прежний их приятель. А иногда и не с бумаги. Помнили они, что в дурке говорили. На всю стену намалевал. Тут художник их к стенам пока не примерялся. Вот столу доставалось… И ладно, не жалко, ни стен, ни стола, но ведь Княже потом устраивал абсолютную дикость, не оставляющую равнодушными невольных зрителей. Из раза в раз, словно ритуал какой. Не получался у Андрея «тот Шут». Видимо поэтому, как только нарисует их отлетевший товарищ очередного Шута, так сразу и рвёт лист на мелкие части. Миша, как в первый раз это увидел, так чуть в депрессию и сам не ушёл. Это было больно — как ножом по живому резало. Андрюха — и с отсутствующим видом рвёт пусть не совсем их, но Шута же! Ладно, бумага… От образа Шута на столе тот избавлялся путём трения. Хорошо, Агата ему вовремя ластик подсунула с тряпкой — так бы ладонь себе стёр. Теперь у него всегда на столе лежал увесистый кусок резины и тряпка — он ведь и красками ещё изображал, не всегда, но часто. Вообще, поначалу страшно было ему всё это давать. А ну как кистью в глаз — так и до мозга достать можно, про карандаш заточённый вообще Горшенёв молчал, но… Это была часть Андрея. И то немногое, что он выполнял без указки. То, через что можно было подсматривать и домысливать происходящее в разуме его чудном. Так что давала Агата рисовать — сперва под присмотром бдительным, потом ослабила немного надзор. Вооружившись более эффективными орудиями против въевшегося рисунка, Княже не использовал кисти рук. Всё-таки, не тянуло больше того в мазохизм. По счастью, никаких поползновений к членовредительству они у него не замечали. Для этого тоже воля нужна, а та у Андрея спала. Единственное, что изничтожал — Шута. Хоть того и изображал чаще всего, но имелись и некоторые другие болезненные, режущие глаз сюжеты, что редко, но проскакивали теперь в нарисованном. И — в отличие от картин с Шутом — их Князь не уничтожает, только замыкается каждый раз после очередного такого прилива вдохновения. Ну, как замыкается — он и не размыкался-то толком… Просто перестает вообще на время реагировать на окружающий мир, так-то хоть механически живёт, команды выполняет. Типа, пошли на кухню, на балкон — проветриться (гулять они реально опасаются — слишком много сливов было, хоть и понимают, что из одних душных стен вытащили в другие, чуть менее душные) — подчиняется. Обычно. Не тогда, когда на столе свежепокрашенный лист сохнет. Там с полчаса вообще на всё реакции ноль. В обычном теперь уж своём состоянии Андро тоже выглядит х*ево, но он хоть как-то действует, реагирует на раздражители. Наверное, так их можно назвать. А в случае с созданием чего-то нового — будто перемыкает. Алёна говорит, что он проживает один кармический опыт до конца, оставляя этот живописный след, и вот это подвисание — не что иное, как перезагрузка перед новым приключением. Звучит бредово, но ничего лучше у них нет — путаные объяснения «нормального» психиатра немногим лучше. Тот считал, что Андрей так переживает выплеснутое на картинку, чтобы идти дальше. Индивидуальная реакция — так и сказал. Что бы там ни было это, но за подобные замыкания Горшенёв каждый раз чувствует удесятерение вины, бл*дь. Потому что снова всё с ним связано. То, блин, рисует его в гробу — детальненько так, костюм в полоску, лицо такое благообразное. Горшку жутко, оттого, что ловит себя на мысли — да, костюмчик смотрится. Кажется, гроб этот стоит в Юбилейном — да, точно там, не узнать это место даже по небольшим штрихам не может Мишка. Знаковое, да. Толпы людей, зарёванных лиц в чёрных косухах, море цветов. Похороны панка самые настоящие. Правда, видимо, с поправкой на родительские благообразные пожелания. Ну или его собственные — Миша, признаться, сам себе так внятного ответа и не дал, за каким чёртом его потащило в степи чужие. Сначала в арт-панк, затем в ещё более интеллигентные дебри — театр. Кризис среднего возраста — Алёну никто не спрашивал, но она сказанула, а Горшенёв задумался. Неужто накрыло-таки то, отчего всегда убегал? Не вышло, значит… Теперь уж — коль вкусил — надо подождать, авось переломает и ещё можно будет… пожить немного, хм. Странные мысли, но уже не вызывающие былого отторжения. Ну, а куда он теперь? Надо жить, обязан, блин. А то вон, на картинке — Мишка, если и старше, то совсем не намного. И, вопреки всем словам и даже переговорам с Лёшкой, от увиденного в дрожь бросает. Слишком реалистичное. Слишком цепляющее. А собравшиеся хоть и силуэтно-размытые — чётко выделяется лежащим только он — но Горшочек без труда вычленяет знакомые очертания. Кажется, Андро даже себя рисует, прислонившимся к колонне поодаль, да и в людях, у гроба сидящих, опознаются родители, а из-за другой колонны и Лехина физиономия выглядывает. Мишка смотрел тогда и никак вразуметь не мог… Да и сейчас не может, если честно, понять, в честь чего Княже его хоронит-то. Невольно вспоминалось то безумное интервью, когда тот спокойно так их обоих мертвяками живыми называл. А потом как маниакально цеплялся к мысли, что Миха-де скоро уже труп и всё без толку. Связано ли это? Возможно. Другое объяснение — Андрей так ненависть к нему свою выражает… Угу, настолько сильно это чувство, что самое большое его желание, чтоб Горшок поскорее сдох?! Пздц, как режет оно без ножа всякого и края острого, хотя бумаге этого и не надо… сжимает листик — а ладонь пересекает порез длинный, болючий. Но не такой, как мысли эти, что настолько Князь его во всех своих бедах и заточении винит, что рисует смерть… А другого объяснения у него нет. Ухудшается всё мыслями о том, что имеет Андро такое право. Однако тут ему авторитетно возражает психиатр Андрея, которому они и этот, и другие подобные рисунки показывают. Самого Князя особо проку показывать нет — всё также молчит. Ни звука от него не услышали. Ни тени улыбки, ни слезинки — ничего… Поэтому хоть рисунки к делу присовокупляют. Ну, а доктор Иваныч утверждает, что нет на рисунках ненависти, гнева и обиды пышущей. Другие эмоции там читаются — страх, тоска, боль и даже любовь. Снова первая версия вспоминалась, в которой Княже втемяшилось с чего-то, что Горшок скоро труп, раздув из мухи, о которой он задвигал, слона, что вот прям сейчас, скоро, а не абстрактное «потерпи ещё немного», которое на года могло растянуться. Это пугало, ну, в самом деле — Мишка же живучий… Очень. Вон сколько клиничек было. И хоронить его давно начали, года с 2003 особенно рьяно, так что Андрея так заусило? Развязка роковая? Похоже на то — он прикусил губу: знал бы, послушался Княже тогда, в конце июля… Тот явно что-то знал, так же, как знал о результатах спортивных состязаний. Они ведь втроём в книжке плюсики ставили — угу, много плюсиков и ни одного минуса. Удивительно точные прогнозы, от которых волосы на башке шевелились. Психиатру такое не расскажешь. Никому не расскажешь. Вахтанг как-то крутился со всеми предосторожностями, но кто знает… Может, несмотря на все старания, мир узнает, что Андрей не просто псих, он ещё и гиперуспешная спортивная гадалка. Что до слов Иваныча, то Мишке одновременно и хочется верить — док говорит очень уверенно, указывает, что невозможно с такой тщательностью прописывать откровенную скорбь по человеку, к которому испытываешь негативные эмоции. Но тогда же получается, что все опасения Горшка не напрасны. И это он один из тех фатальных факторов, настолько не устраивающих в окружающей действительности Андро, что тот аж в какую-то свою реальность или даже реальности (не будем недооценивать фантазию этого субъекта) сбежал, провалился, блин, как Кэрролловская Алиса, в нору кротовую… Ищи-свищи теперь. Точнее, тот факт, что Андрей, скорее всего, реально вбил себе в голову, что Мишка скоро дуба даст. Думать, что предвидел — прямо как матчи все те — не хотелось. Совсем. Но вариант без сверхъестественной мути был ещё хлеще, хрен редьки не слаще, короче. И тут ему срочно хочется покурить. Ну или что-нибудь сломать. Потому что и тут снова его вина — может, если б не твердил с шестнадцати лет, что, мол, молодым помрёт, не пытался бы упрямо выпилиться из жизни через наркоту и все клинички — может, не появились бы никогда у его Княже такие страхи. Понятно, что съехал по фазе тот сам, но почву-то он, Мишка-дурак, взрыхлил и удобрил. Тема эта — со смертью скорой в молодом возрасте — всегда Князеву не нравилась. Его аж вело от злости каждый раз. И он практически единственный не уставал спорить с ним по этому же поводу. Может и доспорился вот, до фобии, что для поехавших мозгов стала непереносимой попросту, гиперболизировалась и отправила сознание в нокдаун, ё-моё. И, одновременно с тем, Миша же являлся одним из тех сучьих факторов, что это — помутнение рассудка — и вызвал. Замкнутый круг какой-то, ё-моё. Одно зацепляется за другое. И даже у этого нового врача (отторжения не вызывает. За мзду сверху выезжает на дом, не приходится рисковать снова Княже засветить — пока устраивал Иваныч. Простой мужик без всяких заковырок, рубил и всё тут) нет ответов, как разорвать эту бесконечную карусель, как оттуда вынуть Андро. Из ирреальности его, судя по рисуночкам, далеко не всегда уютной. Хотя, вроде, специалист неплохой, судя по отзывам. Да и таблеточки Андрюхе поменял, спасибо и за это — теперь тот не напоминает постоянно спящего ленивца. А то жутко стрёмно было, что реально уснёт на ходу. Или грохнется лицом в тарелку, хорошо, если при этом ложку в ноздрю не вонзив. Потому что из Москвы они его именно вот такого и привезли. Сонного и квёлого. Даже накормить не решились — побоялись, что так и сверзится. Агатка мучить не стала — сразу спать уложила, отчего создалось обманчивое впечатление, что Князев просто в туре уработался — вот и завалился почти с порога. Ольга Аркадьевна, что рядом повздыхала, так и охарактеризовала. М-да, они б тоже с Нигровской хотели бы, чтоб тот проснулся прежним… Чтобы оказалось — просто запичкали Княже там таблетками, только и всего. Потому как были основания полагать, что при полной загрузке с дурки, даже если б Андро в этой реальности был, всё равно б ни на что особо не реагировал. Теперь вот поживее, да, стал. Если можно так сказать — в указанном направлении следовал бодро. Иногда мог и без подсказки маятником по комнатам шататься — туда, сюда. Хоть и жутко выглядело, но не останавливали. Ноги-то разминать надо, кровь по организму разгонять. И вообще, надо довольствоваться малым — новая позиция Агаты, не Мишки, хоть он и старался тоже уцепиться за это… Но Михе вечно было мало. А вот Нигровская считала — и совершенно справедливо, что нет ухудшений — хорошо. Есть улучшения — ну, или хотя бы то, что они могут принять за улучшение — тоже. Вот, док тоже говорит, что раз рисует свои страхи — не всё потеряно. Можно пробиться. Хотя Горшок считал их покорёженными осколками реальностей. Таких, как он в том зеркале видел. Ну да, Иванычу такое уж точно нельзя озвучивать. Хотя он мужик-то нормальный. И вообще, зря Миха на него гонит — тот честно помочь пытается. Разные методики там предлагает. Способы. По крайней мере не равнодушен. И не говорит — да пристройте его в интернат получше. С программами реабилитации. Как им предлагали — и от этого особенно хотелось покусать кого-нибудь — в Кащенко. Этот док понимал и принимал, что они уже обожглись и не особо-то доверяют системным учреждениям, что б там расчудесного те не писали в Интернете о себе. Ну или Иванычу просто не хотелось терять того ручейка денежных средств, что к нему от них поступал. Правда, док не жадный был. Был бы жадным — только б частными консультациями жил, а он в универе преподавал, больше в карму плюс, чем денежный выхлоп. Оттуда-то и приволок им студентика в помощь. Не жадный — ага. Пацану за учёбу платить надо, толковый, расторопный, не болтливый. Правда — и это Миха понял по горящим глазам, а не по языку — фанат. Только когда прямо спросил, нужен ли автограф, только тогда парнишка отмер да покивал. Вопросами не досаждал, вился тихонечко. Агату это напрягало поначалу, конечно, после всех тех утечек… Но Иваныч сказал, что Витёк — далеко не дурак, ведь сразу ясно с их мерами предосторожности, откуда ветер дунул. А фаната притащил (бросилась-де в глаза футболка под халатом с рожами знакомыми), чтоб боялся шанса рядом крутиться насовсем лишиться. Мишка ему тотальный допрос учинил на предмет, не состоит ли в движениях каких особливо мерзотных… А то мало ли. Док-то и не догоняет всей картины. По счастью, пацан проверку прошел. Почему по счастью? Ну так Горшок-то всё также по турам скакал, Агата же с дочерью и её хронью и, главное, мужем таким вот, в основном одна варилась. Угнетает это всё, понятно дело, пздц как. Мишка старался, конечно, время уделять, но… Короче, Витьку звонили — и чтоб заодно методы Иваныча в жизнь воплощал. Странные те, к слову, у него были. То конструктор притащит — да, сидят перебирают, причём Князь без подсказки, то студент книжки с картинками чудными (реально странные выбирал, то мангу какую-то подсунет, то комикс — не эти, короче, пятна Роршаха или ещё какую научную хрень — развлекательное, ё-моё, таскал) перед Андрюхой положит и за реакцией наблюдает, а тот — да, перебирает, молча, без особой реакции, но перебирает — бог весть, что там хотел тот добиться. Но, вообще, занят был Князь, мозги работали… К слову, для этого же, видимо, чтоб в мозги дровишек подкинуть и разум раскочегарить, студентик таскал пузатые такие книжки со сканвордами-кроссвордами. Те Княже уже, в зависимости от настроения — чаще игнорировал подсунутое, иногда брал и решал. То же и с ребусами. Книги — пусть и не без картинок — вот те бесполезно подкидывать было — игнорировал. А эту активность воспринимал, видимо, как те обязательные письменные тесты в больничке, которые тот — да, безотказно проходил. Они с Агатой в карте крепко покопались, мало что поняли, конечно, но прошерстили перед тем, как Иванычу показать. Тот несколько непонятных моментов прояснил. Так вот, помощник доковский тестами Княже не мучил, потому что сам врач говорил, мол, у того, скорее всего, стойкая негативная реакция на это дело образовалась. Зато другие странные вещи только так, блин, припирал. Взять хотя бы игру… Реплика, конечно, китайская — не тот агрегат, некогда предел мечтаний, где волк ловил яйца, но очень похожий. Ностальгию, что ли, хотел вызвать?! В любом случае — потыкал Андрей во всунутый ему руки агрегат самую малость, да и интерес потерял. Насовсем. Зато Миха себе прикарманил — нервы успокаивать… Как и ту, китайозную тоже, вестимо, хрень, где нажатиями на кнопочки кольца, струями воды, загонялись в ворота-штырьки. Зато вот настоящий «антистресс», который Горшок называл просто «жмякалка», Князю пришёлся по душе. Ну, а чё… Как схватил с отсутствующей рожей, так и сжимал, и разжимал — мял в руке, бывало, по полдня. Эспандер выдали б — его терзал. Руки ж надо чем-то занять. При этом — его вот всегда брал, никогда не отказывался. Притащил этот аниматор какой-то, а не студент медик, ещё и настольный футбол — пытался играть с Андреем. Ага, щас. Даже механически дёргать отказался. Так и стоял, пылился б, если не Алиса и её интерес. А ещё Михин. Спалила их Агата за этим азартным занятием, потом и сама потребовала. Так и разгружались иногда — в партейках… Не плейстейшен, но тоже весело, да. Вообще, у Горшенёва впечатление сложилось, что док надеется с помощью игрового элемента Андрея расшевелить, иначе всё это возвращение в детство объяснить сложно было. Он и сам решил попробовать. Причём не такое уж далекое время повспоминать. Купил два пистолетика с пульками пластмассовыми. Угу, щас — ноль эмоций. Подержал чуток вложенный в руку предмет — да и положил на стол — даже курок не спустил. Михе выть хотелось. Студентик же явно что-то больше знал. Под чутким руководством Иваныча. Потому что волчок принес— Князев запускал, если в руки всунуть, и смотрел — может, дзен так ловил. Пазлы — те собирать начал было, а потом — и это хоть какая-то реакция была — разозлился и разметал. Видимо, напомнили те Андрею о чем-то неприятном — поиск этот… А вот мозаику — ту охотно уже складывал… Правда, чаще, опять же, в шута. А потом тоже ломал с хряском. Так, сделав некоторые выводы, Мишка принёс йо-йо. Ну, а что — тоже монотонная игра — опускаешь, поднимаешь… Вложил в ладонь Княже с надеждой, что тот этой штукой ему в лобешник запустит. Ну, а что? Должен же подсознательно желать врезать за всё хорошее. А тут удобный инструмент. Вообще, на что угодно согласен был, но только не на полное равнодушие, которое Андрей демонстрировал к окружающему миру. Ожидания, увы, не оправдались. Правда, Княже немного с йо-йо повозился. Но быстро оставил это дело. Витя же продолжал находить более удачные варианты. Так один раз Миха чуть того за ухо не оттаскал — Агата остановила. Студент вздумал включать попсу галимую. Причём на полную громкость. У Горшка уже кровь из ушей капать начинала, сама Нигровская, сцепив зубы, стояла, Витёк морщился, даже Элисон как-то странно на них смотрела, непонимающее так, а виновнику пофиг было. Ну вот совсем. До той самой поры, пока Стас Михайлов свою шарманку про «Я буду тебя беречь и всё для тебя» и прочую ванильную по*бень не затянул. Тут уже они наблюдали чудную картину, как Андрей встаёт и уходит в другую комнату, плотно дверь запирая. — Его надо в Женевскую конвенцию включить дополнительным пунктом для нормальных мужиков, — прошептал тогда Миша. А все покивали. Больше таких экспериментов не устраивали, но теперь Горшенёв старался брать себя в лапки и что-нибудь Андрею играть. Слышит же. И, как показало испытание Стасом, если совсем не нравится, скрыться от неприятного звука способен. От него Князев не сбегал — и они с Агатой заносили это в однозначный плюс. Миша даже повадился не просто что-то старое петь, а новую мелодию сообразить. Странно, но отчего-то даже рядом с таким Князем те придумывались. Мрачные — да, но витали и даже ловились. Правда, Миша старался что-то посветлее и покрасивее написать, чтоб Андрей захотел текст написать и потянулся к ним, но пока, увы, не выходило. Горшочек, вообще, на многое шёл. Половину акустического спел в надежде, что у Андрея хоть бровь дернется. Добился только того, что Алиска сперва долго над ним хохотала, а потом невинно поинтересовалась, что такое коки и почему они голые… Уж поверьте, за это не он должен был пояснять! Автор, бл*дь, сей конструкции, а не Горшенёв, что попал как кур во щи под ничуть не сочувственным взглядом Нигровской. Ну да, ну да… Мозгами надо было думать, прежде чем исполнять… Кое-как вывернулся. Короче, у Михи эксперименты так себе проходили, но он старался. А у дока со студентиком лучше получалось. Но оно и понятно, пацан, словом, реально старался. Раз вообще, притащил коробку с хомяками какими-то, будто им своей живности мало, но тех Витя хотя б унёс обратно… А вот остальные «игрушки» оставались, входя в стоимость терапии. Включая и вовсе не игрушки. Так, прознав, что Андрея всегда вода успокаивала, Иваныч рекомендовал аквариум приобрести. Витёк помог — Миха тогда в тур ездил. Вернулся и офигел. Большой купили. И да — Княже к нему частенько прилипал. Как и Алиска, но та с восторгом и попытками привлечь внимание рыбок, а вот батя её без эмоций созерцал. Однако от всех этих шевелений хотя бы чувствовалось, что они хоть куда-то идут и что-то делают. Да, выхлоп с метод, проводимых студентом, не самый большой, а с другой стороны, как измерить-то? Может, накопителен эффект, и скоро мозги раскочегарятся?! Но, кроме всего прочего, это была подстраховка, чтоб Агате не пришлось каждый раз просить маму (а у той и свои дела имелись) с мужем сидеть, чтоб дочь на процедуры какие-либо отвести. Нужный человек — Витя, хоть и с той же кодлы, что, возможно, до всего этого Княже и довела… Помнил Миша, хорошо помнил санитара с Кащенко — чем-то неуловимо похожи пацаны. В том тоже фанатства искорка читалась. Уже «введение в специальность» на них печать поставило, но до конца не прожевало, ага. Хотя вон Иваныч — хоть и тоже сплошь профдеформирован, но личность, скорее, приятная, чем отталкивающая… Так что индивидуально всё. Ну или так кажется. Горшенёв вздохнул, прекратив по сто раз уже пережеванное жевать, и вернулся в реальность — Андрюха карандаш аккуратно отложил — вот тоже ведь, необычно. Раньше он как-то слегка небрежно отставлял в сторонку свои принадлежности для рисования, теперь же действия все плавные и медленные. Словно у него и время тоже… по-другому течёт. Не так, как у нормальных людей. Бл*дь! Андрюха нормальный, просто ему надо мозги обратно повернуть. Нельзя об этом забывать. Никак и никогда. Иначе так и Мишка скоро в своих мыслях начнёт называть его «психом», и всё, не повернёшь вспять колесико. И без того ускользающую надежду это добьёт контрольным. Заслышав сзади осторожные шаги, даже не обернулся и так знал — Агатик подкрадывается. Она теперь тоже почти всегда по дому чуть ли не на цыпочках крадётся. Словно боится нарушить покой тяжелобольного или умирающего, блин. Хотя Княже по большому счёту всё равно: что он там Акустический исполняет или же вообще, Алиска танцует с грохотом, немыслимым для махонькой девочки. Или скачет. Ноль реакций, даже если б под носом барабаны поставили. К тем-то Андрей, к тому же, привык. А вот к Стасу — нет, но применять такие пытки они больше не рискнули. И студентику запретили. И вот, зная всё это, Нигровская крадётся мышкой по собственному дому. Порой кажется, что весь дом кто-то проклял: то ли заморозил, то ли в слоу-мо отправил. Этакое тихое княжество, где лишь один живой лучик пробивался — Элисон. А вот мама её, загруженная, ходила на цыпочках. Наверное, неосознанно, просто Агате так тоже легче справляться. Думать, что этим хоть как-то облегчает мужу существование. Ну вот, снова слово-то какое залезло, от которого надо избавляться. Жизнь! Она у Княже не замерла и ещё не окончена, кто б чё там не писал и не заключал в сухие строки. Мишка задумался, спиной чувствуя присутствие Нигровской — она же теперь почти круглосуточно видит перед собой вот такого, ко всему безучастного Андрея. Даже не тень прежнего. Сам-то Горшенев, хоть и старается как можно чаще бывать у них, чуть ли не все свободное время — но… концерты, Тодд, да и иногда хоть надо к родителям и Ольге с Сашкой заезжать. А то это свинство какое-то уже получается. Вот и крутится, как белка в колесе, но, несмотря на то, что постоянно хочет вернуться к Агате с Андреем, каждый раз, выходя из их парадной, невольно облегченно выдыхает. На расстоянии же боль несколько притупляется, зато чувство вины возрастает. Как и желание быть рядом. Сложно всё это, очень. И порознь невыносимо — тянет, и рядом желаемого не получает. Нужен прежний Княже, а нет его… Абонент не абонент, насколько временно недоступен — никто не скажет, как и не отключился ли вовсе. Мишка может сколько угодно тому затирать свои темы и совершенно не быть уверенным, что тот слушает. Хотя… Михайлова вот услышал. Указания их слышит. Что б и тут-то? Надежда штука такая… Упрямая, правда, и она притухает, если постоянно биться в закрытую наглухо дверь. Но ещё живёт, да. Вот и балансирует Миха, давно осознав, что работа — лучший способ борьбы с тоской. Некогда думать, вот и догоняет его всё это непрожитое до конца во снах. Там страдает. Но днём — да, бодрым конником скачет. А ведь каждому отдушина нужна, да. Агате же некуда деться. Нет возможности упиться любимым делом. Погрузиться хоть ненадолго, отключиться от проблем. У неё на руках марионетка с видом Андрея, Андроид-1, бл*, и ребёнок, мелкая ж совсем и частенько квёлая Элисон, внимания надо много. С Алиской хоть матушка её подстраховывает, а вот Князева Агата мало кому доверяет. Ну, присмотреть. Только себе, да Мишка неизвестно почему такой чести удостоился. М-да. Студентика он не считал. Ему Нигровская в самом крайнем случае звонила, безвыходном, с такой просьбой. Больше он к ним мотался с методами, при ней его занимая. Видимо, так недоверие до конца и не утихло. Не Михе её в этом винить… Уже доверились раз спецам! Горшенёв, вообще, чуть до конца не поседел, увидев, как однажды Агата с силой вцепилась в ручку двери, наблюдая, как Андрей «играет» с Алиской… Ну, как играет — та ему мячик катает, смеется, хохочет, а Андрюха… ну, да, механически этот мячик ей возвращает. Чудесная игра, да, была бы. Если бы не одно но — совершенно отсутствующее выражение лица у Княже. А ведь Миха знал: так же механически, как катал мячик, Андрей придерживал врученных ему кукол, зверей, чашки и иные столовые приборы с чаепития у Алисы. Он и башни-то вместе с ней строил с тем же отсутствующим выражением морды лица, просто механически перебирал детали и подставлял их к приглянувшемуся месту… Это называлась игра с дочерью. Немногим то отличалось от отработки метод психиатра. Более того, большая часть «игр» корни там и имела. А выражение это… Приклеилось к нему, редко что-то ещё можно было различить. И то, скорее, на вспышки мимолётные походило. Настолько редкие и молниеносные, что, порой, казалось — это у них просто воображение разыгралось. Приняли желаемое за действительное. А на самом деле Андрей всегда такой отстранённо-равнодушный. Как с дочкой «играл», точно также и Рину без эмоций поглаживал, ластившуюся к нему отчаянно, тоже расшевелить пытаясь. Тянулась к нему собачоночка-то. Как привезли, так и не отходила, считай. Долго его не было. Для зверёныша вообще — вечность. Охраняла, ё-моё. Княже и не против был. Конечно, для этого ж тоже воля нужна. Вполне мирно таскались вместе по квартире. Иногда вдвоём залипали на стиралку. Только вот у собаки — восторг, а Князю было пофиг. Примерно также, как с рыбками. У Элисон — буря эмоций, а папане её глубоко фиолетово. Залип и провалился куда-то, по ощущениям, очень глубоко. Единственный раз тогда добились реакции, реально заставившей на что-то понадеяться неробко — когда Алиска, помнится, поскакала, как обычно по комнате поником, поскользнулась на лизуне, но не ушиблась, а мягко спружинила в подставленные ладони Андрея, оказавшегося поблизости. Он снова маятником круги нахаживал, когда это случилось. И вот нате ж! Аккуратно поставил дочку на ноги, потрепал по ушку… И опять ушёл в себя. Пытались после расшевелить, дозваться как-то. Без толку. Если бы оба не видели — решили б, что галлюцинация. И вот, в такой обстановке мрака густого, где очень редко вспышки зарниц блистали, и куковала почти безвылазно Агатка. Плохо, что это доперло до Миши только тогда, когда он увидел, как та ручку едва не обрывает — с такой силищей вцепилась, ё-моё. Так вот, подсмотрев этот, очевидно, момент слабости у Нигровской, стал с тех пор периодически выпихивать Агату с Алиской не по делам, а отдохнуть — в парк погулять, в торговый центр. Ему она доверяла. За Андрюхой-то физически присматривать не сложно. Морально — вот это другой вопрос. Но Миша должен оставаться сильным. Хотя это и безумно нелегко. Особенно сложно не всматриваться в это безмолвие вечное, силясь различить хоть какие-то полутона, изменения, не каменный ж тот… Не трофей Горгоны, ё-моё. Примерно с таким же лицом, как играл с дочерью в мячик, Андрюха сейчас рвёт очередной рисунок. Ему хочется думать, что с Элисон у Княже никакое выражение всё ж мягче было, чем сейчас. Но это снова, да, самообманом попахивает. Поэтому Горшенёв переключает внимание на другое. Рвёт рисунок, ага. Ну да, видимо, точно опять Шута изображал. Агата с Мишей молча наблюдают. Останавливать бессмысленно — ни лучше, ни хуже от этого не будет. Хоть и до сих пор болезненностью это действие Горшку отдаётся. И хоть они уже порядочно выступают с Шутом, распростершим объятия за спиной, легче от этого не становится. Что-то в выражении глаз того цвета морской волны шепчет надрывно: «Поздно, Михаил! Раньше надо было». И ведь показывали Князю его старые рисунки Шута. Того самого, «правильного», ё-моё. Андрей те не рвал, смотрел, но точно не видел. Не помогало, короче, тому, видимо, важно было самому изобразить. А скопировать со своего же — то ли мозги в эту сторону проворачиваться отказывались, то ли ещё что… Закончив, Андрюха раздражённо как-то, что ли, — ну, хоть какая-то эмоция (а может, они просто хотят хоть что-то человеческое увидеть) — почесывает подбородок. — Тебе не кажется, что ему повышенная лохматость мешает? — спрашивает осторожно Агата. — Может, ему эту бороду ну, сбрить, а? — не уверенно спрашивает, не по себе ей, что приходится точно куклой управлять. Решать постоянно за него. Ведь Князев даже одевает то, что положишь — у него притуплено ощущение тепло-холодно. Если с утра прохладно было и как капуста обрядился, то даже, как растеплит, без подсказки не разоблачится. То ли не замечает, то ли терпит, то ли морозит его. Поди, разбери! Это — одно. Ест — тоже без разбору, что на тарелке окажется. Опасались ведь, что не будет, что из-за этого придется в другое учреждение сдавать. Нет, что-то там, в Кащенко, в Андрее крепко так сломали и перепрошили. Это ведь тоже ненормально, когда всё-всё доедает. Жестко — да, но как-то эксперимент, бл*дь, на свою голову провели. Съел — добавку положили. Видно было, что тяжело ему запихивать себе всё внутрь, но не успокоился, пока не оставил тарелку чистой. Пунктик какой-то заработал, короче, на этом. От всего этого так и подмывало учинить разборку, но… Андрею это нисколько уже не поможет. Так что да, решали постоянно и почти всё. И сколько и чего тот должен съесть, и когда пойдет спать, и всё остальное. Какой-то голем, слушающийся простейших приказов, а не человек. Узнай о таком интернет, тут же написали бы — о, допелся о марионетках! Так что — бороду решить — сбрить аль нет — это мелочь. И через похуже вещи переступали, увы. Горшок оценивающе смотрит — его, признаться, и самого эти заросли на лице у Андрея раздражают. Какая-то дурацкая ассоциация с проклятым старым домом. Ну или с безумным покойным дедом оттуда же. А ведь это не Андрюхина роль. Тот ведь не старый, не одинокий, не заброшенный… Хотел бы сказать и не безумный, просто прячет этот ум глубоко в себе, ну вот и скажет… Так жить легче, ё-моё. Длинные волосы-то — ему идут. Помнится, «отдали» им Князева из больнички с заметно удлинившейся шевелюрой. Миха тогда ещё, как от созерцания общей картины пздца чуть отшёл, удивился, что надо же — не обрили, чтоб лишний раз не валандаться. Правда, и состояние волосни внушало опасения… Агата, впрочем, распутала как-то то гнездо воронье. Не стала тоже стричь — он понимал, а то совсем как с куклой безвольной возиться… Только вот переросла та давно такие увлечения. Это сейчас их потёрло и мысль внешность поменять не кажется ужасно неправильной. Тогда Нигровская не смогла. К тому же сейчас речь о бороде шла… Не о волосах. Те ему не мешали, наоборот, перебирал иногда тихонько, сквозь пальцы пропуская. А вот бороду дергал, точно Хоттабыч, какой. Да и самому Горшенёву волосня приятно напоминает времена буйной молодости. Ну, ладно, не такой уж и молодости, но классные же! Правда, недолго совсем поносил… Куда как меньше, чем сам Горшок. Ну, пусть хоть щас. Да и не мешают в быту, собрал в хвостик — и нормально. Очнётся — сам решит, может, понравится, ё-моё. Он же не видел, как теперь-то. Вообще, внешне-то Андрей выглядел даже лучше, чем где-то с полгода до дурки. Отъелся, но не округлился. Щёки снова появились… Ещё б ямочки там от улыбки снова появились, да бровь, как прежде, изогнулась — и вовсе красота, ё-моё! Но пока об этом только мечтать можно было. Потому что ничего не было в порядке. И в отличие от волосни своей струны гитары Андрей даже механически перебирать отказывался. Куда-то сразу заныкивался подальше при попытке всучить ту ему в руки. Будто боялся чего-то. Тоже реакция, кстати. Им Иваныч посоветовал попробовать, и вот результат, как говорится, на лицо. Разве ж это похоже на него? Боится… И чего, ё-моё! Гитары! Так, ладно, нехило Миху свернуло с темы. Короче надо в мыслях быть, а то и так подвисает, Нигровская ответа ждёт. Волосы длинные — это нормально, а вот борода — лишнее. Совершенно уродское лишнее. Жизнь осложняющее, к тому же — такое, неухоженное. Ну, в самом деле бородачи, кому не пофиг, из барбе… короче, из салонов не вылазят. Ну или до таких длин не отпускают. Вон, как Ренник. Но не спрашивать же у Сашки-Лосяшки советы по уходу? Проще уж побрить — и дело с концом. Самому-то Андро вряд ли есть дело до собственной внешности, поэтому: — Да, надо избавиться, — отвечает Агате. — Давай, сбрею? Это предложение неприятно колет и его, и Агату — опять, как про вещь какую, в ремонте, бл*ть, нуждающуюся, разговаривают. Но сейчас их действительность такова, ничего не поделать. И то, что Княже рядом — только руку протяни — и слышит их прекрасно — дела нисколько не меняет. Слышать-то слышит, но виду не подаёт ведь, что есть ему резон до всего этого. Именно поэтому, повздыхав, предлагает не откладывать дело в долгий ящик. Вынув бритву из сейфа (впрочем, они несколько расслабились за это время, не так давно он даже нож, оставленный на столе без присмотра, обнаружил, но Агате ничего говорить, волновать не стал — та и так замотанная, а Князеву дела до ножа не больше, чем до всего остального. Просто молча убрал в шкаф под замок, от греха), возвращается в комнату к Андрею. — Андро, — звонко щёлкает пальцами, точно — до старости, коли доживёт — артрит с такими привычками замучает, ё-моё! Ага, другу так щёлкать приспособился, блин, как собаке какой, ё-моё, цирковой, но Княже ведь реально так лучше реагирует. — Топай в ванную, будем тебя обратно в молодого красавца превращать. Расколдовывать. Чуть не добавил «куклу колдуна», да сдержался. Андрей — не кукла. Да и нет рядом колдуна какого, чтоб ему вмазать и заставить вернуть друже в привычный мир. Или привычный мир — друже. Неважно, короче. Нет и все. Никакого волшебного средства. Ничего. Князь, что, впрочем, обычное дело, безропотно послушался данного указания и отправился в нужную сторону. Миша, снова вздохнув, двинулся за ним. Усадил привычным легким нажатием на плечо на резво притащенную Агатой табуретку, подумал, что надо бы, наверное, простыней какой замотать — ну, чтоб потом всю одежду от шерсти, тьфу ты, волос не перетряхать, да вот только… Слишком уж всё это действо напоминало Тодда: Андрей — жертва (безропотная, бл*дь!) и Миша — безумный цирюльник. Представляет на Андрюхе простынку белую, вокруг шеи замотанную, да и воображение автоматически дорисовывает уродливо расплывающиеся капли крови на ней. Тьфу, блин. Обойдутся без замотки. И так слишком многое потревожено из того, что он предпочёл бы забыть. Как не понимал, бесился, пух от злобы и срывался на Княже, а тот и поддавался, бл*дь. Позволял «репетировать», тогда его только вид крови выступившей в себя приводил. Видимо, недостаточно, чтоб задуматься — а как до такого дошло. Андрей ведь не из робких, а терпел, подставлялся. Однако сожалениями ничего не исправить. Исправить можно лишь вооружившись терпением и заботой. А начать с того, что хоть облик выправить с заброшенного и походящего на обитателя проклятого дома. Повторяя про себя, что бритва не старинная, относительно безопасная, а сам он не Тодд, выполняет первый этап процедуры — намазывает пеной для бритья, старательно проговаривая вслух все действия. Собственно, больше для своего успокоения — Андрей всё равно никак не реагирует, смотрит в одну точку и смотрит себе. Моргает иногда, не памятник же. — Ну, погнали, — выдыхает и, собираясь с духом, намеревается приступить ко второму этапу. Подносить бритву к Андрею труднее, чем кажется, но Миха может собой гордиться — у него даже руки не трясутся. Ага, вот что значит годы тренировок… Так, бл*дь, да, инструмент слишком знакомый, но это не означает, что ненужный и вообще, орудие для изуверства! Так что у них всё бы получилось, точно. Побрил бы в лучшем виде! Но вот тут-то и происходит загадочная х*рня, иначе и не скажешь. В самый последний момент, когда инструмент уже буквально в миллиметре от кожи, взгляд у Андрея внезапно словно фокусируется. На нём, бл*дь, фокусируется. Бывает у него такое, да, словно на некоторое время, какие-то доли минуты, возвращается, или там в щелочку подглядывает. А вот чего не бывает при этом — испуга в широко распахнувшихся глазах. И отшатывания, да такого резкого, что аж с табурета слетел, бедовый… Ещё и брякнулся костями с грохотом о кафель, башкой бортик ванны боднув. Миха от неожиданности и сам бритву роняет в раковину. Вот такого всплеска он точно не ожидал. Хотел, бл*ть, реакции — получи! Машинально подняв бритву, сунул её, не глядя, на полку, да и сосредоточился на Княже, опускаясь к нему на корточки: — Андро? — осторожно спросил с надеждой, взгляд пытаясь поймать и не напугать ещё больше. Попутно силясь понять, не сильно ли треснулся — звук-то от падения был, точно барабан долбанули. Но куда уж там, бл*дь. Когда их глаза всё же встречаются, Мишке взвыть хочется — слишком ясно видит: что бы только что не произошло, но это было мимолетно, как всполох зарницы, и Андрей опять наглухо закрылся. Может, и треснулся, что-то важное себе отбив. Теперь и не узнаешь. Он теперь, как животное, увы. Сказать, где болит, не может. Придётся наблюдать. Вот паскудство-то какое! На душе становится мерзко и пасмурно. Не было проблем — сами нарисовали. Вот теперь-то руки и дрожать начинают. — Знаешь, Агатик, — говорит прибежавшей на шум Нигровской, — давай, не сегодня. Сегодня понаблюдай за ним получше, видишь, кокнулся, блин, мячом… Вдруг отшиб чего или голову встряхнул, — юлить в таком деле нельзя — накосячил, признай. — Испугался меня, видимо… — голос дрожал. — С Тоддом сличил, — голос продолжал предательски звенеть, а собеседница молчать, но Миха не унимался: — А там, если всё нормально, лучше на дом вызовем кого — парикмахера, стилиста — кого угодно, — он замолкает, вспоминая недоверие той к посторонним, но и сам, бл*дь, физически не может. Никак. Это ясно теперь понимает. — Ну или Сашку попросим, он сейчас в городе пока. Завтра, блин. Он не откажет, сама знаешь, если этих не хочешь звать. Агата не кричит, не выговаривает никак за неосторожность, лишь кивает как-то рвано и медленно выходит из ванной. Ей тяжело — ему не нужно обладать возможностью читать мысли, чтоб это понимать. Они думают о похожих вещах, о том, сколько можно довольствовать этими краткими вспышками… И разгорится ли хоть однажды из этих всполохов прежнее пламя, или они сойдут с ума следом?! Миша сначала осторожно поднимает с пола (тот так и сидит, не делая попыток подняться, будто так и надо, будто это удобно — морозить задницу на жестком кафеле), затем вытирает Андрея полотенцем, и, чувствуя себя уродом и мерзавцем, отговариваясь делами, спешит покинуть квартиру.

***

Однако не спешит сразу в свою хату — ему в последнее время почему-то невыносима сама мысль остаться в одиночестве. Сразу волком выть хочется, пока рой голосов внутри напирает, на разный лад склоняя: это твоя вина. Вот и старается Миша во время бодрствования максимально рядом с людьми находиться, постоянно себя делами занимая: Андрей — Тодд — группа — да что угодно. На самом деле и этого немало, но, порой, в колесе этом прогалины остаются. Их бы занять визитом к Сашке, да Оля по-прежнему волком смотрит, иной раз та скажет — не получается, а другой — у него самого ноги не повернутся. Не подумайте, ё-моё, дочку-то всегда рад видеть, а вот терпеть допрос от её матери, наседающей на него конкретно и по всем фронтам — нет. Оканчивалось обычно это тем, что — терпелка у Миши имела крайне малый запас — они ругались, оттого-то ноги и не шли, ё-моё. Был у него ещё маршрут — родители. И тоже нечасто к нему прибегал. Там мама, увы, с живого не слазит, всё интересуется, когда он перестанет… Да понятно дело, что именно. Не нравилось ей, что брак их с Олей, считай, рухнул, а Миха — нет бы у жены прощения просить да чинить его — всё время таскается «к своему Князеву». Так что и сюда ноги тоже особо не проворачивались, разве, когда альтернативы не было. Одиночество оно ж, с*ка, хуже Мусика и жены вместе взятых мозги проедало. Вот и была одна отдушина — творчество. Концертную деятельность хоть и притормозил немного, по просьбе Агаты, да только лишь немного — стремился хоть чем-то разум занять. Иначе, в думах обо всей этой ситуации, и *бнуться можно. Со всех сторон зажимали. С Олькой, кстати, и впрямь чего-то думать надо было. В конце концов они и сейчас почти как в разводе. Чё он ей деньги, что ли, давать не будет? Нет. К Сашке, что ли, не пустит? Ну, куда уж уменьшать… Покумекал Миша таким образом, покумекал, да и попросил Вахтанга адвоката поискать. Хоть одно повисшее петлей на шее дело порешать. Но всё равно тяжело это было. Вон мама давила, самому стрёмно было. А вдруг та назло ему переедет куда — и ещё реже будет дочь видеть? Вот этот рой «если» и мучил. Кроме уже старой песни о главном, набатом отдающейся в черепушке: ты виноват. Ей, кстати, активно вторили фанаты. Те прознали, что Андрея выписали, почти сразу — видимо, и впрямь утечка в Кащенко не устранена оказалась. Прознали и, так как Андрея и близко на публику не явили, то чёр-те что напридумывали. Раньше ж как ещё… Нервный срыв писали, тяжелый жизненный период… Но с такими диагнозами по три месяца в дурке не держат. А уж и когда Князя им не выдали на блюдечке с голубой каемочкой, так и вовсе расписались, черти. Кто-то с умным, с*ка, видом писал, что у поэта давно-де шиза была и та на фоне стресса обострилась. Поэтому выписать — выписали, но теперь, мол, как прежде, не будет. Кто-то даже сообщал, что видел, ох*еть, бл*, Андрея в интернате. Фотки каких-то похожих мужиков издали кидали — короче, развели вакханалию. Некоторые кадры отмечали, что Нигровская с Горшком спелись — рулят вдвоём правами, а Князя в доме запрели, чтоб не тратиться на интернат и реабилитацию. Это особенно замуссировалось, когда кто-то из реальных, видимо, источников заявил, что Андрей совсем тихий и непроблемный псих. Уж больно похоже на правду его состояние аноним вонючий описал. Тогда-то Вахтанг и велел дать интервью. Мишка, вообще, один хотел, но Агата сказала, что хочет конец слухам положить. Оставили с Андреем Витька (а кого ещё, блин?! Не Алиску же) и поползли на радиостанцию. Махарадзе сказал, что если и дальше сквозь пальцы на всё это смотреть — то гадания будут только крепнуть. Людям интересны тайны, а когда тех нет — теряют интерес. И так уже не вышло ущерб для Андрея минимизировать. Слишком уж это затянулось — в любом случае не дадут потом ему покоя. Лучше уж им закрыть этот вопрос. Сказали, как есть. Что не шиза какая, а последствия глубокой депрессии, и что сами они всё ещё надеются и просят, если не немного веры в Князя, то хотя бы не мешать. Не пытаться найти их квартиру в Купчино, не навариваться на чужом несчастье. Сомнительно, конечно, было, что послушают, но… Хотя бы немного поток поутих. Отыскались, конечно, те, кто нашли в этом совместном выступлении свидетельство, что да — спелись и Андрея замуровали демоны, обирая как липку… Ну да, ну да. Знали б они, во сколько всё лечение выходило, бл*дь. Выступал ещё и поэтому Миха, что деньги лишними не бывают. Биткоины они, видя как сбываются прогнозы со спортивной тетрадки, трогать не решились. Доллары таяли только так. Даже с этими ставками Андро, почти на десять лет вперёд, ссыкотно было. Потому что неизвестно, когда лавочку прикроют букмекеры, хотя Вахтанг и очень осторожно мутил и в малых размерах — нестабильное это совершенно дельце. К тому же и стрёмно как-то было: почти с неба бабло свалилось, блин. А заплатить чем придётся? Не бывает ничего в этом мире просто так, ё-моё. Хотя, можно сказать, уже заплатили. Княже-то как знал и откладывал, и книжки-инструкции намутил. К слову, о книжках… С этим тоже помогал. Садились с Агатой и перетряхивали — весь архив текстов, рисунков. Больше, конечно, она — вот хоть какое-то отвлечение ей выходило. Но работы оказался непочатый край. Они на одну материал кое-как отобрали, структурировали — сейчас вот Вахтанг ещё и с издательствами бодается. И дело не в том, что не берут… Берут — вокруг Андрея тот ещё хайп стоит, просто… Юридические заморочки. Не устроили их доверенности Агаты, переделывать отправили. Вот так, да, в больнице проканало, а этим — нет, но оно понятно, там бабки… Где бабки, там возможные иски. Вот и тормозилось дело. Так что коником скакал — неизвестно, сколько все это продлится. И он не только про состояние нестояния Андро, хотя в основном про него — он так до глубокой старости мог проваландаться, горемычный… А и про себя. Сколько ещё Мишка протянет? Кто тогда, блин, всех тянуть будет? Лось? Да не смешите, бл*дь… Поэтому старался сейчас по-максимуму подушку состряпать. Придурки, блин, эти фанаты-долбанавты, кто писал про чёрное тело и замуровали демоны. Вон у Князя один только приемчик у психиатра в десятку вылетает. Это ещё за выезд накиньте сверху мысленно. Про танцы с бубном от Витька — молчал. Студенты хоть и дешёвая рабочая сила, но тот и часов много вырабатывал, и тащил «инвентарь для метод» под закупку. А все эти таблетки — тоже ведь не гособеспечение. То, разве что, подорожник в таком случае предложить могло… Ну, ладно, тут Миха утрировал, ё-моё, но суть примерно та. Лечить головушку нынче дорого. Они ж ещё с Иванычем перетёрли — и в одно местечко Князя всё-таки подумывали вывезти. На иппотерапию — на самом деле, интересная фигня. Были надежды, что поможет хоть как-то. Всё-таки у того и дама как-то на этом самом ипподроме имелась… Да и не в седло ж его сажать собирались. Хотя тот раньше и умел. Просто это как хомячки в коробке от Витька, только крупнее, и метода какая-то более раскрученная. Но им же надо было его хоть где-то гулять, а там относительно безопасно выходило. Проветривания на балконе — не то, хотя в Кащенко у него и этого не было… Спросите, а что таиться, если уже обо всем на радио признались? Ну, дык, сказать одно — а фото и видео такого вот «кукольного» Андрея — совсем иное. Хотелось очень его от этого защитить. Хотя Иваныч уже и намекал, что тот может и не очнуться, а так, пряча его, они только ухудшают качество имеющейся жизни. Мишке от таких намеков хотелось двинуть психиатру, возможно, поэтому тот — раз заикнувшись — более к этой теме не возвращался. Но вот Агата учиться на права именно поэтому пошла. Скажете, куда там, где время взяла и вообще — сидеть, не рыпаться, но тут Горшок, вообще, только за был. Во-первых, отвлечётся, во-вторых, это способ подольше охранять Княже от этого свихнутого, наполненного камерами мира и хоть куда-то его относительно безопасно вывозить. Хоть в лес какой, ё-моё. Пошла, в общем-то, громко сказано. Она ж сначала всё сидела на базе, и лишь сейчас стала доверять Вите чуть больше. И то — подстраивала так, чтоб тот занимался с Андреем, а в это время Ольга Аркадьевна с Элисон была. Сложно, короче, но возможно. Да и Нигровская поживее хоть стала. Вот с ним эмоциями от выезда в город делилась так, что только Горшок успевал следить за её жестикуляцией. Но обходились такие вот гибкие занятия недешево… Как и то, что Агатка вовсю машинку присматривала. К тому же там не только про эту часть семейства речь. С Дианой, увы, тоже не всё гладко обстояло… Миша болезненно прищурился — вспоминать тот пздц не хотелось, он сейчас и не стал, подальше засунув воспоминания. Короче, медицина — дорогая, колёса (и это он не про таблетки) — тоже, да и жить ведь надо девчонкам Андрюхиным на что-то, да и самому Андрею тоже. Голодовка окончилась, но Агата всё за долгоиграющие последствия переживала. Старалась получше и поправильнее рацион сделать. Нет, серьёзно, так праведно и ЗОЖно, как у них дома, Мишка нигде не питался… Хотя они с Нигровской и заедали порой нервишки «запрещёнкой» — шоколадки, мороженки и прочие радости-сладости. В общем, лишними точно не будут все эти старания. И для собственной головы, да, полезно. Переключался — и не так на стены лез. Старался лишь, чтоб не приходилось шибко далеко уезжать и надолго — Андрюха, бл*ть, в приоритете. Да и Агату, вкрай уставшую и мало кому доверяющую, разгружать надо. Благо Вахтанг помогал и графики подстраивал более-менее. Не было теперь такого, что в тур уехали весной — приехали домой летом. Если надо было куда-то далеко, то десантом: в один город сбрасывались, в пятницу там играли, в субботу — в соседнем, в воскресенье — ещё один, и обратно на самолёт. Димка как-то обмолвился, что в сольнике Князевском тот так и старался график построить, чтоб дома бывать. Мишку это кольнуло, но в системе этой смысл был. Как раз дни такие — самые сливки снимать, у людей время есть… И им удобно. Только что авиаперелеты, но на гостишки тратиться не надо сильно. Особенно пока в поезде трясешься или в автобусе ночью перед другим городом. Другое дело, что у них Тодд, кроме чисто концертного графика. Там особо не передвинешь — слишком много людей завязано. Так что крутился, как мог и, вроде, бег постоянным был, но нет — и прогалины в графике образовывались, тогда-то и вгрызались в душу сомнения. А чё они вообще творят? Не делают ли хуже? Не скопить ли бабла и не отправить ли Андро в Америку к Балу, тот предлагал… Потому-то так от одиночества и бежал, да, что донимали и страхи, и сомнения, и мысли чёрные. А нынче особенно на душе тягостно было. Казалось бы, радоваться надо — реакция какая-никакая, но куда там… Андрей его испугался! Это очевидно прямо как-то, и Горшенёву сейчас свой кулак сгрызть хочется. Что тот о нём подумал, что при включении аж с табурета подорвался? Не узнать теперь… Миха рот раззявил — нет бы ловить, он его открывал и закрывал как дурак. Хотя, почему как? Дурак и есть… И раньше косячил и сейчас продолжает. Княже, видимо, решил, что Горшок его прирезать явился. С одной стороны — хорошо, значит, убиться больше не тянет… Да и к боли, значит, не стремится. Стремился — сам и насадился бы. А так… Страх — нормальная реакция ж, ё-моё? Угу, только не когда, вроде как, друг искренне помочь пытается. Другое дело, что Миша сам виноват, что у Андро на него Тодд наслоился. И грима не надо, и зверской морды — нарепетировался, бл*дь. Осталось только окончательно, ещё и физически Андрея ухандокать и всё… Ну, а чё, ё-моё? Много надо, что ли? Череп можно в ванной на раз-два раскроить. Потому-то с такими мыслями, растревоженными произошедшим, оставаться сейчас одному — не вариант. Горшочек подумал-подумал: на точке его никто не ждёт, отдыхают парни, скоро опять в путь. Скоро, да не сегодня. Вот и поехал к родителям.

***

Мама, конечно же, обрадовалась, отчего его немножко кольнуло. Нечасто он к ним является, да. — Мишутка, — всплеснула руками, открывая, — А я как знала, блинчиков твоих любимых напекла. На душе чуточку потеплело. Блинчики — это хорошо. Блинчиками можно набить рот и не разговаривать… Так, ладно, ё-моё, блинчики — это хорошо, потому что это маленькие солнышки. Нет, так ещё хуже звучит, блин. Но вот, сидя рядом с отцом на кухне, почувствовал, как немного расслабляется скрученный в пружину организм. С некоторых пор квартира родителей, откуда прежде так стремился сбежать, неожиданно — временами — казалась почти островком безопасности. Угу, пока мама не начинала свои проповеди. Впрочем, обычно это дело папа пресекал. Так что, наверное, нарастанию этого чувства дома, что ли (ну, не съёмную же хату домом считать, право же так называть место, где Оля с Сашкой жили, он потерял) способствовали улучшившиеся отношения с отцом. Неожиданно, да, но Мишка чувствовал, что тот его поддерживает. В кои-то веки не бухтит, не критикует, а принимает и даже перед мамой выгораживает. Ну кто бы мог подумать, ё-моё?! Вон, даже к Андрею пару раз приезжал. Мишка вообще тогда офигел — казалось бы, ну что бате там делать-то? А ведь приехал, может, не ради самого Андрея, а больше ради Мишки — Горшенёв не знал. Да это ему и не так важно было. Всё равно это грело душу, что ли. Не только не твердил, чтоб оборвал уже все связи с психом со своим, но и сам внимание уделил. Агата не в восторге была, но ничего не сказала. Особенно, когда увидела, как сам Горшок на это всё смотрит. А он смотрел и поверить не мог. Что вот, казалось бы, про*бался Миша дальше некуда, понятно ж, кто сумасшествию этому поспособствовал, от кого через мост в вечность Андро сбежать хотел. А нет — не только с говном не мешает, но и отмечает фактически, что Горшенёв правильно теперь поступает. Это отогревало что-то настолько изнывшиеся и истосковавшееся, что и страшно представить. Особенно всё внутри зашлось, когда услышал, как папа тихонько общается с Княже. Ну, понятно дело — в одностороннем порядке… Но сам факт! Мишка тогда в другую комнату вышел, на звонок ответить а, вернувшись, услышал: — Ты, Андрей, пойми, — негромко вещал отец, для пущей убедительности ещё и руку на плечо положив, — всё поменялось… Можно бы уже и вернуться. Здесь безопасно, — а потом и вовсе случилось невероятное, немного помолчав, тот добавил с внезапно твёрдо зазвучавшей уверенностью: — И Мишка… Изменился же, старается очень. Ты ему нужен. И он тебе тоже, знаю, да. Так что ты давай, ну, не дури, возвращайся, — он ещё немного помолчал, потом докончил тихо и треснуто: — И я не знаю, насколько его хватит. Просто боюсь, Андрей, хотя и вижу, что Миша очень старается. Князев, впрочем, тогда почти и не отреагировал никак (не видел Миша лица его, спиной сидел, но та никак не поменялась, не сместилась механически даже) — всё как обычно. Будто и не слышал. Но Миша — слышал. И в душе какая-то нежность появилась к отцу. Тоже внезапно очень сильно захотелось, чтоб тот ему руку на плечо положил и что-то похожее, но уже в глаза повторил… Но — хорошего понемногу. Тому, наверное, нелегко было и всё это говорить — раньше, помнится, мир чётко делился на нормальных и психов у Горшенёва-старшего. А теперь вот, помочь пытается. Как умеет. Это ещё и толику стыда добавило — вспомнил Миха все случаи, когда отец помогал, когда кассеты развозил, хотя, вроде как, фыркал открыто, что, мол, не та музыка, не то занятие, и вообще, не тот сын. И что на концертах батя всегда старается бывать, если те в Питере, и время позволяет… Хоть и морщится, что там один сплошной крик, а не музыка… На Тодда аж в Москву мотался. Вряд ли тот, кому пофиг, стал бы. И вообще… А в нарколожку да психушку легко ли папе было отправить непутевого сына? Причём не раз, не два, бл*дь. Ещё и не зная — переломается ли аль помрёт в попытках. После того, как Андрюху там чуть ли не прописали, после того, как Мишка извёлся весь от невозможности увидеть, беспомощности и чувства вины, невольно нет-нет, да мыслишка и залетала, точно в форточку — а как всё это папа переживал, да не один раз? Ну, ё-моё, явно же переживаешь за близкого, которого в свою прожорливую пасть приняла система эта. Которого сам и сдал, потому что если этого не сделать, то было б ещё хуже… Наверное. Тут тоже не угадаешь — то ли доломаешь, то ли спасёшь — или не так, не сяк. А отец, возможно… Тут мысли Михины всегда колебались… Но теперь выдавали в итоге совсем уж какую-то абсурдную ранее фразу — возможно, любил его отец. По-своему, как умел, но любил. Мишка и сам-то не особо, как выяснилось, показать правильно любовь может. Порой и вовсе, куда-то не туда срываясь, передавливал. Ещё одна похожая черта у них с батей. И странно, но сейчас схожесть с отцом почему-то не казалась чем-то ужасающим, отчего, открещиваясь, бежать надо. Напротив, Миша в какой-то степени был будто бы даже рад этому… Потому что батя ответственность брать умел. И нёс. Значит, и Горшок справится. Его витающие между воспоминаниями и реальностью мысли прервала Мусик, что-то, очевидно, давно уже спрашивающая. — Что? — он немного смутился, опять, блин, отлетел куда-то. Сидит наверняка, как идиот, хорошо, если не с раскрытым ртом, доверху блинчиками нагруженным. — Отдыхать тебе надо больше, Мишенька, — мама горестно вздохнула, — побледнел, осунулся. Взвалил ты на себя много. Да ещё и постоянно к Андрею ездишь, чуть ли не днюешь и ночуешь там. К Оленьке-то дорогу, почитай, уже забыл! — Мам! — получилось это резче, чем хотелось, но и слушать в очередной раз не желал эти претензии. Да, ё-моё, мама ему все уши прожужжала, что он слишком много работает и возится с Княже. И брак свой просрал — да, тут вот в пору упрёков от бати ждать, но тот странным образом молчал насчёт этого всего. Хотя в его жизненных траекториях явно только один путь был — познакомился, в ЗАГС, в роддом за детьми, а там и на кладбище. А может, чего-то и недопонимал, оказывается, в его устоях Миша, кто знает… — Ну, что мам, Миш? — та не хотела успокаиваться. Ни сегодня, ни когда-либо. И пусть делала всё это от большой любви и заботы, но Горшок в такие моменты начинал ощущать, что уже не отец его придушивает своими правилами в этом доме, а Мусик. Дожили, блин. Скажи ему об этом лет двадцать, да хоть год назад — не поверил бы. — У Андрея жена есть, его лечат, — стояла на своем мама. — Тебе тоже надо подумать о себе. О своей семье. К Олюшке вот с Сашенькой почти и не заезжаешь, а они тебе всяко роднее будут. Недосказанная часть — «чем этот твой Князев» — повисла в воздухе, но Мишка её почти что услышал. И медленно начал закипать, точно чайник на газовой плите — свист уже есть, но клубы пара ещё не вырвались наружу… Однако и до точки невозврата — когда Горшок совсем оскотинится и сорвётся, наорав на маму — не дошел. Отец, словно почувствовав, внезапно вступил в разговор: — Хватит, Таня, — негромко, но веско сказал. — Наш сын всё делает правильно: другу помогает. Тот для него сделал бы то же самое. Тут гордиться надо, что Мишка правильным человеком вырос, а не ругать. Что до Ольги, то там и до ситуации с Андреем всё испортилось. Иногда сломанное бывает невозможно починить, — тут, видимо, осознав двоякость высказывания, Юрий уточнил. — Особенно, когда и чинить уже нечего. Этот брак уже чисто юридически остаётся. Бывает, что нужно освободить место под что-то новое, — тяжело припечатал он. Горшочек же слушал и поверить не мог. Отец, в самом деле, удивлял. Правда, то, что тот допускал возможность чего-то нового… Какое ж там… Миха — сбитый лётчик… Или же нет, а? Удивительно на какие мысли наводило всё это несказанно странное происшествие. Может, и правда, а, и папа прав?! Мама замолчала, хоть и смотрела сердито, особенно на последнем утверждении — спорить с отцом она никогда не стремилась, как же, слово мужа — закон. В кои-то веки это сыграло за него. А то б, чего доброго, разошлась, припомнила бы, что Андрей в 11 от него свалил — предателю, мол-де, помогаешь, ненадёжному! И тогда-то Горшочек бы окончательно и вскипел, а потом пожалел бы… Миша и сейчас-то ощущал нефтяным пятном растекшуюся внутри небольшую вину перед ней, кроме неутихающего раздражения: любит, заботится, тоже… как умеет. Добра желает. Только вот у них разные представления об этом самом добре. Да и поводы для беспокойства у неё, к сожалению, были. На второй месяц пребывания Андро дома (без особых, нах, улучшений, ухудшений, впрочем, тоже) Мишка совсем сильно подгрузился — спал плохо, ел хреново — но ел. Как тут забудешь, чем питаться, если и Агата, и Вахтанг, да и все парни в группе, видимо, наученные горьким опытом, регулярно ему напоминали. Да и чуть ли не заставляли, повторяя, что ещё одного дистрофика им не надо. Аргумент, кто всех тянуть будет, работал на отлично. Впрочем, не он один. Миша тоже работать стал втрое больше, вот так, да. Сначала уступил просьбам, вроде как, убежденный наличием доступа к счетам, заначкой и доп. доходами от букмекеров, но когда Княже дома без изменений два месяца просуществовал… Не выдержал. Ему отвлечение нужно было. Прогалины свободного времени сводили с ума. По-настоящему. Потому, если раньше его загоняться заставляло бездействие и незнание, что и как, то вот спустя два месяца накопительным эффектом эта его новая действительность начала сводить с ума. Мишка ведь как думал — будет Андрей рядом, всяко легче будет. А вот ни хрена! Оказалось, что видеть Княже вот такого — во много раз тяжелее, чем не видеть. Там-то хоть представить проще, зарыть малодушно голову в песок, а тут… Не зароешь. И очень сложно продолжать верить, особенно, когда перед глазами столь явное доказательство, что чуда может и не произойти. Не все сказки кончаются хэппи эндом. А у них и не сказка уж давно. Так, хождение по мукам, что оборвётся лишь со смертью. Правда, кого — неизвестно. Естественно, что при таком раскладе, со всеми крепнувшими загонами и мыслями, Горшок списывал своё пошатнувшееся здоровье — ну там, голова кружилась временами, или усталость наваливалась так, что аж вздохнуть было сложно — на свою круглосуточную занятость. Это вы думаете, откуда у него теперь проплешины в графике?! Так вот с того случае, недавнего, блин. Надо было ещё тогда сбавить, наверное, обороты, но мысли-то только этого и ждали, чтобы вгрызться с небывалой силой. Нет, занятая голова давала необыкновенную ясность сознания, в отличие от тела. То не вывозило, поскрипывало и пыхтело — точно вот-вот этот поезд остановится на хрен, развалившись на части. Он даже успел пару раз на этот счет с Нигровской поругаться. Та выглядела сильно обеспокоенной и пыталась выпихнуть к врачу. Вообще, она и до возвращения Княже пыталась, но Миша успешно отгрызался. Точнее даже, ему просто было некогда… Да и не любил он врачей — сейчас назначат тысячу анализов и процедур по выкачке денег и отъему времени, которого у него и так нет. Короче, сцепил зубы и прыгал, обещая себе потом отдохнуть. Когда Андро станет лучше, когда вернётся (упрямо игнорируя зыбкость такой вероятности). Короче, не сейчас, когда так страшно даже ненадолго остановиться и подумать. Вот и допрыгался. Совсем уж до дела скверного. Сквернее было только провернуть всё это его предательскому организму у родителей в квартире. А так — те и не знали, Нигровская его, по счастью, не сдала… Как он умудрился и грохнулся в обморок прям на квартире у Агаты. Ещё лучше, на самом деле — на глазах и Агаты, и Андрея. Они тогда только психиатра выпроводили, который, кстати, порекомендовал им — не Андрею, а именно Агате с Михой — психолога: мол, родственникам тоже непросто от заболеваний близкого человека, а поговорить с посторонним бывает полезно и т. д. и т. п. — Иваныч умел убедительным быть. Ну или процент от привёдённых клиентов имел — кто ж знает-то. Теперь они наученные были горьким опытом. Агата визитку взяла, и только дверь захлопнулась — док, поди, парадную-то не покинул… Как прям при Андрее начала уговаривать Мишку пойти к психологу. Ну, ё-моё! У него аж сразу сопоставилась эта ситуация с тем, как всё Женское Андрюхино царство уговаривало Княже обратиться к данному специалисту. А теперь что, получается, Нигровская в нем второго Андро видит?! Главное, ей-то тоже рекомендовали (хотя она и ходит, вроде), а наседают на него! Не, это уже ни в какие ворота. Он не проблема, у Михи вообще всё за*бись, схвачено, короче, поэтому всё внимание должно быть на Андрее сосредоточено. Вот и поругались. Впервые, кажется, за время своего плодотворного сотрудничества. Ну, понятно дело, отчего… Это, как потом сказал Лёха, про ситуацию от Михи (очень ему надо было хоть с кем-то поделиться, а братец «вовремя» позвонил) узнавший, ещё и способ был нервное напряжение снять. — Вы ж с Агатой похожи очень, — прибавил тогда этот мрачный ворон, — вот и пар спускаете одинаково. Мишка бы поспорил да, спустил б пар, ага, опять, но в кои-то веки подсознание шепнуло ему правильную, очевидно, мысль «заткнись». Да и не хотелось спорить. Доспорился уже, ё-моё, до мини-кондрашки, да и с Лёхой ругаться не хотелось… И так частенько на него срывался, получается. А тогда, у Нигровской, они прям переругивались шепотом. Ага. Будто кот и кошка шипели друг на дружку примерно в одной тональности. При Андрее всегда старались дела свои обсуждать потише, словно тому было не по*бать на их разговоры. Как и на вообще чьи-либо. Вот взять сейчас «беседу» с Иванычем. Руки после такого всегда опускались. Тот, наверное, дольше ехал, чем потом измерял рефлексы и реакции их дружочка. То бишь в глаза светил, молоточком стучал да звуком резким под ухо пулял… А что — те, как всегда, в норме. Зато вот попытки хоть слова у него или кивка добиться по-прежнему провальными оставались. В результате док больше с ними общался да корректировал указания Витьку. Таблетки пробовал менять. Что-то делал, но проку от этого было ни на грош… Потому-то каждый раз такой визит, хотя Миха далеко не на все попадал, и хорошо — малодушно думал он, каждый из них в раздрае оставлял. Так что наслоилось одно на другое. Раздражение на то, что все без толку, несмотря на все усилия, на Агату, что упрямо пыталась его сдать врачам, почти как и мужа своего, на мысль, в душе поселившуюся и выходить не желающую, что не так уж и не права. И могут они и вместе с Андро пасть на дно глубокого-глубокого колодца. Не просто помереть, а ум за разум зайдёт, что пострашнее будет. Хотя… И тут снова Мишку колотит, он как наяву мост тот видит, фейерверки, холод собачий… Если б Княже тогда погиб — было б хуже. Лично для Горшка. Потому что даже такой друг — он всё-таки тёплый, живой, мягкий даже, со своими вернувшимися формами… И надежда пока есть. Но вот если б это он, Мишка, в такой ситуации был... Помереть бы предпочёл. От этого нехило так разрывало. Так что шипели-шептали, а в процессе-то этого разговора и почувствовал Мишка очередной приступ дурноты — дышать стало тяжеловато, да и мушки чёрные подозрительно замелькали перед глазами. Да так сильно, что, видимо, вырубило его на мгновение. Во всяком случае, последнее услышанное было испуганное Агаткино, что к нему, судя по приближению звука, кинулась: — Миша! А потом он просто выпал из реальности. Правда, по счастью, обошлось без гипса — ему и руки хватило. С ней тоже проблемы были — сустав плохо заживал, выпадал… Просто очнулся на полу оттого, что Нигровская ему чуть ли не в нос ватку с нашатырем тычет. Сама тоже на грани то ли обморока, то ли слёз. Потому как рука придерживающая — дрожит. Уже после, сильно позднее, узнал, что этот его обморок неожиданный результат принес. Агата рассказала, как убедилась, что он помирать прям тут не планирует! Угу, а скорую-то уже вызвала, те его протащили, блин, до неврологии. Там обследовали. Ладно, хоть удалось её убедить маме с папой не сообщать. А так — Миха быстренько отказы написал, да и свалил, правда, записавшись на пару платных приемов. Потому как ну не время ему разваливаться было. Да и хождения по больничкам — херовое, но отвлечение. К Княже попал только на другой день. А там-то Нигровская ему и поведала то, о чём по телефону, когда о его делах справлялась, умолчала. В общем, поймал его и не дал головой, как следует, шандарахнуться серьёзно… Андрей. Ну, конечно, да — логично в целом… Агатка хоть и баба-огонь, но просто бы не удержала такого медведя, да и не успела бы. Падал Миха быстро, вес к земле тянул немало… Да и вообще к земле тянуло, а ругаться шепотом они и на расстоянии в половину комнаты легко могли, что и делали, собственно. Ну, не тигрица ж та, ё-моё, чтоб перепрыгнуть! А вот Андро, возле которого он и стоял — тот, вообще-то, ещё во время визита Иваныча решил начать свои обычные шатания маятником по комнате, так что в тот момент их траектории удивительно совпали — вместо того, чтоб обогнуть Пизанскую башню ржевского розлива, внезапно сориентировался, отмер, да и успел его подхватить. Как и много-много раз до этого, если вдуматься. Даже с невменоза на секундочку вышел, бл*дь, чтоб обычную свою миссию красиво завершить — словил, на пол аккуратно положил… И дальше по комнате шататься, точно самурай, у которого нет цели, только путь. Не хотелось бы думать, что в никуда. Это был уже второй проблеск, который проигнорировать и объяснить их горячим желанием было никак нельзя. Вот так казавшееся безнадёжным положение вдруг вывернулось, и удача им робко улыбнулась. Если и тут дело верняк — Княже вполне по своей воле действовал — то и те моменты, мелкие вспышки — тоже правда. Что только доказывало, что не всё потеряно, блин! Сначала Алиску поймал, теперь вот его… Что наводило на мысли, а не устроить ли Княже показательное шоу — кисейный Горшок — проверить, так сказать… Хоть и заманчивым казалось, но отказался, потому, что, во-первых, страшно было дико — а вдруг случайность то была, совпадение редкого выныривания и гравитации, бессердечной с*ки, в действии. А во-вторых, было что-то в этом неправильное. Ну, эксплуатировать, играть на чувствах Андро… Хотя, может, это и рефлекс был — его подхватывать, дочь ловить… Мишка, однако, Агате было предложил эксперимент, а та его послала, правда, перед эти задумавшись аж на десять секунд. Но и без всех этих опытов теперь уверен был — Княже точно возвращается иногда в реальность, Мишка прям чувствовал это. С новой силой поверил в эти небольшие включения. И чуть-чуть порадовался даже, что вот такие действия означают, вероятно, что для Княже он всё же близкий и дорогой человек. Это надежду придавало и силы дальше идти. Но тогда, едва очнувшись, лежа ничком где-то на коленках у Агаты, даже не подумал бы, что это его Княже подстраховал — тот, походив-побродив, снова сидел весь в себе, задумчиво что-то чиркая карандашом по бумаге. Поди, опять Шута рисует. Потом казнит его собственноручно — такая вот их новая реальность, выход из которой очень и очень хочется верить зиждется не только через дурку или смерть одного из них. В общем, Агата ему помогла, подставив плечо, кое-как переправиться на диванчик, потому что самого Миху усиленно вело. Хоть он (кто б сомневался) и старался сделать вид для Нигровской, что всё отлично, просто момент слабости. Но было поздно: та уже скорую вызвала — видно, не так уж и мало он в отключке провалялся. Врачам Агата потом сказала, что минуты три точно не реагировал. А это не мгновения уже — это чё-то скверное, что притупляло желание ругаться и спорить. Пусть и шёпотом. Впрочем, ему и без этого что-то так херово было, что послушно пролежал до приезда бригады, лишь только надеясь, что это нашествие Андрюху не испугает. Ну там, скорая, врачи… Те, кстати, достаточно быстро приехали, давление померяли, ЭКГ сняли и, указав на повышенное давление и сделав укол, велели не откладывать визит к кардиологу. Ага, а потом встряла Нигровская и начала пытать, а не могло ли это с башкой быть связано. Помянула про его давнее знакомство с веществами, могла, впрочем, и не упоминать — дорожки неистёртые медики видели. Но тут, как бы, вопросы сами напрашивались… Короче, хоть и рекомендовали мотор проверить, но всё ж таки скатался до невролога — исключать другие причины обморока у мужика 39 лет, со стажем пребывания на игле, а сколько у него там суммарный, блин? Лет 15 потреблял, десять чистым, или не складывается? Ай, да, ё-моё, короче. Свозили, исключили бяку всякую — оттого и позднее только про Андро-то услышал. Впрочем, не совсем исключили, увы. Полным здоровьем и не пахло — проблемки с башкой были. Не фатальные, но и не терпящие наплевательского к себе отношения. Оттого-то и записался прям в больничке, не отходя от кассы, и к кардиологу, и к неврологу, платному теперь. Короче, пора-пора лечиться, ё-моё. Сам это признал. Волшебное заклинание сработало: а кто, если не я?! Только вот этого мало показалось перепугавшейся Нигровской, та хоть слово и сдержала — родителей не потревожила, информацию слила Вахтангу, чтоб капал на мозги… Тот не просто капать начал, а заявил, что либо Горшок закатывается на полное техобслуживание, либо он перестанет ему графики удобные выкраивать… И чисто случайно у них образуется там дырка от бублика на период, пока Горшочек не соблаговолит обследоваться комплексно. Короче, затащили демоны, блин. Там ему везде заглянули, и в жопе поковырялись даже — Горшок, когда выходил от андролога-уролога вообще багровым казался, всё придумывал, как отомстит, не жестоко, правда, но отомстит и Махарадзе, и Агатке с их заботой, бл*дь! Но прок был, выявили-таки ж, что, окромя типичного букета наркомана в завязке и алкоголика в относительной подвязке, есть и ещё одна проблема — кардиомиопатия. К счастью, что называется, вовремя поймали, на ранней стадии. С этим, по словам врачей, можно ещё жить и даже вполне прилично. Так что при должном лечении ещё проскрипит и сердце, и сам Мишка достаточно долго. Мозги же, как заметил невролог, раньше не откажут, но тоже при должном, ё-моё, уходе. Как и другие органы — кажется, эти эскулапы хреновы удивлены были, что при таком стаже он ещё на части не разваливается. Конское здоровье, хоть и подорванное, но отыграть назад большую часть проблем можно было. Конечно, для этого придётся и нагрузки снизить, и от алкоголя-никотина отказаться… Ну, с первым проблем не возникло, Миша и сам-то уже не заливался по самые гланды, он вообще стал бояться к бутылке прикасаться. Хотя иногда в туре и выпивал по чуть-чуть, но один — страшно боялся, что контроль потеряет и понесётся душа в пропасть. Опять. А вот второе, да, много сложнее давалось. Смолил Мишаня с самых младых ногтей и делал это с удовольствием, чувством, толком и расстановкой. Даже просто уменьшить количество выкуренного… Тяжко. Весь пластырями уклеивался — тянуло страшно. Но боролся. Как и с нагрузками. Там тоже страшно было время освободить — либо сопьётся от этого и пойдет уколется, либо с тоски взвоет… Баланс всё никак не находился. Не на месте душа была, да и как ей быть, когда Княже, вроде, рядом, а на самом деле далеко-далеко. Но тут вновь очень умело Агата включилась. Умеет князевская женка на совесть давить, нужные точки находя, ага. Те, которые он и сам постоянно ощущал, а тут ещё и прямое массирование, блин. Далекое от нежного и аккуратного, ё-моё! — Миша, — сказала очень доходчиво и спокойно как-то раз, когда они вообще другим заняты были… Как щас помнил — перебирали старые записи для книги. Горшок как раз взглядом зацепился за знакомое такое письмецо да чуть снова не упал — надо же… Не выкинул! Но дело с припадками пора было заканчивать, да… Агата меж тем продолжала напирать тараном: — Ты понимаешь, что, прогрессируя, это заболевание потенциально тебя убьёт? — Нигровская нахмурилась, не видя должной реакции, и продолжила наседать уже без всяких витиеватостей, рубила нещадно: — Не будешь лечиться — скоро умрёшь! Не от сердца, так что-то ещё откажет. В организме же все связано — не так работает один орган, а сбои повсюду. И что тогда будем делать мы? Все, кто тебя, идиота, любит? А Андрей? Ты же обещал! Что не бросишь! Вот очнётся, а ты в ящик сыграл, что я ему скажу, а, Мишк? Вдруг он от этого обратно и занырнёт, а? Тут её голос совсем уж сталью зазвенел: — Не смей нарушать свои обещания, я же тебе верю, да и Андрей, наверное, тоже. Где-то там глубоко, окопавшись в своём сознании, он тоже верит ещё и тебе, и в тебя. Недаром же, в основном на тебя Князев хоть иногда реагирует! Не смей нас бросать! — тыкнула пальчиком прямо в район лба, точно шпагу выбросила, острием указывая предупреждающе. На такую тираду сложно подобрать какие-то аргументы против. Да их и нет у Миши — она права, не может бросить вот так всё. Значит, лечиться придётся, не филоня. Именно поэтому и сокращает не только сигареты, но и концерты до относительно одобряемой докторами нагрузки. Он должен продержаться. Он слишком нужен сейчас здесь, а главное — слишком хочет быть в этом мире, рядом с — как надеется — нашедшим рано или поздно правильный путь Андреем. Должно же повезти самураю, ё-моё! Но маме всё это объяснить сложно. Кажется, порой, что и невозможно. Она, даже не зная всей правды о состоянии его здоровья, хочет уберечь его любой ценой, любым способом, даже если этот способ неправильный. И Миша понимает, но всё равно в душе считает, что не может иначе. И что мама несколько драматизирует — всё, что надо по здоровью, он уже сделал. И не отказывается и дальше собой заниматься — в конце концов, это отвлекает… От самого колкого. Да, забавный факт — не так страшны иголки оказались, как пустота в выражении лица Андрея. Поэтому Горшок, как обычно, поскорее перевёл разговор на другие темы — спросил про Кирилла, пусть мама похвастается, что там у Лехиного сорванца приключается. Но папе, поймав взгляд, благодарно улыбнулся — такая поддержка ему очень нужна была. А прозвучавшая в голосе отца гордость словно какую-то недостающую частичку в душе на место приклеила. Нужную и важную. А ещё это в лицо расслышанное одобрение в его голосе, позволило наконец некоторые моменты обсудить, важные. Мише, вообще, очень не хотелось тему эту поднимать… Но, учитывая заболевание его тушки, иногда вот подводящей, нужно будет подстраховаться. А то вот, если что, так и будет овощем доживать, слюни пускать. На хрен это надо, бл*дь. А способ избежать самого неприятного всё же был, не всего — соломинку-то не подстелешь, но хотя б как-то подстраховаться от совсем безнадёжного сценария. — Пап, — произнёс неловко, пряча глаза, благоразумно выждав, когда мамы рядом не будет. Можно было, конечно, и не уведомлять, но… Это бесчестным казалось, особенно сейчас, когда, наконец-то, чувствовал, что тот его слушает и слышит. — Я это, бумагу там у нотариуса подписал. В общем, если что — ты решение принимаешь, ну там, надо спасать до последнего или позволить уйти. Типа медицинской доверенности, — скороговоркой выговорил. Он не решался взглянуть в глаза отцу, понимая, что такие вещи слушать тяжко. Особенно постфактум. Вон, как дыхание у отца изменилось, каким натужным стало. Нелегко осознавать, что твой ребёнок юридически подготовился к собственной возможной тяжелой инвалидности или смерти. Тяжело, но разве это не показатель взрослости, что ли? Да и как мог иначе — произошедшее с Андреем многие стороны приоткрыло нелицеприятные в этой жизни, что и так-то не особо приветлива была. Но это было правильно — рассказывать о таких вещах и, может быть, показать, как доверяешь. На минуточку — жизнь и смерть свою — в ладони переложил. — Почему именно я? — после минутной паузы спросил не дрогнувшим голосом папа. Вот она, выдержка, только тоненькую ниточку волнения и боли уловил Миша. И то потому, что хорошо его знал, а так бы и не заметил. — Я уверен, — тут он, наконец-то, нашёл в себе силы взглянуть на своего родного человека, которому сейчас одновременно и больно делает, и другую боль облегчает. Внезапно снизошедшее понимание несколько пилюлю размягчает: не только ребёнку нужно одобрение и доверие родителей. Эта связь работает в обе стороны, даже если все участники процесса делают вид, что это совсем не так. Поэтому уже спокойнее продолжил, радуясь уже и тому, что может применить это слово для трактовки общения с отцом: — Уверен, что ты сделаешь всё правильно, так, как я бы захотел. Потому что остальные могут сделать всё ради себя, даже Мусик будет спасать безнадёжного ради своего ну, не знаю, спокойствия, что ли. Самоуспокоения, блин, а слюни в потолок — мне пускать, живым мертвецом быть. Нет, я всё понимаю… — сглотнул ком. — Мама любит меня, просто ей сил моральных не хватит… А Лёха сделает так, как Мусику захочется, на моё мнение он забьёт — я это знаю, пап. Просто ты единственный, кто сделает всё для меня. Не то, чтобы я собираюсь умирать. Как-то неохота. Это всё на всякий случай, — быстро-быстро прибавляет. — Просто понимаешь, насмотрелся — теперь не по себе. Не хочу так… — и против собственного ожидания утыкается ему носом в предплечье, наклонившись вперёд. И тот не прогоняет, сначала как-то деревенеет, потом расслабляется и другой рукой осторожно по спине поглаживает, бережно к себе прижимая. И Миша ведь не лукавит: действительно, если что — все будут охать и ахать, ни у кого не найдётся сил обрубить уже мёртвое. Кроме отца. Он сможет переступить через себя и принять непростое решение ради собственного сына. Как уже делал, и не раз. Это мнение, несмотря на все протесты, подсознательно с ним было всегда, а сейчас пробилось на поверхность и только укреплялось, находя всё новые и новые подтверждения словами и действиями папы, который, хоть и молчал, но продолжал обнимать неловко, точно не знал, как это правильно делается, но обнимал же. Миша тоже пока не знал, как сказать папе о том, что он его любит. Несмотря на изменившуюся динамику их взаимоотношений, так открыто выразить чувства он ещё боялся, хотя и очень хотел, чтобы отец это знал. Правда, может, тот и знал… Потому что вздыхал ему в макушку как-то очень уж понимающе. Да, скорее всего, тоже где-то очень глубоко в душе догадывался. Но этого мало. Тот большего заслуживает. Они заслуживают. Может быть, Горшочек сегодня дал ему понять, через вот такие непростые разговоры, что чувствует. А там, глядишь, когда-нибудь легко и просто вырвется это заветное слово. Близким — он снова подумал об Андрее, который так и не узнал — надо говорить такие вещи. Ну, про любовь. Кто знает, насколько всё изменится уже завтра. Поэтому сегодня, будучи не в силах сказать словесно, он прижимается покрепче, млея от этой незатейливой, казалось бы, ласки. Неудивительно, что от родителей уезжает поздно — как раз настолько, чтобы, вернувшись домой, без сил рухнуть лицом в подушку и почти отрубиться… Робко надеясь, что сегодня ему вновь приснится один из тех удивительных и мучительных порой (но всё равно ожидаемых и приятных) снов, в которых он мог взаимодействовать с настоящим, как казалось, Андреем… Правда, тот прятался в обликах, чудных подчас, и в обстоятельствах меняющихся, но… Это всё равно был он — Горшенёв это чуял. Как собака. В конце концов даже Агата, когда он делился с ней этим, личным, но надежду, что ли, дающим, а она им обоим, вообще-то, ой как нужна… Короче, она, говорила, что видения эти очень необычны, проявляла искреннюю заинтересованность и не сдавала с потрохами Иванычу. Это уже многое значило, наверное. Алёна же прямо утверждала, что духовная связь позволяет Мишке искать Андро и на ином уровне. Тонком, ё-моё. Главное, чтоб тот не порвался и не оборвался в тартарары какие, понимаешь ли. Косвенно это подтверждал и сам Князев — в его не шутовских, не уничтожаемых рисунках, порой, проскакивали слишком уж похожие по сюжету на происходящее в сновидениях Горшка. Так что на простое совпадение это не тянуло никак. Ну, один раз ещё можно было бы объяснить, но когда такое повторяется и повторяется… Миша очень надеется, что однажды спросит у самого Княже, и тот ответит ему, не видал ли он чего подобного, пока шатался где-то там, в своём подсознании. Или ещё где-то. В последнее время Горшок не столь рьяно отрицал это самое «где-то». Больно много странностей, необъяснимых вообще никак. Ведь вспомнить-то было что…

***

Первый сон Мишка, наверное, принял бы за извращенные игры подсознания, если бы не полученное потом через рисуночек подтверждение, что нет, не бывает такой травы да на двоих… Тем более не курили ничего. Ни Горшок, который отчаянно пытался бросить, весь улепленный пластырями, ни Андро, которому бросить пришлось без всякого на то спросу ещё в дурке. Впрочем, он и так-то почти не курил — ЗОЖник хренов… Уж лучше б курил и пил, бл*дь. Но поверить в реальность того сна было особенно нелегко, потому как первое, что понял, открыв глаза и развесив уши (не ослышались, агау!) — его видение и восприятие мира сильно изменилось. Мягко скажем, потому что и ход мыслей тоже перетёк, плавно перекручиваясь, в какие-то новые, доселе неведомые русла, подстраиваясь под их магистрали. Но это было и правильно, и неправильно одновременно. Мишка (мозг как-то слабо рыкнул на это имя, но до конца не признал) чувствовал себя так, словно всегда смотрел на мир как бы снизу вверх, да ещё и цвета все были хоть и яркие достаточно, но почему-то сплошь только синий, голубой, серый и желтый. А ещё он, по-видимому, хорошо ориентировался ночью. Куриная слепота — это не про него, ещё бы, ведь Миха не какая-то там дратая пташка, а… Кто он, собственно?! Вопрос загнал в тупик, но тут же и выветрился. Они, мысли эти, особо надолго в головушке не задерживались, сменялись быстро-быстро. Их было много-много, прямо как запахов, звуков… Причем отчего-то уверен был, что раньше большая часть из них была ему недоступна, сокрыта за гранями восприятия, а сейчас обрушивалась, выметая постепенно что-то очень важное, какое-то осознание… Но при этом и с ума сойти не давало, он привыкал — окружающее теперь казалось единственно естественным и правильным. Слышно, как идут стрелки часов, как мерно гудит холодильник, а также на улице проезжает — он отчего-то был уверен — почтовая машина, это всё так и должно быть. Отчего вообще какие-то сомнения последними всполохами ложатся? Ну да, хорошо видит в темноте, что тут такого?! Потому что в комнате, где Миха проснулся, стоял полумрак, но он чётко различал предметы, казавшиеся ему голубовато-серыми. Когда же взгляд опустился на лапы — массивные и сильные, а ещё ловкие, переминающиеся на мягком кресле — чувство инаковости окончательно покинуло его. Стало легко-легко. Кто он? Что за глупый вопрос, ё-моё?! Конечно, красивый, умный и просто хороший мальчик, пёс, а не какая-то там кошь, понимаешь ли! Плотно зашторенные окна не пропускали свет, но он практически наверняка знал, что уже рассвело. И инстинкты кричали, что надо бы добраться туда, к матушке-природе. Пёс вскочил на лапы и потянулся… Затем почти бесшумно соскочил со своего (это он знал так же точно, как то, что та вазочка с водой — его! И, кажется, в памяти даже проскальзывало обрывком, что с момента его появления другой миски не нашлось, а потом уже пёсель отказывался отдавать то, что было отдано ЕМУ и вообще, красивое, ё-моё!) кресла и отправился будить своего человека. К слову, тут тоже сомнений никаких. Его — и точка, ё-моё. Причём, если пережить отсутствие своей мисочки (из другой поест-попьёт, ё-моё!), он мог, то вот за человека своего перегрызть готов был. Почти ведь ощущал, что разлука с ним — это такой яд, что и лапы протягиваются, и хвост опускается. Благо тот никуда не делся, вон совсем невдалеке сладко похрапывал, не желая признавать, что за окном почтальоны с коммунальщиками давно проснулись, как и офисные планктончики, и птички тоже, букашечки всякие, как и первые самокатчики… Ткнул носом в щёку — мол, пора гулять. Человек будиться не хотел. Сначала просто натянул одеяло по самые уши, но это не помогло, пёс содрал то зубами, а потом и ухо слюнявить начал… А затем и всё остальное. Хозяин вяло отмахивался и старался спрятаться от настырного шершавого языка, норовящего облизать всё лицо и шею, под возвращенным одеялом. — Ну, Горш! — сонно бурчал он, перекатываясь мордой в подушку, — место! Ещё рано, дай поспать! Пёс на секунду замер, примеряясь к имени… Звучало вполне по-родному… Го-о-орш… Перекатил на языке! А хорошо, ё-моё, и окрыленный тем, что он самый лучший пёс с прекрасным зычным именем и замечательным, пусть и немного корчащим из себя вредную Сосиску человеком, мягко потянул того за торчащие во все стороны волосы на затылке… Хозяин совсем уж гулко забурчал и завернулся в свои тряпки на манер мумии. Но одеяло, подцепленное хорошими такими клыками — а удобно же, можно спокойно своего будить, а врагов пугать, челюстью щёлкая — вообще, отчего-то думается, что полный комплект острых зубов — это прям славно — летит на пол, вынуждая человека всё-таки сначала открыть глаза, хотя тот и пробовал бурчать что-то вроде поднимите ему веки (как! У Горшика — лапки, ё-моё!), потом и вовсе принять сидячее положение. Теперь Андрей — Горш уверен, что его человека именно так и зовут — смотрит на него сперва укоризненным, а потом весёлым взглядом, и улыбается, негромко проговаривая: — Ты же не отстанешь, проказник мой усатый, — протягивает ладонь и легонько треплет по морде, задевая эти самые усы. Надо же! Не припоминал он что-то тех особо… Зато сейчас понимал, что те словно помогают лучше в пространстве ориентироваться, хм. — Ладно, встаю-встаю, сейчас гулять пойдём. Волшебное слово «гулять», от него настроение и, кажется, не только оно приподнимается. От того, что человек его окончательно проснулся, да ещё и выглядит довольным, и Горша явно любит, собачий хвост сам собой начинает неистово бить по полу, выбивая всю пыль и заставляя Андро (что-то подсказывает, что это ещё одна кличка) смешно чихать. Ну, извини, ё-моё, был бы человеком — заулыбался, а так — хвост всё скажет за него, и прибираться лучше надо, понимаешь ли! Тот быстро одевается, пёс не знает, как другие двуногие, но вот его хозяин никогда не копается, влез в эту обёртку, в ванной лицо прополоснул, да и готов уже, ё-моё. Можно было и побыстрее, да только Горш не изверг же, это у него шерсть и из пасти всегда нормально пахнет! А у человека свои заморочки, да и холодно… Голым-то! Поэтому какое-то время, поскуливая от нетерпения, вьётся у двери входной… Наконец, замок щёлкает и двое, человек и пёс, врываются в питерское утро. На улице, несмотря на солнце и ясное небо, прохладно. В собачьей-то шкуре весьма комфортно, а вот человек его поёживается. Не проснулся ещё, видать, сонный тетеря! Посему Горш, сделав свои необходимые инстинктивные дела, весело запрыгал вокруг сонно пиликающего глазками Андрея, пихая его носом в бок. Тот правильно понимает и, вытащив мячик (Мячик, мя-я-ячик, ура! Вкуффная резина и море веселья! Хоть не было и дня, чтоб человек его забыл, но пёс всегда радовался, как в первый!), швыряет его далеко в глубь парка. С радостным лаем он несётся за снарядом, чтоб доказать, какой он ловкий и умный, и вообще, замеча-а-ательный! На самом деле, кроме способа покрасоваться и удовольствия, полученного от игры со своим двуногим, Миша ещё и вторую миссию выполняет — заставляет Андрея тоже размяться и согреться, то отнимая мяч, то в шутку борясь с ним, напрыгивая и аккуратно покусывая за жирок. Вы не подумайте, он не злой и страшный серый волк, чтоб бочок-то выцеплять! Горш всегда знает, как можно и растормошить своего хозяина, и не причинить ему вреда. Ну, разве что, иногда на одежде остаются микродырочки. Но это, во-первых, оно само, во-вторых, необходимый ущерб, ё-моё, Андрей об этом знает — выходит же на прогулку в старой куртке! И вообще — пёс на страже здоровья своего человека. Тому, между прочим, регулярно на работе нормативы сдавать приходится. И — в отличие от некоторых стонущих сослуживцев благодаря Горшку и его тренировкам — у Андро проблем нет. Поэтому, вдоволь размяв мышцы, отправляются на традиционную утреннюю пробежку — человек и его пёс. Путь их лежит по живописным местам — по берегу громадной водной глади — Купчинские карьеры. Андрей любит тут бегать — его вода вообще успокаивает и заряжает, как смекнул давно уже понятливый собакен. Впрочем, хоть и природа тут красива, и живности — тех же чаек вездесущих с воронами — много, но Мише некогда смотреть: он держится рядом со своим человеком, хотя мог бы легко обогнать, но его безопасность превыше всего. Мало ли какие кошки дорогу перейдут, ё-моё! А с Горшем все — и черные, и серые и бурмалиновые — с уважением обходят стороной. Однако он всё равно получает удовольствие — от бега, от единения с человеком (но какое-то корябающее слегка в районе уха чувство неправильности немного портит всю малину, будто бы давненько они так не бежали, чуть ли не в одной упряжке… хотя Миха на свободном выгуле без всяких там упряжей и намордников изуверских содержится — тем, кто пробовал права качать, Андрей какую-то ксиву под нос совал и отвечал, что собака — служебная, и умнее многих), от запаха мокрой травы и пения птиц. Так бы и бежал, да, вечность. В беге предельно всё просто. Нет цели, один путь. И этот путь прекрасен. Хочется, чтоб бесконечным оказался, но, увы. Они оба несколько устают, точнее, выдыхается человек, вон как натужно дышит, а Горш слегка язык свесил… Жарко стало от упражнений-то! А ещё какая-то мысль бешеной птицей бьётся на грани сознания, наверное, важная, но сейчас он не может и, главное, не хочет на ней сосредоточиться. Хорошо… Уже на обратном пути, подбегая к парадной, встречают, как обычно, очень милую собачулю — золотистую блондиночку, ретривера Адель. При отзвуке этой клички внутри что-то ржёт, но тут же мысль эту перекрывает рой других. Так что, пост сдал — пост принял, прекрасная Адель милым шерстяным облачком выплывает на прогулку. С хозяином, естественно. У Горша с ней давно уже отношения не просто дружеские, а — к сожалению, лишь платонически — влюбленные. Но, что поделаешь — служба. Своим людям. Так-то, хозяин для Адельки тоже на первом месте, да и сама она не просто любимый хвостатый питомец, а настоящий помощник: её хозяин — слабовидящий, или как там у людей это называется. Короче, со зрением плоховато, вот и помогает ему Дама Сердца Горша. И он понимает — потому что, как бы ни был преисполнен романтических чувств к этой прекрасной леди с голубыми глазами — редкость, кстати, среди представителей её породы, но тем ещё привлекательнее казалась — главным тоже остаётся Андрей, совместных дел с которым полно. Важных, нужных. Миха вообще крайне горд, что занимается таким вот. Однако понюхаться и немного поиграть вместе, пока их хозяева дружелюбно болтают, прекрасно зная, что животным тоже нужно общение, ничего не мешает. В конце концов ещё есть время. Но сегодня — рабочий день, Горшик знает это точно, потому что иначе бы хозяин так просто не сдался утром в борьбе за сон… Поэтому, едва заслышав сейчас, как тот коротким свистом подзывает к себе, Миша со всех лап несётся к своему человеку. Андрей, довольный таким хорошим мальчиком, треплет его между ушей — уф, приятно-то как: — Ну, всё, Горш, прощайся с подружкой, нас ждёт завтрак и работа! М-м-м, завтрак — это звучит сейчас крайне необходимо. Вот и желудок уже сигналы подаёт. Тявкнув на прощание Адель, он тут же переключается на мысль: еда, еда-а-а, о да! До квартиры они с Андреем несутся наперегонки по лестнице — его хозяин, переведший дух после пробежки, всяких там лифтов не признает. В здоровом теле — здоровый дух! Разумеется, выигрывает Миха, но ключ-то у двуногого, так что ничья. В квартире Андрей первым делом насыпает миску корма («Сегодня с ягнёнком, Горш! Чтоб, я так питался, почему нет готового корма для энергичных мужиков, а?!») и наливает свежей чистой воды. Пф-ф, что там какая-то небольшая мисочка (ну, ладно, средних размеров — это ваза с водой у него королевская, а вот мисочка смешная, с рожицей кого-то зелёного и большого) для разгоряченного прогулкой пса! Естественно, что к тому времени, когда Андрюха уже свою яичницу с беконом начинает поглощать, а её сперва приготовить надо — свои слабости есть у всех — Горш уже проглотил свою порцию и, выразительно облизываясь, сидел рядом со столом. Андрей, как обычно, по первости старательно игнорирует жалобные собачьи глаза. Однако, когда наглая морда ложится на столешницу и тяжко вздыхает, глазами стреляя грустными, то ожидаемо не может оставаться равнодушным — вообще, добрый он у него: — Фу, Горш! — сейчас всё-таки прорывает и недовольно замечает, — от тебя уже слюней куча. Миша обиженно отходит — он-то ожидал поживиться свининкой — и делано равнодушно ложится на кухонную подстилку в углу (у него во всей квартире и даже в кабинете есть своё место), продолжая горестно вздыхать, глаза закатывая… Особое умение этого фокусника, кстати, с хвостом! — Ты уже поел! — зачем-то оправдывается Андрей, отводя взгляд. — И это тебе вредно. Горш не согласен в корне с такой постановкой вопроса. Этому, значит, кабанчику не вредно, а ему — да, брешет и не краснеет, товарищ милиционер, ё-моё! Но всё, что он может — лежать и коситься, жалобными глазами провожая каждый исчезающий кусочек вожделенной пищи. Ягнёнок — молотый, и не разберёшь, а тут бекон, вполне живой, ё-моё! А метод-то весьма рабочий, ибо Андрей почти давится этой самой едой — не получается у того игнорировать. — Вымогатель, — беззлобно выдыхает он, приподняв выразительно бровь, и, подозвав Горша к себе, всё ж делится с ним бекончиком. В общем-то, Миша — парень умный, распорядок выучен на отлично, поэтому, проглотив вкусняху, спокойно ждёт у двери, пока Андрей соберётся на работу. Что поделать — человеки отчего-то мохнатость не особо жалуют. Вот и вертится перед зеркалом смешно, сбривая щетину. А потом гладит одёжку, будто кому-то эти складочки мешают… Тут подсознание фыркает и подмечает, что стрелочки хозяин его безбожно не проглаживает — и вообще, балбес ещё тот. Вообще, это их стандартное утро, ничего необычного. И опять пробежка — теперь уже короткая, вниз по лестнице, до машины. Горш радостно встаёт лапами на заднюю дверь, ждёт, пока Андрей откроет. Тот вразвалочку последние пару шагов преодолевает — красуется, ё-моё, а перед кем? Перед бабульками у подъезда? Или просто дыхание выравнивает перед тем, как за руль прыгнуть?! Впрочем, это его дело — немного потерпеть — хвост не отвалится. А в стекле отражается… не совсем то, что хотел Горш увидеть — а, впрочем, что хотел там увидеть и сам не понимает. Просто какое-то опять странное ощущение, что он должен выглядеть как-то по-другому. А так — отражается красивый и мощный пёс, чёрного окраса без всяких там светлых пятнышек и рыжих подпалин, с тёмными умными глазами. Единственное, что несколько отличается — это кустистые брови, они у него слегка посеребрённые, словно седые. Такие у людей уже медлительных и морщинистых, как шарпеи, бывают. Хотя они у него, сколько себя помнил, может, и с рождения. Миша точно знает, что он породистый, без всяких там примесей. Немец, чёрный. Чёрная немецкая овчарка, если быть точным. И хоть овец он видел только по ящику, но ему постоянно есть кого пасти — хозяина, ё-моё! Ну или это он его — Горшик, порой, терялся, но было приятно думать об этом… Ну вот, что б тот без него делал, а? Ведь Мишка такой особенный и достаточно редкий для этих мест. Может, поэтому, а может, за счет природной харизмы, ума и красоты все на него заглядываются, бошки сворачивают, глядя вслед человеку и псу. Вот так-то. Заодно и Андрюхе изрядный плюсик — девушки таких любят: красивых парней с классными собаками. Да и по службе он ему помощник неоценимый, раскрываемость, думаете, на ком держится, м-м? Кому всё плюхи в отделе должны принадлежать? Ну ладно, не все, но большая часть… Сладеньких таких, м-м. Была у породистого пса одна маленькая слабость — нельзя им особо сладкое, а вот он любил. И ежели хозяин ЗОЖника включал, то иные пути находил найти, добыть и умять! Так что — при всех колоссальных физических нагрузках — у пёселя образовалось небольшое, но брюшко. — Хорош любоваться, Горш, — смеется хозяин, верно истолковав эти взгляды на отражение. — Поехали уже, а то опоздаем. На самом деле, ехать им совсем недалеко. Но машина нужна всегда — поедут на вызов, что им, в служебной, что ли, тесниться. Горшику простор нужен, воздух, возможность лапы размять, а не протянуть Андрюхе на колени, скукожившись в шерстистый комок. Угу, чтоб потом тот отплевывался и шерсть с себя с матюгами снимал — не надо этого. Такая превосходная шёрстка нужна самому, чего разбрасываться?! Да и быстрее так подчас. И вообще, пёс машину любит. Можно высунуть голову в форточку, язык развесить и кайфовать, чувствуя, как ветер треплет шерсть… Свобода какая-то ощущалась, что ли. Неизвестно откуда, но очень уж ему это слово и ощущение нравились. Форточку, к слову, он сам научился открывать — на середину — хозяин ругался за полную и за чересчур сильное высовывание. Не со зла, просто Горш знал, что есть те, кто дистанцию не соблюдают — водятлы, так матерился его человек. Правда, не понимал пёс, что у тех общего с птицами, ну да ладно… ё-моё, наверное, виднее. Короче, раз ему, чуть морду не снесло, еле отпрянул. Испугался сам, испугал Андро — тот аж чуть машину в занос не пустил. Теперь осторожнее был, хотя, порой, его и заносило. Глаз у хозяина дёргался, но угрозу заблокировать подъёмник не выполнял — знал, как тот это дело любит. Вот и сейчас пёс не наглел. Словив на светофоре пару восхищенных лиц из соседних форточек и поприветствовав их зычным коротким гавком, он убрался в глубь машины. Благополучно подъехав к родному отделу полиции, Миша с Андреем отправляются на своё рабочее место — дел сегодня много, как раз в разработке несколько краж. Впрочем, там уже Горш сделал всё, что мог со своим чутким носиком. Так что если не будет новых зацепок или новых вызовов (что бывало крайне редко, что ни день, то канитель, но им служба нравилась), то сегодня основной работничек — Андро. А в кабинете — вот сюрприз — их уже ждёт красивая тёмноволосая девушка в сером строгом брючном костюме. Миша хорошо знает брюнеточку, у неё почти всегда можно разжиться чем-то вкусненьким (сама тоненькая — вряд ли берёт всё это для себя, но вот вопрос, кто ей так запал… Он, великолепный барбос, или его двуногий, тоже мужик хоть куда, м-м?!), поэтому бежит скоренько к ней ластиться. — Доброе утро, хороший мальчик, — если что, это она не его хозяину бросила, ё-моё! А вообще, отличная девчонка в коллегах у Андро, всегда знает, где почесать, чем угостить, вот и сейчас, погладив и потрепав по шее, протягивает ему кусочек булочки. И только потом здоровается уже с Андреем: — И тебе утро, Князев, — хочет казаться серьёзной и деловой колбасой, но ведь Миша же чувствует, как волнуется при виде его Сосичного (это Горшик любя, ё-моё — сосиски, они ж вкусные, хоть и мяса в них на одного кота не хватит!). Глупые, глупые люди… — Агата, доброе, — кивает его идиот-хозяин, от которого чётко идут волны восхищения и смущения. Нет, точно глупые люди — давно бы уже друг другу рассказали бы о своих чувствах, да и перестали бы вокруг да около ходить. Занялись бы чем приятным, во внерабочее время разумеется. А то вон, смущаются, никак нормально снюхаться не могут — всё о служебном талдычат. Не, ему-то неплохо, пока не потеряла дамочка этот интерес, Горшика всегда будут ждать свежие и вкусные булки! Но за человека своего немного обидно. Нет, он, конечно, счастливый — у него такой пёс есть, но… Вот страдает же по ней — видно это… Эх, люди — дурачки! То ли дело они с Аделькой… Если б не служба… А так-то, давненько объяснились уже! Ну, правда, неужели не видит Андрюха, что вокруг него прям вьётся Агата? Даже раньше всех на работу приходит, чтоб подловить их одних. Конечно, всё это официально, чтоб дела обсудить и после сверхурочно не засиживаться, но… В булочную для этого по дороге заходить не обязательно, ё-моё! А кабинет тем временем наполняется людьми, недолго парочка-недогонялочка одна пробыла — влетает, по-другому не скажешь, блондинчик Альберт (хороший парень, всегда жмет Горшу мужественную лапу и угощает бутербродами с колбасой — ну, как тут быть горой костей, м-м, когда все тебя так любят и ценят? Нет, Мишка упитанный, но в меру!), медленно появляется, будто по волшебству, из ниоткуда меланхоличный Лёша. Горшу он тоже нравится (славный малый, тихий и ответственный), а вот батя его — не слишком. Тот, правда, сам виноват — вечно фыркает на собаку (или, — как поначалу этот кадр его задевал — мешок с блохами, пока Андрей не утерпел и справочку ему с ветеринарки на стол не положил, ну или просто — раскрываемость при Михе повысилась — вот и обзываться прекратил! А то придумал, блин. Андро его шампунькой моёт, вычесывает… Да Горш почище иных работничков будет!), в здании, мол, пёс должен быть на строгом поводке и в наморднике. Вот у Миши и ощущение, что сына своего он так же воспитывал — в наморднике и на строгом поводке. Хороший он, исполнительный, умный, но чувствует пёс всеми своими инстинктами, что не так уж и хотелось ему в полицию-то. Но против батьки не попрешь, вот и служит Горшенёв-младший. Не особо тужит, но, порой, по-особенному вздыхает, когда кто-то что-то про музыку говорить начинает. С тоской так зыркает и меланхолично усвистывает в даль, что-то там себе под нос подпевая тихонько. Вообще, Горшенёв-старший и собаку-то у себя в подчинении терпит только потому, что Горш — ценный оперативный сотрудник и давно уже доказал свою исключительную пользу для отдела. Хотя это не совсем правда. Ну, что сотрудник он. Потому что служебные собаки — государственная собственность, и живут в служебных же вольерах, а он — Андрюхин, личный, уволится — с ним потопает, так что тут бояться не надо было. В детстве Миха насмотрелся этой казармы, точнее, псарни казённой. Хватило. Так что добровольный сотрудник, во! В комплекте с хозяином идёт, ё-моё. У них одна служба на двоих, так-то. Кстати, о родителе Лёшкином… — Летучки сегодня не будет, — Лёшка, привычно погладив Горша по носу, достал из своего стола пачку собачьих печенек — он правильный и считает, что человеческая пища собаке не подходит. Сам пёс на это фыркает и никогда не отказывается, хоть от собачьего, хоть от человечьего, главное — не кошачий корм! Его тут в шутку зовут — чёрная дыра. Потому что окраса такого, притягательного, зараза, а ещё метёт всё, как не в себя — исчезают все подношения — только и видели, ё-моё! — В управление с самого утра вызвали. — У-у-у, — протянул Альберт, который, как и все, было обрадовался, но продолжение заставило посмурнеть, — всё, вернётся и будет нам мозги полоскать. Сначала ему, потом он нам, а нам на кого негатив сливать, а?! На жульё?! Так стуканут! — А кому-то не помешает и прополоскать, — подначивающе донеслось от двери. Там нарисовался ещё один блондинчик. Чуть не опоздал, но этот герой-любовник такой и есть. Вечно от него несёт за версту духами. Женскими, всегда разными, ё-моё! Звали этого блондинчатого Дон Жуана Александр, хотя все его Шуркой кличут. Да уж, понимаешь ли, любят эти люди уменьшительно-ласкательные имена давать всем. Даже его самого как только не называют — и Горшунечка, и Горшичек, даже Гаврик (от слова гав, видать!), и Горшок, блин, иногда доносится от этого самого Шурика. Тот, кстати, сам-то тот ещё разгильдяй, как в отдел попал — вообще непонятно. Тайна, покрытая мраком, ну или просто самочек у человеков форма привлекает… Хотя у них тут форму редко носят — обычно в штатском по улицам рыщут. Но парадка есть, да. Не поймешь, короче, этого Балунова. Каким-то левым ветром занесло, да и зацепило. Дело своё, впрочем, ненатуральный блондин (о чём ему не устает напоминать шеф — мужики не красятся, ревёт, и Альберт, который тоже блонди, но натуральный! Разницу, признаться, Горш не особо видел, только от волос Шуркиных, когда тот обновлял краску, денёк несёт чем-то резким) знает, что не мешает полковнику Горшенёву устраивать ему разносы почти ежедневно. Вот уж кому-кому, а Балунову со всеми этими вводными больше подходит кличка Горшок! Такой же косячный, блин, и под него маскирующийся, когда начальник этой Конторы слюной брызжет. А то обидно немного. Но он хотя б веселый, да и за постоянными пикировками между Шуркой и Альбертом интересно наблюдать. Те прям как два кобеля перед сучками (кто только вместо оных интересно узнать, не так много у них в отделе девчонок! Вот Агатка, а ещё две были — Машка и Ирка — и всё!) — вечно выставляются, негласно выясняют, кто лучше и красивее. Ага, прям выставочные кобели, ё-моё! Чистопородные чихуахуа… Ладно-ладно, пекинесы! Хотя — Горш задумался, хмыкая невольно — наверное, они не на собак, а на котов больше похожи. Такие большие пушистые белоснежные котики. Только Шурик — громадный такой мейнкун (Горш пару раз таких видел — зверюги, такие могут и собаку уделать — не его, правда, но какого-нибудь терьера — чё нет-то?!), с вечным выражением на морде: все кошки в округе мои, вся еда — для меня. С таким положением был не согласен Мишка, потому что и симпатии, и вкусняхи все — понятно чьи, ну а остальные могли с барского стола приобщиться, но король четвероногих здесь — Горш! Хотя ладно, те всё-таки, хоть и олухи, но на двух ногах передвигаются и территорию не метят… Пока во всяком случае не выпили чего, а то, помним-знаем, как гуляния в отделе проходят. Бурно! Ну ладно, Балу представил, а вот Альбертик — тот кот домашний усатый, обыкновенный, что тоже не делает его маленьким, конечно. Да и своя харизма — возьмите на ручки, я милый и мягкий котик нежного окраса и бандитских наклонностей по части арбузов (был там один случай в августе — они дружно поразились, насколько маньячным может казаться их выходец с Астрахани, когда дело заходит об этой странной Ягоде) — работает не хуже, чем у Балунова. — Так вот, Альбертино, — протягивает Шурка. Видимо, жаждя отвлечься от осознания, что шеф скоро будет пить их кровь, а конкретно его, ещё и причмокивая. — Как там дело с той кражей на Звёздной? Может, помочь? — Справлюсь, — усмехнулся Альберт и, видя подначку и не оставаясь в долгу, посоветовал, — ты бы за своими делами лучше б так следил, а то гляди, как бы тебе усиленно помогать не пришлось. Миша переводил взгляд с одного на другого. Был бы человеком — ей-богу, фейспалм бы сделал. Вот же хвосты распушили, кошаки. — Гав, — оглушительно рявкнул вместо того. Пусть не забывают, кто тут главный кобель. И красавчик. Кошаки ершистые — не живётся им мирно, блин, дай выяснить, у кого шерсть мягче и белее. Пушистые засранцы — а ведь это из-за них к ним особенно часто дамы таскаются. Не только потому, что беда какая, но и раз, увидав кошаков, приходят уже с предлогами, которые потом участковому переадресовывают — хотя те, надо сказать, хитрые. После пары перебросок стали сдавать соседей, которых в чём-то нехорошем подозревают. В основном, конечно, кто-то из этих двоих… Чаще Балу, конечно, уваживал даму (у него интересно, нет ли, приплода, о котором тот ни сном ни духом, а, ё-моё?!), но были и реальные наводки. Этим потом премию выписывали. Ну да — куда им всё равно до Горша… Ну и Андро — они ж в одной связке. А вообще, сейчас зря Миха не сдержался — оказывается, невольно своим звуковым вмешательством прервал занимательную беседу Андрея с Агатой. Те словно вернулись в реальность и вспомнили, что они, вообще-то, на работе и вокруг люди-люди… Хотя на вид — сплошь кошаки да вороны — вон Лёха ни слова не проронил, в бумажки, словно в цацки какие, зарывшись. Хотя те, вроде, по части сорок — да ну, короче, пернатых. А вот Миша-то хозяину малинку попортил, м-да… Агата с сожалением подхватила со стола папку с делом и отправилась в собственный кабинет. Это они рыщут по улицам, а она, вроде как, только тут обретается. Хотя — и это Горш знает точно, запах спортзала и после душа оседал порой на ней — боксом увлекается и в бой иногда рвётся. Андрюха же тоже, проводив её тоскливым взглядом, закопался в бумагах. Чё вообще люди в этих листиках находят, а? Вот умел б Горш читать… А так, увы… Не желая думать о собственном обнажившемся несовершенстве — откуда вообще мысль взялась, что чтение — это интересно, ё-моё?! Короче, снова переключился на этих двоих. Эх, дураки, чего тянут. Вечные их человеческие глупости и условности. Нет бы подойти, понюхать получше, да и… Ладно. В целом, рабочий день тянется невыразительно. Вызовов нет, парни все закопались в бумажки — кто-то яростно шурша оными, а кто-то тихонько, сквозь зубы, матерясь. Мише скучно. Он лежит на своей лежанке и думает почему-то о том, что если бы был человеком — как бы они с Андро сработались? Это сейчас у них идеальная связка, понимают с полуслова. А вот были б людьми — удержались бы? Или их бы тоже всякие конфликты и недоговоренности одолели бы? Пикировались б, как эти Альберт и Шурка, выясняя, кто тут самый самцовый самец, м-м? Да ну, глупости… Чё выяснять-то? Был бы Миха двуногим, точно б Андрея своего заткнул? Странно, но мысль это крайне болезненно ударяет, заставляя жалобно подвизгнуть. На него аж все вылупились, а хозяин, вот же… Ещё больше что-то внутри распаляя, поднырнул под стол, за ушком нежно почесал и спросил: — Сон плохой, Горш? Это ничего… Главное — не реальность… Хороший, — и перед тем, как вернуться к прерванному бумагомарательству, ещё раз провёл ладонью, но от уха ко всей макушке, заставляя урчать уже довольно. «Что ж, Андро, ты тоже у меня хороший»… — думает лениво Мишка, снова смежая веки. Только провалиться в сон не даёт всё та же мысль. Вот был бы он человеком, как бы с Андреем разруливали, а? Не вышло б обойтись трепанием по ушку — у этих двуногих это не принято как-то. Как есть дураки, ё-моё. Такой прекрасный способ — любовь показать, утешить, настроение приподнять. Хм, люди всё-таки странные… Вроде бы, и говорить умеют, а договориться — не всегда. Мысли об этом снова неприятно царапают сознание, Горш пытается их вытряхнуть из головы. Хозяин смотрит так, словно подумывает устроить внеочередную помывку и проческу на предмет блох… Благо Миха это дело вскоре прекращает — в смысле загоняться и башкой вертеть… Собаке это сделать легче — тем более, что и, наконец-то, происходит долгожданное оживление. Их срочно вызывают на разбой. Нет, это плохо, конечно, ждать чужой беды, но… Миша чуть ли не первым несётся к машине — есть дело, это будоражит, и кровь, кажется, кипит. Ни с чем не сравнимое чувство нужности и важности. Приезжают они в один из дворов-колодцев. Жертва — молодой парень, с окровавленной головой — сидит на поребрике, окруженный фельдшерами. Ну, Миха так называет тех медиков, что первее всех на месте какой беды, оказываются. От них пахнет всегда по-особенному. Пёс не любит этот запах. Он, вообще-то, не любит докторов, что тех, которые двуногих латают, что для четвероногих. Это на подсознательном уровне как-то. Каждый раз как водит его, раз в год, наверное, Андрей на профилактический осмотр — зубы там показать (потом приходится какую-то специальную косточку жевать, но это полбеды), прививку обновить… Вот в этом корень всех зол. Горш боится уколов, отчаянно и дико пытается увильнуть от встречи с ними. Хотя Андрей, признаться, чудеса изобретательности проявляет, чтоб его туда заманить. И объяснял, что заболеть можно и пропасть… Да ну — зря переживает, Миха сильный и ловкий, и желудок у него мощный, все угощения переваривает. И обещал — новые игрушки — Горшу нравится ходить в зоомагазин — там всякие пищащие штуковины, которые грызть приятно. И сулил выезд на природу — в море покупаться, это пёс тоже любил. Вкусняшками тоже купить пытался. В итоге Мишка сдавался — жалко было хозяина, так горячо распинался. Поэтому шёл. Сначала терпел (недолго правда) общество других собак и, что более неприятно, кошек, потом, зажмурив лапами глаза, ждал, когда страшная игла вспорет шерсть и вонзится в бочину. Андрей, правда, рядом был, морду поглаживал успокающе, едва ли не массируя… Но всё равно — хоть и короткая боль, но что-то внутри переворачивалось. «Ненавижу иголки!» — мысль оформляется и отчего-то сучит фантомной болью по лапам — всем четырем… Странно. Но вот сейчас доктора — человечьи, их можно не бояться, пусть хозяин трусит, что ему кокол воткнут, ё-моё. А Миша гордо хвост поднимает и идет мимо, попутно наблюдая… Так вот, пострадавший невнятно рассказывает, что подскочили сзади, по башке двинули, рюкзак обшерстили и всё ценное — телефон, ноутбук, карты и деньги — утащили. Нет, он не видел, кто это был и куда побежал. Скорую и полицию вызвала какая-то бабулька с первого этажа — случайно из окна углядела преступную сцену. Андрей даёт Горшу обнюхать рюкзак (зря разбойник тот не прихватил, а копаться стал — совсем дурачок, видать) и командует: — Ищи! А Миша и рад стараться — его аж от ярости рвёт: какой-то говнюк в его районе посреди бела дня разбой устраивает! Врёшь, ё-моё, не уйдешь! Рррав! «Только ты мне попадись!» — нет, конечно, Горшик пёс культурный и преступникам задницы до мяса не рвёт, но… синяки бывало оставляет, лапами заваливая. Хотя обычно и до этого дело не доходит — задерживает Андрей, а он грозно скалится, показывая, что пуля — дура, а вот его зубы точно не промахнутся, понимаешь, да? Зацепив носом ниточку теперь уже знакомого запаха, чётко, словно по лучу маяка, идёт. Андрей с Альбертом за ним следуют. Хорошая они команда. Только вот Горшу думается, что будь он человеком, то ещё лучше рабочая двойка бы вышла… Хотя они и так вместе. Человек и пёс. Альберту, хоть и бывает его порой слишком много вокруг Андро, всё-таки переплюнуть Миху не светит. Никогда. И ни за что. Горш в себе уверен. Он тут самый обаятельный и привлекательный. Запах ведёт его под арку, потом вдоль дороги, сворачивает в скверик и, пройдя его насквозь, утыкается в запертую домофонную дверь в одном из домов. Тут-то и пригождаются человеческие руки его сопровождающих — сам Мишка открыть дверь, увы, не может, зато вот Андрюха весьма ловко, пользуясь извечным приемом — почта (на полицию люди почему-то по-разному реагируют), проникает в дом. И там уже Мишка снова ведёт их дальше. К простенькой двери на третьем этаже. На этом они стопорятся на время (всё-таки много условностей у двуногих, хоть собственный хвост грызи!) — фиксируют, куда Горш их довёл, затем пробивают в паспортном жильцов подозрительной квартиры, звонят Агате, прося выдать ордер. Основания, конечно, хлипкие, но что есть, то есть. Агата не подводит и после некоторых колебаний всё ж выуживает желаемое, пересылая на электронку. И, вуаля — попав в помещение обнаружили-таки похищенное имущество. Раскрытие и задержание по горячим следам — это крутяк. Горш жмурится довольно — говорил же, не уйдёт! Заодно ещё одним висяком не нагрузились — такие дела редко раскрываются, тем более, так сразу. Кто молодец — он! Ну и Андро… и Альбертик самую малость. Тот, вообще, больше на подхвате был — они тут дольше работают, ё-моё. — Ах ты, шавка, — бросает задержанный — крупный нахальный парень, не слишком сильно отмеченный интеллектом, ну, кто б сомневался, ещё и слепой, бедолга… Вон разницы не видит между шавкой и овчаркой с родословной длиннее, чем у самого начальника РОВД, ё-моё! — Ещё увидимся, псина! — Шагай давай, — хмурится Андрей, неосознанно подталкивая того сильнее, чем требуется. Это вообще не новость, что недовольные преступники пытаются сорваться на нём. За оскорбление сотрудника при исполнении-то можно так присесть… Жопа отвалится. А собаку, вроде как, можно… Но хозяин всегда от такого бесится и способ слегка утяжелить условия находит — то вот подтолкнёт, то наручник затянет потуже… Вообще, тот у Мишки не садист, просто, когда Горша задевают, то с цепи немного срывается. Так-то. Самого Горша эти угрозы совсем не пугают — сколько их таких было, и похлеще бывало, что и изворачивались, пинали… Потом, правда, ботинок дырявым оказывался — ну да сам напросился. Адвокатам раскрутить ничего не удавалось — ступни-то целые! Ну, а этот-то вообще какой-то… Гонору больше. Ну, ничего, обломается быстро. Проводив наглеца к патрульной машине, дворами возвращаются к собственной. Альберт с Андреем перебрасываются шутками, расслабленно смеются, а Мишка бежит впереди, пользуясь нежданной прогулочкой. Размять лапы — всегда он рад, а то порой приходится в кабинете волчком крутиться, пытаясь собственный хвост ухватить… И что, что глупо, ё-моё! Зато весело! Хвост-то он проворный! Внезапно, у угла дома, пробегая мимо заросшего палисадничка, в нос Михе ударяет сильный неприятный запах. Куда более стрёмный, чем та атомная смесь, которой Шура красоту на башке себе наводит. Что-то совсем уж химическое, аж жжётся в носоглотке. Горш чихает и замирает, определяя источник вони. — Горш, что? — Андрей в мгновение ока переключается, отставляя шуточки в сторону, и оказывается рядом. В этом ещё один плюс его хозяина — доверяет безоговорочно, знает, что не будет по пустякам собакен его беспокоить. Поэтому Миша, тихонько порыкивая, начинает рыть землю в том месте, где чувствуется химоза сильнее всего. И вскоре дорывается до небольшого скрученного свёрточка. — Ого, — присвистнул Альберт, что забавно щурится на солнышке — ну истинно котяра, морда круглая, глаза шаловливые, мягкие. Недолюбливал бы, как кошек, ну да тот — другое дело, веселый и верный, а это ценно, почти так же, как и то, что тот тактично признает первенство Горша в Андреевой жизни, — золотой у тебя пёс, Князь, смотри, как бы наркоконтроль не выкрал такое чудушко в личное пользование. Кстати, надо б их вызвать. Приходится задержаться до прибытия коллег из отдела по борьбе с наркотиками. Пока люди делали своё дело — языком в трубке побалякать несложно, когда он всё уже сделал, Горш лениво растянулся на траве, подальше от нычки, пытаясь продышаться. Фу, гадость какая. И как только люди это употребляют? Дураки, уж точно… Хорошо, в его окружении таких нет. Заодно слушает, о чем там парни переговариваются. Они, порой, реально такое вытворяют… Эх, мог бы говорить — с удовольствием бы вклинился, поспорить. — Андрюх, — внезапно начинает Альберт. — давно хотел спросить, а почему Горш? Странное для собаки имя… «У самого у тебя странное имя. Тоже мне, Эйнштейн нашёлся… — лениво думает Миха. — Альберт-мольберт, ё-моё! Белый, белый… А чё, хорошая кличка… Для собаки, ха!» — он усмехнулся в лапы. — Да там история такая, — Князев лениво срывает травинку и крутит в руках, — в общем, дикий он совсем был, ни к кому не шёл. А родители-то у него крутые, породистые, медалисты выставочные. Всех щенков разобрали почти, а вот его никто не мог приручить. Возвращали заводчику несколько раз. Вот и прозвали его Горюшко, потом и до Горш сократили. — А как же ты с ним поладил? — неподдельно удивляется Визенберг. «Так-то… — Миха вновь пожевал мысль. — Андро потому что и чтец, и жнец, и на дуде дудец… Заклинатель заблудших собачьих душ, короче. Но тебе, Альбертушко, не светит. Хоть ты и тоже славный». — А это не я с ним, а он со мной, — засмеялся Андрюха, вот так всё легко у него, ага… А впрочем, да. Миха сам выбрал его, во. Точно судьба толкнула, да. — Случайно оказался в питомнике, зашёл в вольер, песиков почесать, погладить, а это чудо ко мне и подлетело, но не пятки откусить, как заводчик обосрался сначала, а поластиться, представляешь… да так и осталось, ага. Заводчик ещё тогда пошутил, что влюбился, мол. Но согласился мне его за полцены отдать, понимал, что шанс надо использовать. Ну, а я… Заводчик оказался убедительным, а я только от родителей съехал во взрослую жизнь — место было, да и пусто как-то внутри, ага. Вот и заполнил. Удачно. — И для нас удачно, — пробормотал Альберт, — что вы с Горшем у нас оказались. Очень, — он улыбнулся светло сначала самому Андрею, а потом Горшу, тот милостиво вильнул хвостом в ответ… Некоторые кошки бывают очень даже ничего — да. — Судьба, ёлки-палки. За всеми этими разговорами время тянется медленно, отдел по борьбе с наркотиками тоже не слишком спешит… А впрочем, это не так плохо, как если б на пекле сорокаградусном бы ждали. К тому же Горш успел вздремнуть славненько, в теньке под деревцем. А эти двое — взрослые мужики — уговорить по мороженке, блин. Причём, что мороженка была, Миха понимает только по слишком уж белым усам Альберта. Вот гады! Без него… Опять Андрюха решил бороться с его весом — лучше б со своим так носился, у-у, Сосиска купчинская. Горш обиженно хмурит брови и демонстративно поворачивается жопой. Но сначала прекрасный запах, а потом именно тот мясной продукт, о котором он подумал, только в тесте, оказывается, у него перед носом. Слизнув подношение, Мишка решил простить идиота. Ну, а чё, ё-моё, друзьями не разбрасываются. И он лижет хозяина в ладонь — мол, мир, чё уж там. В отдел они приезжают поздно, уже ближе к концу рабочего дня. И даже до кабинета дойти не успевают — вернувшийся к тому времени полковник Горшенёв, точно сам себе собака, зачуяв их возвращение, из-за двери бросает ёмкое: — Князев, зайдите! Альберт сочувственно хлопает по плечу и, радуясь, что его имени не прозвучало, исчезает в направлении рабочего места, а Андрюха, вздохнув тяжко, тащится к начальству. Вместе с Горшем, предварительно взяв того на поводок (тот у него как раз на этот случай всегда с собой — пёс, понимая, позволяет это с собой проделывать, хотя на самом деле он не особо любит ни поводок, ни ошейник, но в последний вложена такая важная информация, как например, связаться с Андро, если чего случится… Поэтому терпит — даже призрачная возможность расцепления его отчего-то дико пугает, но дома скулит, пока не снимет — свобода дышать полной шеей — это важно!) — не следует бесить ещё больше. Что-то им готовит жизнь? Полковник, хоть и бросает недовольный взгляд на Мишку, скромно усевшегося возле Андрея с видом приличного пса, тем не менее, не бухтит по этому поводу. Странно даже. Что-то крупное сдохло, не иначе, в соседнем лесу. Отчего-то кажется, что и рогатое… Так, блин. — Спешу довести до вашего сведения, Князев! — торжественно и напыщенно проговаривает Горшенёв. — За поимку особо опасного преступника руководящим составом было решено присвоить вам внеочередное звание. Готовьте дырочки, старлей! О, вот это новость! Горш даже уши растопырил, весь приходя во внимание. Помнит он этого, «особоопасного». Маньячелло тот ещё, душок от него был, ё-моё! Почти семь месяцев за ним гонялись, а два месяца назад задержали-таки, при этом чуть Андрюха не отправился в больничку. Хорошо, что не только обошлось, но и принесло это новые плюсики в копилочку Андро. Каждому нужна мотивация — и собакам, и людям. Причём у людей потребности поболее будут… И аппетиты. Они тут, конечно, не ради славы или забавы (хотя, порой, глядя на то, что в кабинетике их происходит — кажется, что и ради второго тоже, да, таких товарищей-приколистов поискать надо), а чтоб люди спокойно спали и жили, но всё-таки приятно, понимаешь ли. Так что возвращаются они не на щите, а со щитом, ё-моё! И откуда взялось, м-м… В памяти вспыхивает и гаснет образ этих самых щитов и справка такая, что-де, раньше на щитах павших войнов домой с почестями притаскивали. М-м, интересно. Между тем Андрюху поздравляют и весьма нетерпеливо спрашивают, когда обмывать будет («ну, парни, когда официально уже звездочки будут»), Агата тоже пришла, сияет, как луна какая! Радуется. Хозяин же внезапно, от всех тихонечко, бочком, к нему пробравшись, Мишку за ушком треплет ласково: — Жаль, друже, что собакам звёздочки не положены и звания не вручают. Без тебя б не справился. — Точно! — поддакивает Альберт, ай, знает, куда масло лить — котяра, Балунов аж давится, глаза закатывая, — пёс у нас крутейший, да и вы с ним, Князев, отличная команда! И Мишка не может не согласиться, хотя опять какая-то мысль неприятная царапает голову, но словно не может укрепиться. Несоответствие какое-то. Кажется, что своего человека он подвёл, но ведь помнит же, что не было такого. Совсем. Так откуда же взялось наваждение?! Неприятно тянущее внутренности. Миша за этого конкретного готов умереть. Он хоть и ворчит, но всех ребят из отдела любит. И девчат — Агату, Машеньку из КПДН, даже Ирочку из кадров привечает… Но свой человек может быть только один, да. Тогда откуда это странное чувство, такое тоскливое. Что аж уши повисают, а хвост понуро складывается? Миша не знает. Может, это инстинкты какие?! У них, собак, они сильнее, чем у людей… но вот из-за чего их так заметает, неужто чует чего? Нет, в это верить не будет. Ни за что. Мысли мечутся, скачут… И, по счастью, переключаются — есть и более важные дела, например, идиот-хозяин, который не пользуется моментом и не приглашает сходить хотя б в кафешку — отметить будущее назначение — Агату! Ну, ёлки-палки, куда это годится. Так они вообще никогда не снюхаются… Хоть носом их подталкивай друг к другу. Что, впрочем, он и пытается делать. Нет сил на это смотреть. — Эй, Горш, — смеется Андрей, — чего разыгрался? Да, ты классный, хороший мальчик, но здесь места маловато для игр. Вот придёт Михалыч… Опять нос воротить будет! Потише друг — не буди дракона, — Агата на эти его метафоры тихонько смеётся — и то хорошо! Хотя всё равно — бесит. Игры, ага… Он, вообще-то, ему помочь пытается! Эти люди такие дураки! Даже самые лучшие! Ав. В общем, все его старания идут коту под хвост (так бы и потрепал за это проказника!) и домой они с Князевым возвращаются как обычно, вдвоём. Миша тяжко вздыхает. И вечер, несмотря на праздничность произошедших событий, проходит обыкновенно — прогулка в парке, обязательное мытье лап — вечером Андро почему-то не лень, утром ограничивается вытиранием мокрой тряпочкой, хотя может дело в злачности мест, где они рыщут на работе… А утром — родные просторы, хотя ему — если честно — не понять. Вообще, Горш ни то, ни другое терпеть не может, но расстраивать не хочет, поэтому стоически держится и аккуратно подает поочередно лапы в руки своему человеку. За что его легонько поглаживают по носу. А затем ужин и кроватка, вот так день прошёл — звездочки посверкали, а вот движение с мёртвой точки у двух тугодумов — нет. Хоть роняй им на головы салат какой… М-да, странные у него мысли, ага. Так, не отвлекаемся. Ну, ужин у Андро, у него снова миска корма. На этот раз с лососем. Ну, а чё — праздник же… Хотя пахнет тем не особо, и вообще, у двуногих всё выглядит аппетитнее и маняще. Правда, половинка котлетки ему всё же перепадает, когда хозяин замечает, как страдальчески наклоняет головёнку то в одну сторону, то в другую Мишка, гипнотизируя взглядом исчезающую еду. Бровь выгибает, но с другом делится. Вкусно! Да и кроватка тоже у Андрюхи, у него — лежанка на кресле. Правда, это не отменяет того факта, что, когда хозяин крепко-накрепко заснёт, можно вполне перебраться и к нему в ноги, благо Горш — пес аккуратный (сильный и ловкий, почему-то мелькает в башке) и может тихой сапой проскользнуть и улечься, не разбудив своего человека. Тот, да, кремень! Это тебе не котлеткой делиться — не пустит. Поэтому хорошо, что просыпается тот много позже… Безопасно для бочков пушистых, слегка обожратых из-за всеобщей любви. Не то, чтоб человек его способен ему как-то навредить, но в ногах запутается, отлёжанных — упадёт ещё на него, ё-моё. А если фингал набьёт? Хорош красавец будет — жених, бл! Хотя, и тут Мишке стало весело, если Андрюха будет в кровати с Агатой засыпать — пожалуй, он к ним лезть не будет. В отличие от всех других, ранее приводимых домой девчонок. Тогда почему-то природная ловкость Горшу изменяла, и он всей тушкой падал аккурат на несчастную девицу (что вскакивала и вместо былого очарования кричала — уйди, лохматое чудовище), да и вообще, бессонница одолевала, шатался туда-сюда… Миской гремел, водой шумел — ну, жажда совсем с ума сводила, лакал так, словно лев какой на водопое. И вода-то в миске так быстро заканчивалась. Приходилось скулить и просить ещё… Неудобно, конечно, что приходилось отрывать иной раз тоже, кажется, готового заскулить от такого обломинго Андро от интересных занятий, но Горш же может от жажды умереть! Вот прям щас! Хозяин вообще у него понимающий, не запирает, как ему дамы наперебой советуют, в другой комнате (он чё, смотреть будет, да?), а просто вздыхает, и потребности удовлетворяет. Классный он у него, да. С тем Мишка и засыпает неожиданно, план по отжиманию кровати с треском проваливается, его на кресле сморило, куда всегда ложится, чтоб бдительность Андро усыпить… Следующие несколько дней проходят в режиме дом-работа-дом. Ничего сверхинтересного. Парочку краж раскрыли случайно — попался воришка на сбыче нахапанного добра. Ну и ладно, в конце концов главное — справедливость восторжествовала. На вызовы ездят — но там всё тоже спокойное, никаких ужастиков, так — мелкое хулиганство, какие-то бытовые разборки, жена с мужем друг другу фингалы нарисовали. К счастью, без убийств и ранений — Мишка, хоть и на скуку жалуется, но не очень этого любит… чужие боль, страх ощущаются очень неприятно, аж мурашки по коже бегут, заставляют нервничать. А ещё запах крови отвратный, но нос же не зажмёшь — основной рабочий инструмент, как-никак! Так что Горш даже доволен этой рутиной — как называют люди такое времечко. Слово очень подходящее — тягучее, но спокойное. Да и развлекаться в такое время Мишка умеет. Настрополился — он же такой, умный, да. Например, когда вместе с Андреем заходит за заключениями к судмедэкспертам. О, там, в накрахмаленном халате, напяленном на футболку Металлики, обитает его, пожалуй, самое любимое развлечение кКроме шашлыков у «дяди Димы» — грузинская кухня, это конечно, слюнями изойдёшь!) — Александр Владимирович, как он сам всегда велит себя называть — хотя ведь не старше Андрюхи, а то и младше. Просто у кого-то университет (правда, ребята нарыли, что до него был веттехникум — и это, кстати, повод бы Горшу задуматься, а ну как, блин, подлечит его коколом в пушистую задницу — спасибо, не надо!), а кто-то — как, вроде как, шутливо напоминает сам эксперт — только школу жизни, именуемую армейкой, прошёл. И, хотя у Князя отношения с этим типчиком больше дружеские, по крайней мере явной обиды от Андро не идёт, не чует её Мишка (а то так давно б — растрепал этого эскулапа — самому б укол пригодился… от бешенства!), но задевая хозяина — задеваешь и собаку! Дело чести, понимаешь ли! Поэтому Горш включается по полной: ходит хвостом за Александром, в глаза заглядывает, постоянно наблюдает, облизывается, глядя на данного персонажа (отчего тот нервничает, хоть и пытается мину строить кирпичом, я, мол, крутой… Ага, а Миха-то чует струйки страха), кладёт свою прекрасную морду на стол — знает же, что типок этот весьма и весьма педантичен, порядок уважает. Привык, что пациенты всегда мертвы, совсем в своём склепе чокался, порой, на чистоте. А собаки, они ж как? Где морда, там и слюни. Не чурается и облизать Сашку — тот так забавно кривится и, пытаясь одновременно и погладить, и отпихнуть, просит, практически слёзно, Андрея убрать «мохнатую невозможность». Ну-ну, всё-таки умён — да, назвал бы иначе… Так легко б не отделался. Потому что, ну, Миша тоже с ним по-доброму, да! И по мелочи можно похулиганить — ручку со стола спихнуть, ключи, которые Александр всегда кладёт на одно и то же место взять в пасть, да и переложить, обслюнявив, естественно, тихонечко в другое место. Например, в карман аккуратно висевшего на вешалке пальто, которое тоже напитается слюной — о да! Ну и любит он пошутить и чуть иначе — раз изловчился и принёс выпрошенные у Лёхи печеньки собачьи. Сложил в вазочку, очень зря открытую… Потом наслаждались криком с полуподвала… Надо же, разнюхал разницу, вот те и зверюга разборчивая! Крупная такая… Миша, может, и сомневался бы, с кем сравнить — да только ж, в подвалах висела кем-то в шутку из начальников старых притащенная, да там и оставшаяся башка лося… Короче, то ещё парнокопытное этот Александр Владимирович, весело с ним — отличное развлечение. А в пятницу, наконец-то, награда находит своего героя. То есть, звёздочки погоны Андрея. После торжественной официальной части, куда Горша пустили не пойми каким чудом, где он гордо прощеголял своим модным новым клёпаным ошейником (хоть и не любил это дело, но тут уж что-то родное будто увидал — Горшенёв-старший обновку заметил и неодобрительно зыркнул — ну, да ладно, невелика беда… Хотя что-то внутри и заскулило — странно), в их родном кабинете устраивается менее официальная, зато весёлая и шумная. Вот так-то. Все собрались, за исключением полковника Горшенёва — тот, вообще-то, был весьма сильным противником подобных мероприятий. Будь его воля — вообще бы на соке (томатном — хмыкает внутри что-то — для сердца полезно!) сидели да минералке. Но тут, в общем, закатив глаза, отбыл по делам. Тоже ведь, подарок своеобразный для хозяина и его друзей. Вообще, Горш тоже не понимал, чего они в этой жидкости нашли? Хотя, кажется, была у него мысля… Что это они так от своих условностей избавлялись. Правда, не всегда удачно. Так-то она коварная, да и хитрости полна. Бесцветная, запах резкий и странный. Мише не нравится, как этим запахом потом от людей ещё долго несёт. Да и всяких гоблинов он на выездах повидал, от которых подобный ароматец шёл, творивших несусветные глупости и жестокости. Однако совсем уж фыркнуть нельзя было. Вон его хозяин не такой. Андрей не заливает в себя жидкости этой так много. Но пьёт же? А он хороший. Значит, и водка ж не может быть такой уж плохой? Собачьи мозги прикола не догоняют, возможно, это просто одна из странностей людей. Почему нельзя просто, без неё от части своих загончиков отказаться, а? Это глупо же — что людям нужен допинг, для того, что Миша спокойно и сам делает. По собственной воле. Горш, вообще-то, любопытный товарищ, ему хочется всё на собственном опыте понять и разъяснить. Но жидкость белую у него выпросить не удавалось никак и никогда. И вот сегодня удача ему неожиданно улыбнулась. Собачий бог, словно для него опрокинул в непосредственной близости неловким движением Лёхи Горшенёва (что, вообще, это дело любил, но не раскрепощался, как остальные, а начинал просто говорить втрое больше обычного, причем такие удивительные вещи — Миха любил уши развесить) почти полный стакан. Водка вылилась на стол, перехлестнула и на пол. Ну, Мишка и не будь дурак — нос засунул, да лизнул. И тут же нос и пасть обожгло горечью и, казалось, огнём живым. Горш коротко взвизгнул и оглушительно чихнул — раз, другой, третий. Это что за дьявольщина, как они это пьют, идиоты?! Отрава! Спасибо тому же самому собачьему богу, он, теперь уже заботливыми руками Андрюхи, подсунул под нос миску с водой. От души нахлебался, пытаясь вкус неприятный прогнать. Но тот стойким оказался. Вот ведь… Люди — дураки, на хрена пить-то это?! Ладно бы, вкусно хоть было… А то вот такое себе. Ладно, не так всё плохо, зато и Андрей на него внимание обращает (а то совсем за вечер подзабыл будто, герой дня хренов, словно он без Горша эти свои железки получил бы, ё-моё!) — по голове треплет, называет «любимой дураськой» (и вот совсем не обидно, да), да и Агата рядом материализуется, пузо чешет. Мишка аж вытягивается на боку, доверчиво лапки поджимая, подставляясь под ласковые и нежные женские руки. Вот дурак у него хозяин… Очередное доказательство прям. Могла б его так гладить приятно, но нет — коли идиот, то Миша отказываться не станет… Может, кстати, и это происшествие сыграло положительную роль, встряску устроило, да и руки у двух полудурков на пузе его пересеклись не единожды — Андрюха, так-то, насмелился, да и пригласил Агату погулять в выходные с «бедной собачкой, что чуть не отравилась». Горш, не будь дураком, мигом сориентировался да положил на девичьи колени голову (чтоб не убёгла, пока этот дурачок Андро не закончит), да и завздыхал с прискуливанием для пущей убедительности. А затем, с высунутым от довольства языком, отметил, что всё ж он совершенно неотразим — вот и Агатка не смогла отказать. Учись, хозяин, как действовать надо! Так что остаток алковечера завершился мирно — «виновник» хотел было свалить пораньше, отговорившись «бедной собакой», но подвыпивший Александр Владимирович (который непонятно как и очутился у них в тесном кружке, таинственно сверкая своими очками) преградил им путь широкой грудью, заявив, что он ничего с этой псиной хитрой не будет. Ну, допустим, поверим, но! За псину ответит. Князь тоже на такое прищурился нехорошо, но, памятуя, что тот же у них специалист, предложил Леонтьеву заглянуть ему в пасть — нет ли ожога. И вот тут-то Горш был в полной мере отмщён. Поскольку этот самый Сашка-Лосяшка, ветеринар-отступник, его на самом деле боялся, но показать этого позволить не мог — вон все на них смотрят. Так что пёс мило улыбнулся, обнажив оскал, от которого Леонтьев хоть и вздрогнул, но не отошёл. А потом взял и распростёр, демонстрируя всю ширину… Сашка попятился, но, наткнувшись спиной на ухмыляющегося Андрея, справился с собой. — Скажи «а», чудище лохматое, — велел тот Горшу, а пёс хмыкнул. Вот ведь дурак… Пары-то в ветеринарке небось прогуливал… Но раз просит — он оглушительно гавкнул прямо в лицо Сашке, которого на этот раз прямо как ветром с пути смело… Заявив, что эта монстроидная собака здорова как бык, он бочком свалил в угол. Ну, а они с Князевым ещё немного посидели, хоть и Агата уже ушла, и особого смысла… Так, ладно. Не везде ж искать. Вон Лёху, видимо, дошедшего до кондиции, послушали. Он декламировал чего-то — явно не Есенина, а хозяин его слушал да хмыкал. Горш, вообще, знал, почему. У кое-кого есть пара заветных тетрадок… Которые стоило б использовать в произведении впечатления на товарища следователя! Ну, а потом Горш и глазом моргнуть не успел — вот они уже втроём носятся в обещанном выгуле «бедненькой собачки». Ну, если считать за бедного барбоса самого Андро, то так и есть, ха. А то вон никак растелиться не мог… На работе! А в парке вот хорошо дело пошло. И не только у пса, ему-то вообще раздолье! Можно было носиться, сколько влезет, притаскивая фрисби, не выпуская, впрочем, из поля зрения своих людей — да, Агатка как-то тоже быстро попала в их число. Молоденькая выпускница — меньше года у них тут обреталась. Говорила, что несказанно повезло ей с распределением. Сама-то где-то совсем не здесь училась. Горш особо не понял, но что-то на «кузнецк» заканчивалось. Ага, дамочка ни хухры-мухры с университетом, правда, там уклон какой-то не совсем следаческий — что-то с психологией. Что-то с мозгами связанное, и с тем, что люди — очень странные существа… Хотя… Эти странные существа придумали психолога и для четвероногих. Да, Горш сам слышал. Приятна, конечно, забота такая, но всё-таки, ё-моё, фигней попахивает. Это люди всё усложняют — им же четвероногим нельзя по такому пути идти, ну, никак! И всё-таки у Михи словно внутри какой-то командой ФАС отзывалось это слово на «п», правда, психолог не так, как психиатр… А это почти тож самое, только когда двуногие совсем уж не вывозят. Странно, это всё… Но Агата — она хоть и с эти самым уклоном — нормальная, ё-моё. Более того, чувствовал Мишка, что какая-то настоящая она, нужная и важная, а не вот эти все куклы фарфоровые до. Те, может, и симпатичные, и к нему примазаться пытались некоторые (те, кто фукал на слюни, шерсть и она не укусит, о, наверное, воняет — те сразу шли своей дорогой), но что-то всё равно не тем ощущалось. Может, дело в самом Андро… Он как-то иначе на эту самочку реагировал. Не так, будто съесть хочет, а так будто… Заинтересован очень. Ну, в конце концов — это, наверное, и главное, да? Хозяин — счастлив, значит и его пёс тоже… Ещё и мороженым угостили, что, конечно, повысило кайфовость дня пунктов на сто сразу. Причем не доесть дали, а прям вообще… Хозяин у него затейник. Хоть и нарушил весь режим питания (как можно почти анархию нарушить небольшим беспорядком, м-м?), но нашёл способ и Миху задобрить и перед Агатой порисоваться. Короче, подвёл их к ларьку с мороженым. И, позволив Горшу вскарабкаться на плечи, сказал просто: «Выбирай»… Скажете, что собаке эти картинки, понюхать дай, но на самом деле хитрость одна была — сдавался на милость Михиным глазам Андрей не впервой. И за это время пёс успел выбрать свою марку. Оттого и уверено ткнул лапой в нужную картинку, пока продавец с удивленными плошками глядел на эту картину, а товарищ следователь восторженно присвистнула. Умела она — да, сразу видно, собаководом быть! Так что выходные у них, ну, у Андро, конечно, и у Мишки — впридачу — проходят под знаком зарождающейся любви. Но ночевать хозяин Агату к себе не приглашает. Что называется принюхались, но не совсем, ё-моё. Люди эти, всё у них долго. Долго телятся. Однако всё равно выходные убойные, в самом лучшем значении слова. А не как у отдела соседнего, которым сплошь ужастики перепадают… Им-то разное приходится разрабатывать — от мелкого разбоя до маньяков, а у тех одни только убивцы сплошь. Так что, ну на фиг. Благодаря душеподъёмным выходным (ходили не только в парк, но и вывез хозяин её к заливу — правильно, так и надо, заходит с козырных мест — ну, по мнению Горша. Но ведь и Агата вполне довольной выглядела!) понедельник они начинают бодро и весело. И хоть утро рядовое и ничем не примечательное, однако настроение и у пса, и у его человека так и фонтанирует яркими эмоциями. Хозяин — так вообще — улыбается, охотнее прочих дней разминается в парке перед работой. Даже не приходится особо бег сдерживать — видимо, успехи-то окрыляют. Потому как и на работу — словно летит, правда, какой русский не любит быстрой езды… Однако откуда это в голову засело — Миха не помнит. Но едет быстро, едва укладываясь в максимально допустимые рамки. Ага, на крыльях любви, вестимо, парит. Даже пробочку как-то объезжает, успешно извернувшись. И от машины — полёт продолжает. Настолько того прёт, что Миша чувствует себя умудренным жизнью стариком, рядом с которым бежит вприпрыжку совсем ещё молоденький щёнок. Как только не визжит от удовольствия… Молодец — держится, ё-моё! Но на работе и Андрей, и Агата ведут себя как ни в чем не бывало, старательно делая вид, что всё чин по чину, то бишь в рамках рабоче-дружеских отношений. Что, впрочем, явно не обмануло их коллег — они переглядываются и улыбаются, а Шурик с Альбертом — и Горш готов-таки поклясться в этом — чуть ли не пари заключили котаны, видимо, на тему, как скоро влюбленные перестанут валять дурака и делать из остальных сослуживцев слепоглухонемых идиотов. Ну вот, хотя бы после службы (обошлось без долгих сверхурочных, всего-то полчаса ковырялись с одним дельцем, потом ещё полчаса караулили прекрасную следачку!) Андрюха не тупит — дожидается Агату у выхода из отдела и галантно приглашает в их любимую кафешечку неподалеку. В их — это их с Михой. Любимую — потому что недорого, вкусно, да ещё и владельцы там весьма дружелюбны к собакам. Точнее, они их называют братья наши меньшие, насчет братьев Горш согласен, но вот меньших… Да он если на задние встанет, то точно никак не меньше того ж Альберта будет, во! Он, вообще, пёс видный — высокий… Ну или это так ему кажется. В любом случае этот владелец — настолько больших объёмов, что напоминал пароход, что лавировал довольно ловко и шустро между столиков — не раздражает своим, куда с грязной псиной! Не говнится и хозяин шашлычной Дима, но туда Андрей, кажется, намылился вести Агату в следующие выходные — это за городом. Так что Миша весьма рад этим их выходам и шевелениям — желудок аж пел, но не стонал, что-то не то схрумкав всё же, а именно, что радовался, ё-моё. Так вот и сюда, рядышком с отделом, собаководам разрешают заходить, если пёс ведет себя прилично. Ну и Горш, естественно, самый образцовый и любимый клиент — ему всегда милые девочки-официантки приносят какой-нибудь съедобный сюрприз «за счёт заведения». Благо Андрей тут всегда почти наедает на двоих — да, так что не разорятся. И клиентов привлекает такое, лежащее под столом, что только уши и хвост торчат, чудушко. Агате, кажется, тоже нравится в этом, далеком от модных ресторанов заведении. Скатерть — может, и клеёнчатая, салфетки одноразовые, но зато вкусно и все вместе, блин! Отлично, не ошибся в ней Миха — своя! Совпадение во вкусовых пристрастиях — это тоже, знаете ли, важный фактор. А то, знаете ли, крутилась там одна… От мяса губу дёргала и всё Андро на мозги приседала — мол-де, у тебя собака, а ты коровок да свинок за милую душу уплетаешь. Мол-де, те тож разумные и вообще, у кого-то и в питомцах ходят… Горш аж шею вытянул. Ну, она б корейцев ещё приплела! Растения — так-то, тоже живые, но кое-кто от них губой не дергает. Им тоже больно… Наверное. Он про это не задумывался. Коров этих самых видал, хотя бы. Андро в отпуск на дачу в деревню обычно отчаливал. Ну и он с ним. Грустно и вкусно, короче, а главное — организм просит, ё-моё. А это морализировать вздумала… Ишь… Ну, Агата шпинатом не давилась — стейк только так уминала, так что нормально. Сидят они достаточно долго, почти до закрытия кафе, выпивают — на этот раз не бесцветную жидкость, а хозяин его сначала порывался вина, что ли, заказать (Миха слабо припоминает это слово, как нечто, что обычно попивают в их компаниях Ира да Маша), но дама махнула рукой — к мясу лучше пиво. Вот его запах Горшу больше нравится. Приятный такой, хотя пробовать вот не рискнул, когда пролилось чуток у заалевшего лицом Андрея… Но мясо и пиво — однозначно в голове хорошо звучали, почти как песня! К слову, о последних. Псом-то Миха был музыкальным… Нравилось ему это дело. Подвывал порой под ту или иную мелодию. Правда, не вся музыка подходила. Вот в этом кафе — ничего крутили, Андрей — тоже более-менее, а вот где в общественном месте — выть хотелось уже жалобно. Ну или яростно перелаивать! Это он тоже никак объяснить не мог, во. Закрытие в будни — рано, вот их и торопят… Наверное, только это и заставляет вспомнить, что завтра обычный рабочий день и вообще-то, надо бы все же уже и по домам. Каждый — в свой, как оказалось, хотя они, оставив машину на парковке у работы предусмотрительно, на такси Агату и провожают. Таксист, к слову, за шерсть накинуть попросил — ну, да ладно, главное, больше не бухтел. Но вот когда Андрей отпускает ту, как следует вылизав в губы (ну или как это у них называется, а?!), одну в недра парадной, то не выдерживает. Скулит, а вообще, Горш, готовый обнюхивать квартирку следовательницы на предмет чего вкусного, чуть не взвыл — какого хрена, а? Впервые, пожалуй, в жизни пожалел, что по-человечьи не может объяснить другу, внезапно робкому и рыцарскому (опять откуда-то всплыло!), что если он так и будет вокруг да около ходить, Агату может и увести из-под носа какой-нибудь более наглый кобель! Сколько будут эти танцы продолжаться? Всём всё ясно же — пора и снюхаться, и съехаться по-нормальному. Нет, вот точно — собакой быть проще и лучше. Таким образом, домой они возвращаются уже ближе к полуночи. По пути, остановив такси, не доезжая, зашли в парк — дополнительно прогулялись — Мишке-то всё равно прогулка необходима, и об этом Андро всегда помнит, приятно, что уж там. Да и ему протрезветь не помешает до конца. Хотя и пили-то немного. Красным тот был от чувств своих, скорее. Однако то, что Андрюха расслаблен сильно — понятно было, пока неспешно прогуливались, какой там бег, ага, донести б лапы после таких эмоций до квартиры благополучно. Идёт себе такой, мелодию какую-то насвистывает. Ну, Горшу-то что? Рад его человек, и он тоже. А побегать и завтра утром можно, не сильно выпил — значит, восстанет… Хотя он всегда восставал, понимал, что Михе гулять надо, что у него лапки размять нужно… Лишь в самую дрянную погоду не выходили надолго, но тут Горш и сам не рвался. Скакать по тёплым лужам — одно, а в ветер и дубак бежать — не… Так и шли себе спокойно… Горш рядом брёл. Но когда внезапно чуткое ухо слышит женский вскрик, а Андро, судя по всему, — нет, то совершает просто непростительное деяние: без команды бросается на звук. Так-то, Мишка всегда слушается, но Князев, блин, замечтался, а в таком случае и за ним же пойдёт… Поглядит, чего там дамы кричат средь не белой ночи. Может, там и не случилось ничего. Но проверить надо. Впрочем, уже подбегая (не быстро, чтоб хозяин за ним поспел) к месту событий, Мишка, вместе с Андро, который, как и ожидал пес, рванул следом, понимают, что случилось, и очень нехорошее: на выходе из парка какой-то урод пытается девчонку, молодую совсем, ну, лет восемнадцати — для людей это очень и очень молодой возраст, ё-моё — угрожая пистолетом, в машину затащить. Молодец, незнакомка, сопротивляется отчаянно, не верит, видать, что стрелять станет, но силы явно неравны. Тут любому понятно, что такие действия явно противоречат закону. Особенно такому умному псу. Миша, полный желания защитить, рвётся в бой. Преступная морда — отбитый какой-то, посреди города со стволом — от неожиданного вмешательства третьих лиц девушку выпускает из лап, и это хорошо. А вот то, что не побоялся и стрелять начал (или наоборот — со страху запалил) — вот это совсем худо. Какой бы ты ни был умный, быстрый, ловкий и сильный, этот маленький кусочек железа способен, при попадании с огромной скоростью, вонзанием в тело, сделать тебя полной противоположностью. Если не вообще — стереть из этой реальности навсегда. Это пёс четко знал. Порой такая малость от куска мяса и отделяет. Видели — нюхали, ё-моё. Поэтому Горш резко меняет траекторию движения, бросаясь то влево, то вправо — в движущуюся мишень попасть труднее. Но с пути не сходит — он уже наметил, куда этого отморозка цапнет… Этого — можно, знает чётко. Нужно даже, бл*дь. Руку вместе со стволом, если надо, оторвёт! Чтоб только не палил тут урод. — Назад, Горш, назад! — отчего-то, словно сквозь стенку, слышит сзади взволнованный — на несколько октав (а это откуда слово?) выше — голос Андрея. Но остановиться сейчас будет дуростью — точно же пристрелят. Обоих, блин. А этого никак нельзя допустить… Ему почти удалось — хоть мужик и отступает к машине, но собака-то быстрее всяко будет. Просто не повезло — в какой-то момент бок обжигающе жалит, заставляя споткнуться, сбив с намеченного движения вверх к руке. Этого момента хватает стрелку, чтоб прыгнуть в машину и дать по газам. Мишка выравнивает дыхание. Больно, с*ка. И больнее, чем у ветеринара. Или как однажды лапы стёр — по лесу рыскали… Но не так, чтоб всё лопалось и переворачивалось. Соображать можно. Бочину продолжает жечь, она, по ощущениям, мокреет, но, вроде, силы прям так уж не оставляют, задело, должно быть, по касательной. А значит — всё хорошо… Оглядывается, обстановку оценивая. В погоню за машиной — Горш не дурак рыпаться, никак, это все равно, что железо кусать — только зубы обломаешь. Но девчонка, из-за которой весь сыр-бор, живая, это, пожалуй, главное, ну, а то, что скукожилась в комочек на травке, да и покачивается из стороны в сторону — это и понятно, люди это шоком называют. Не раз уже слышал от того же Сашки-эксперта, что умничать любил и остальных просвещать, как бы себя возвышая. Ладно, отойдёт. И лады — Лось и полезное говорил, интересное, так что тоже пойдет… Горш оглядывается, но уже на хозяина, чтоб узнать, какие дальше их действия, ну и, если честно, хотелось, чтоб тот погладил да на больное место подул… Тот так делал иногда — никого не стесняясь, хороший он у него… Так вот, оглядывается — и сердце пропускает несколько ударов: сначала он вообще потерял фигуру своего немаленького хозяина, а потом, как заметил, больше по запаху, догнав направлении взгляда… Так чуть на месте не заледенел: его Андро, его человек лежит на траве. И не двигается! Лапы сами несут к нему — бежать больно, куда больнее, чем просто стоять, но ему пофиг. Он плохо понимает, что случилось, только то, что Андро просто так прилечь на травку б не решил. Не сейчас, когда тут такие страсти! Скуля подбегает — и в нос ударяет острый запах крови. Сильный запах — много крови. И покрыт ею его человек. Горш это не видит, но лапы вляпываются, под ними хлюпает, рецепторы сходят с ума… Мозг кричит: «Беда, беда!» Мишка, повизгивая, лижет того, пытается заставить глаза открыть. И в нос, и в рот — куда попало, тот хоть и тёплый, но и дышит как-то совсем слабо… И очухиваться не желает. Даже басом будить пробовал — всё напрасно. От страха лапы коченеют, Миша бросается к девушке, тычет ту носом, лает призывно — бесполезно, она явно сейчас не помощница. Где-то в своём мире тихонько плачет… До ушей доносится шум машин — тут мало ездят, особенно ночью, но ездят же, дорога недалеко… Принимает решение быстро, у Андрея лапы, поди, быстрее коченеют… И это с ума сводит, заставляет забыть о собственной боли и страхе. Действовать надо! Выбиваясь из сил, бросается на дорогу. Найти помощь любой ценой. Он практически вылетает под первую встречную машину, благо тут проулок — особо не гоняют… Да и водитель, видимо, профи крепкий, успел отвернуть на обочину и тормознуть. — Эй, друг, ты чего под машины бросаешься? — недовольно говорит, выходя, крепкий, спортивного телосложения парень. И это хорошо — дамочка какая и испугаться бы могла его вида дикого. Миша подскакивает к нему. Лает отчаянно, отбегает обратно, опять подбегает. Сил всё меньше, бок жжёт сильнее, он дико трусит, что не получится, второго тормознуть уже, наверное, и не выйдет… Но парнишка не глупый, видно, делает шаг к нему: — Случилось чего? Эй, барбос, ты меня куда-то зовёшь? Мишка подтверждает это лаем и скулежом. Сейчас хоть Горшком назовите, только помогите! Молодец, парень, не теряется, бежит следом. Ну, точнее, быстро идет. Сейчас Мишке немного трудновато быстро передвигаться, но старается изо всех лап. Да и люди — медлительные… В самый раз получается. Добежав до места происшествия, парень, приглядевшись, присвистнул, да, завёл его пёс на мокрое дело… Но, умница, повезло несказанно, что не растерялся — девушку окликнул, скорую вызвал, пульс у Андрея пощупал. Нащупал, очевидно, вон, как выдохнул облегченно. Мишка в это время у головы своего человека лёг — лапы почти и не держали… Ткнулся ему носом в макушку, давая понять, что тут, если тот что-то понимает. Да и ждать принялся. И завертелось, по счастью, быстро весьма — мигалки, сирены, скорые, полиция. Девушку увезли, Андрея тоже, Горш позволил, даже, собрав силы, отошёл, как только не особо любимые им, но сейчас ожидаемые отчаянно медики появились на горизонте. Перед этим у хозяина вытащили из кармана удостоверение — да и узнал их фельдшер, кажется. В одном болоте плюхаются, а они с Андро приметные. Видимо, в отдел позвонили (и так, и так позвонили бы, просто не факт, что их бы группе дали вызов — Горш, правда, о себе и не думал, очень уж устал. Лёг и лежал, в скорую забраться не пробовал — знал, что не пустят и вообще, скоро на место прибудут может и не свои, но люди в форме, а те разберутся и с ним. Не может так статься, что бросят ж!), потому что спустя некоторое время Мишка, с тоской глядевший в сторону уже скрывшейся скорой, узрел перед собой Альберта, Лёху… Даже неожиданно Александра, ё-моё, Леонтьева. Всех дёрнули — ну, их-то тоже, бывало, дёргали, служба, чё уж, тут и режимом собачьим не отговоришься… Угу, а где теперь они, а? Горш тоненько заскулил, пытаясь парням объяснить, что ему очень-очень жаль, что этим закончилось свидание с Агаткой, хотя последняя-то точно не причём, м-да… Дурак, ты, Андрей, почему в дом к ней не пошёл? Ничего бы этого не было! Лось-то, понуро подсвечивающий траву в кровище, неожиданно и обращает внимание на Горша, точнее, на его, ноющий тупой болью бок. Вздыхает этот не состоявшийся ветеринар и на этот раз без тени страха треплет за ухом (Миха слишком устал, ему больно и плохо, но ещё паскуднее в башке, поэтому на такую вольность он и не реагирует… Да и не чужой всё-таки — пусть), а потом бинтом каким-то, невесть откуда взявшимся, обматывает. — Парни, его б в ветеринарку, — хмурится, очки поправляя, даже не умничает — надо ж. И вообще, мужики непривычно тихие, будто на похоронах. Горш похолодел вновь, но ведь Андрея не в мешке увезли, нет, от него теплом веяло… Он снова тонко заскулил, но Сашка по-своему понял: — И поскорее, тут, похоже, пулевое, зацепило. Ну, я перемотал, да и кровь уже не так идет, но лучше к специалисту, да, — он пожал плечами и неожиданно признал. — К практикующему, у него всё для этих мохнатых есть! А Миха уж было подумал, что этот гений, вполне нормального нрава, сейчас его сам… Но нет. Эх. Увезут, блин — в самое нелюбимое место, подальше от Андро. Может, там и оставят… Видел он в кабинете мельком клетки, где обретались одни, без хозяев, больные животные… Что ж, вот не думал никогда… А вот так оно. И болен, и один — человек его сейчас далеко, и ему уж точно хуже, чем ему… Миша жалостливо глянул в глаза Альберту — ну уж тот-то не должен его в ветеринарке оставить… Совсем одного! Он ж приличный кошак, ё-моё! Ну ладно, человек… Перевёл взгляд на Балунова, да только тот дома-то и не ночует, поди ж… Куда ему? А Леонтьев… Снова обратил на того внимание, тот что-то продолжал говорить: — Езжайте, — он активно в спины тем ткнул, точно поторапливая. — Всё равно вам здесь уже делать и нечего, свидетельницу тоже в больничку укатили, хотя свидетеля… — Саша обернулся на паренька, что их нашёл — тот не был в восторге, но показания давать приготовился. — И один опросить из вас может, нечего собаку мучить, а я место обработаю, может, найду чего. Всё логично, дело им передадут, скорее всего. Точнее, оставят. Они его выхватили ведь наверняка, почти буквально. Ладно… А на него, между тем, волнами накатывает — то парни заберите меня, но никакой ветеринарки, то апатия какая-то — да делайте, че хотите, только меня не трогайте. Вот так-то — может, и не фигня эти их зоопсихологи. Мишке вообще на этой волне горести не хочется двигаться, да и ехать куда-то. Даже с парнями. Лучше бы тут и остаться, навсегда, тихо вздыхая и поскуливая — хозяина не уберёг, свой человек из-за него пулю словил. И никто ж из парней даже меж собой не обсуждает, не говорит, насколько всё плохо… А ведь им сообщили что-то же. Ну или они ж, типа, умные, кто-то и с медкорочками, по крови на траве — не видят, что ли? Видят… И совсем не нравятся Горшу их сумрачные мысли, как бы так не вышло, что и не вернётся хозяин. И он его никогда-никогда не увидит, не унюхает. Конечно, пропасть не дадут — в этих людях как-то Миша не сомневается… Но что ему они, когда так нужен Андрей? Румяный, улыбающийся, точно сочный пирожок с мясом… Нет, точно — не пойдёт. Не заслужил. Плохой пёс… Ни вкусняшки, которую наверняка, чуть погодя совать будут, ни утешающей глажки… Они ж не знают. Всё правильно. Не знают, как Миха облажался, а ответил Андрей. Оставьте… Но кто б его слушал, а? Даже если б умел на человечьем? Отчего-то думается, что и здесь выбора не дали. Альберт забирает его, почти соскребая с земли, а потом и несёт к машине. Сопротивляться нет сил, да и повредить этому настырному кошачьему он не хочет. Тому и так нелегко, пыхтит — аж покраснел весь, но тащит, надрывается, ё-моё. Горш не пушинка, так-то, да и Альберт не привычен таскать его. Вот Андро — да, случалось пару раз… Причём не только в тот, когда они с лесополосы возвращались, а человек его забеспокоился, что походка изменилась… Но то Андрюха… Тот этот жим легко брал — и с полуприсяда, и так… Поэтому Мишка собирается и как можно аккуратнее с рук вырывается — Альберт и не возражает, только пыхтит что-то неясно, как чайник перекипяченный… Ну, а Горш сам потихоньку доходит. В машину, впрочем, тот его подсаживает — лапы не прыгают. Миха оборачивается — Сашки работают. Один записывает что-то со слов паренька, что, спасибо, выручил, другой скребёт что-то на том месте, где машина урода мерзкого была. Вот им — хорошо. Они при деле. Ищут негодяя. А Горш… Он тоскливо кладёт голову на лапы. Альберт жалостливо косится на него через зеркало и говорит негромко: — Сейчас тебя подлечим, может, и узнаем уже чего. Раньше времени хвост не вешай. Князь — крепкий. И фартовый, — вообще, хороший он, конечно. Мало кто так с собакой разговаривать будет, будто с равным почти, но Михе сейчас не до этого. Он неясно скулит вместо ответа и отворачивается к окну… Где-то там сейчас спокойно едет в машине та самая мразь. Безнаказанная и наверняка довольная. Впрочем, мысли о мести почти не задерживаются в голове. Их все вытесняет большое и светлое… Ну, не пятно, а хозяин. Как он там? Или уже всё… Внутренности скрутило всё тем же страхом, что там теперь просто немая, холодная плоть, что больше не улыбнётся ему широко и задорно, не скажет что-то ласковое и не ткнёт свой смешной голый нос ему в макушку… В ветеринарке холодно и больно, хоть и залетают без очереди (скромняга Альберт с удостоверением и криком — у нас огнестрел — эффектное зрелище, но Горш сейчас не в силах оценить) — бочину безжалостно выбривают, по пузу датчиком водят, что-то говорят, слова отчего-то тонут… Но, видно, не плохо всё, потому что рану довольно быстро штопают, свежими бинтами перематывают — касательное, да. Укол ещё ставят… И впервые на своего старого врага Миха даже и носом не вёдёт. Потом хотят воротник одеть (такие коты плешивые носят же!), да Миха протестует — что он, несмышленыш какой, что ли. Альберт вступается — пёс, говорит, умный, не будет рану тревожить. Пропишите мазь, скажите сколько… Точно — легко отделался, даже о курсе уколов не говорят, на которые ездить надо. И да, вроде как, и оставлять его в клинике не собираются. Одним грузом меньше. И Горш благодарно тычет Альберту носом в бок. — Заживёт, как на собаке, — пробует шутить док на прощание. «Не смешно», — Мишка вздыхает и понуро плетётся за другом своего человека. Наверное, так можно называть, да. Если в кабинет он позволил себя затащить, то щас сам спрыгнул и гордо удалился… Ну, как гордо… Голову низко опустил, хвост болтается, лапы еле волочатся… Но на своих четырёх — да. — Так, Горш, — серьёзно говорит в машине Альберт, глядя абсолютно понимающими глазами, но на это раз Михе реально страшно. Потому что перед тем, как туда сесть, тот ответил на звонок, поэтому пёс обратился в слух. — Андрей жив, его лечат. Давай, держись, дружище, не хандри. Андрюха парень крепкий, выкарабкается, понял? — где-то он уже это крепкий слышал, но это явно лучше, чем другое, более страшное слово. И всё равно Мишка на эту информацию вздыхает снова, вздыхает и его двуногий друг. Тоска всё равно в сердце просачивается. Лечат. А если залечат? Или просто… Не всё можно вылечить. Альберт везёт его к себе — ну, правда, а куда еще, если в ветеринарке не оставил? Хорошо, хоть на передержку какую не отвёз к совершенно незнакомым людям, или в эту как её… зоогостиницу, блин! Ну, или того хуже — к кинологам-полицейским. Почему хуже? Ну так видел же Горш, как те служивые обитают. Государственное имущество… Не брат четвероногий. Вот не будь Альберт милым котиком, то сдал бы куда-то из этих мест… В общем-то, не зловещих, но… Вот будешь там сидеть, в вольере куковать, не зная, жив твой человек, или нет. Он и сейчас, конечно, не знает, фиг знает, кто и по какому поводу звонил, Альберт мог и от себя наговорить, но так хоть шанс остаётся услышать, когда реально позвонят. Поэтому — ушки постоянно на макушке. В квартире этой он уже был, место не пугающее, никаких скелетов в шкафу не валяется, но… Ночью Мишка не может заснуть. Есть и пить он отказывается — давит тоской и виной. Поглаживания терпит, потому что сил шевелиться особо нет, как и обижать двуногого не хочется. Тот тоже, кажется, переживает. И за него, в том числе, тоже. Но пересилить и хотя бы выпить воды, он не может. Не лезет просто. На утро стало только хуже, хотя двигаться было уже не так больно — видимо, правда, хорошо всё заживает. И без мази прописанной, хотя за ней человек позже мотается. Но вот общая подавленность всей тушки — это, конечно, другое. За ночь мысли только сильнее башку раскурочили, оставив только страх, сожаление и тоску. Повздыхав, Альберт берёт его с собой в отдел, видимо, решив, что оставлять его в полузнакомом месте одного куда хуже. И Миша с ним согласен — там он хотя бы в курсе будет. Родное место. Его место. Только вот стол пустой… Не как пёс втайне глупо надеялся. Андрей — не фокусник, хотя он бы ему за такие фокусы… А, впрочем, лучше бы трюк, шутка идиотская просто… Чем это. Несмотря на ранний час, все уже в сборе. Включая и Агату с покрасневшими глазами. Да уж… Снова в башке бьётся мысль, что лучше бы тем не тянуть было. Но ничего не попишешь. Совсем. Сожаления не приводят ни к чему, кроме опущенного хвоста и красных глаз — у кого что — разбирайтесь сами. Вот к ней и подходит Мишка, головой в колени утыкаясь. Та машинально гладит, чешет за ушком. Легче не становится, всё ещё недостойность в башке мешается, но вместе чуть спокойнее. Эту подавленную атмосферу разбивает появление полковника Горшенёва, тот, брызжа слюной, требует раскрыть дело — вот здесь и сейчас, ранен сотрудник, это дело чести. Так и говорит — дело чести. Иначе всякая шушера совсем страх потеряет. То, что Андрюха в штатском был — это уже вторичное. Хотя даже такой отбитый — подумал бы получше… Михе, впрочем, от этого легче не становилось. Потому что думать лучше следовало ему! — Носом землю ройте, но отыщите! — бросает, выходя из комнаты. Слушая эти удаляющиеся грузные шаги, Горш с тоской думал, что и рад бы рыть — да только не отпустят. Бдят за ним. Уже пробовал глупость совершить… Сбежать, блин. Куда точно, правда, не определился. Или мерзавца искать, или в больнице счастья попытать… Пока взвизгнут со своим «Уберите псину!» — можно успеть чего-то да разнюхать. Хотя бы просто поближе быть. Эх… А парни реально стараются, по нескольку раз проверяют все улики, найденные в парке (их негусто — хотя у такого форменного дурака должно было больше остаться), постоянно экспертов теребят, да те и сами работают в усиленном режиме. Вон Сашка-Лось заходил, ещё и им интересовался — нос сунул под повязку. Нет, ну что за недоверие к коллегам, а? Или к Альберту, который как мог его замотал? В любом случае — бухтел про криворуких тот немало. По счастью, переделал, да и свалил восвояси, оставив в покое, наконец. В этом самом «покое» Мишка, уныло устроившись на своей лежаночке, чутко прислушивается. Его интересует всё, но больше всего два момента: что с Андреем и где найти стрелявшую в него тварь. Чтоб вцепиться в глотку и порвать. Если узнает, что его нашли — парни его не остановят. Сейчас он просто старался не причинять лишних хлопот, но вот в этом случае — не сдержится. Это будет цель и весьма ясная, ё-моё. Первый, к счастью, вскоре проясняется — по значительно повеселевшим разговорам слышит, что Андро жив, его прооперировали… Пулю-дуру, достали, жизненно важных органов не задела, но кровотечение из-за разорванной селезёнки было сильное, потому пока ещё друг его (выть хотелось в тональности: подвёл-подвёл — плохой, плохой! Какой теперь друг, а? Очень х*евый только если…) и хозяин в реанимации без сознания. Но врачи весьма оптимистичны, говорят, что сон тот медикаментозный, чтоб организм одыбал. Ну или это парням с Агатой захотелось за словами оптимистичность разглядеть. И всё равно это хорошие новости — хотя даже пёс понимает, что ещё очень многое может пойти не так и расслабляться нельзя… Ему точно нельзя. Вдруг Андрей после такого не захочет с ним и дальше жить? Отдаст… в добрые руки, бл*дь. Всё внутри холодом от этих мыслей покрывалось — от былой самоуверенности не осталось ничего. Ну, почти… Та вся уходит в плоскость поимки и отрывания задницы мерзавцу, что всему виной. Мишка умный, поэтому хорошо понимает, что в больницу, тем более в реанимацию, собаку точно не пустят, а короткой пробежкой от персонала он может совсем хозяина разозлить… Да и неудобно: вот и Альберт на него подозрительно смотрит. Андрей ведь точно жив — иначе б они так себя не вели… Потому с усилием сосредотачивается на второй задаче: поймать гада. Понадобится — по запаху найдёт, перерыв весь город. В конце концов Горш в состоянии закрыть это пятно на своей репутации. И для этого готов вывернуться на изнанку. Правда, это реально будет сложно сделать… Это, получив сообщение, что упырь нашёлся, не остановили б, а так… Ну, реально, ё-моё, некуда от них деваться! Все его оберегают, ходят вон следом, точно намерения считывая, ещё и, как предполагал, постоянно гладят, подкормить пытаются. Пить-то он начал… В конце концов так можно и лапы протянуть, не дождавшись хозяина и его решения. Но вот есть… Да ещё и вкусняшки! Не заслужил, совсем. А они всё никак не успокаиваются. Агата чуть ли не со слезами уговаривает хоть немножко поесть, мороженое вон притащила — то самое, блин, а Альберт снова и снова предлагает бутербродик с колбаской. Ну или колбаску без бутербродика — он уже не знал, как тот прорекламировать. А Горшу в глотку не лезет еда. Ну вот никак. — Горш, ну, надо есть, — расстроенно говорит Балу, пихая ему под нос сладкий пончик (жирно! Вкусно-о-о — знает, что показывать, как и все они, впрочем). — Андрюхе не понравится это, давай уж, не дури. Но Мише никак не справиться с собой. Понравится не понравится… Они ж не знают, как дело было. И кто виноват. Второй виновник. Первый — та сволочь… Ух, вот его б сожрал, наверное, с кишочками. Тем временем иногда вместе (тогда Горша Агата забирала), иногда по отдельности парни — Лёха, Альберт и Балу — уезжают-приезжают по всем этим розыскным мероприятиям — кто-то к жертве нападения — та, вроде, отошла уже от шока, заговорила, а кто-то — зацепки в парке искать. И около — может, пропустили что. Камеры, может, где были… Короче, дел полно. Но в этот раз Альберт и Балу уже уехали, Агату куда-то дёрнули, а Лёха, поныкавшись было, плюнул — срочно вызывали-то… Запер, короче, коротко потрепав по холке и сообщив: — За главного, Горш! Только вот это нисколько пилюлю не подсластило. Мишку весь день оставляют за бортом в отделе, несмотря на хитроловкие попытки отправиться с ними. Пресекали — тоже, оказывается, не хухры-мухры. Это прям досадно, настолько, что он, вопреки тому, что никогда не портил мебель и другие предметы, примеривается к ручке двери, чтоб открыть зубами, если не получится — дыру прогрызть, но выбраться и пойти, наконец-то, отыскать мерзавца. Как и где искать — это уже вторично. Запах этого урода впился, кажется, в нос. Скоро чихать будет. И это чувство нарастающего чиха без облегчения попросту сводит в ума, настолько, что… издав дикий «ваф», он разбегается и прыгает на дверь, намереваясь ту или вышибить, или проверить на прочность, а уже потом… Почувствуй себя бобром. Свои планы по порче казенного имущества воплотить в жизнь не успевает, приходиться тормозить экстренно и болезненно для бока пострадавшего — ручка неожиданно поворачивается, дверь открывается и входит… нет, не ревизор, а Юрий Михайлович. Принесла нелегкая полковника! Всегда ведь зуб на него имел, зануда страшный. А тут один на один — Миша не трус, но что-то внутри ёкнуло. Видно, дело на личном контроле, за результатами зашёл. Чё нарыли, да как. Будто они без его нависания над душой бы бегали медленнее. Да не в раз… Впрочем, увидев, что все сотрудники отсутствуют, хотел было уже выйти, да взглядом цепляется за Мишку, что постарался своей расшиперенной позе придать хоть какую-то строгость. Ну, это что-то совсем уж из странной оперы было, но возникало чего-то при нём не то желание, не то ещё чё — вытянуться по стройке смирно. Впрочем, сейчас не до этого… — Что, пёс, — говорит, кажется, впервые за эти годы к нему обращаясь. А нет — не кажется… — тоскуешь? Мишка осторожно ложится на лапы (мимо такого не прошмыгнёшь) и внимательно смотрит. Кажется, сейчас в голосе Горшенёва нет осуждения. Да и подходит тот, садится рядышком на стул, неужели продолжить монолог собирается — чудны дела твои… Знали б парни, хотя, может, потому что тех нет, тот так себя и ведёт… Свободно, что ли. Глупые люди с их условностями. Ну, точно. — Понимаю, — вздыхает тяжело, выдавая задумчиво, — Человеку нужен человек, а собаке её хозяин. Свой человек, а потом повторяет уже набившую оскомину фразу, в которую он очень бы хотел верить. Видимо, все они. Даже это строгое начальство вон, повторяет: — Князев парень крепкий, выкарабкается, — только в отличие от парней, действительно уверенно говорит, на контрасте несмело поглаживая по голове. Обалдеть! Брови Михи лезут куда-то на лоб, задевая уши… это… Вообще в голове не укладывалось. А тот не останавливается, при этом внимательно смотрит сначала на Горша, потом на мисочку с нетронутым кормом. — Есть надо, — повторяет примерно то же, что и Балу немногим ранее. Но затем сдабривает тем, что заставляет заинтересовано посмотреть: — А то как же ты потом на задержание поедешь, а? Сил не будет, и всё, останешься тут, сумки с бумажками охранять. А ведь мы его найдём, слышишь? — треплет ухо неловко, будто впервые делает. Хотя… так и есть. Запаха собачьего от него никогда не бывает. Как и вообще четвероногого — то-то Лёха умилялся, как у них работать стал — никакой живности, видимо, дома. Тут не забалуешь… Но вот сейчас тот прямо с какой-то новой грани открывался. Вон, глядя в глаза, серьёзно так пообещал: — Слово офицера. Мы за своих порвём, да, — не стал заменять слово, применив наиболее понятное собаке. Да, рвать… на части того козла! И всё равно странно, он будто бы утешить пытается? При этом говорит то, о чём другие, что охали, ахали и пытались накормить уговорами, не упоминали. Единственное, способное замотивировать. Может, обманывает?! И вновь странно, но почему-то Миха ему верит. А уж про задержание… Реально ж, не возьмут, беречь будут, если лапы еле таскать будет. Поэтому, наверное, Мишка, не спеша, встает, с легким сожалением убираясь от пальцев полковника (всех измозоленных — ты, поди, ага, столько бумаг подпиши!), и идёт есть. Юрий Михайлович терпеливо дожидается, пока всё смолотит, и лишь потом поднимается, чтоб с чувством выполненного долга, а, впрочем… — Хороший мальчик, — негромко говорит, уже за дверь выходя. — И сотрудник — тоже. Вот раньше бы за слова эти Миха б… Ну, хвост собственный укусил, наверное, да. А сейчас. Ну, вот чего тот… Никакой не хороший, увы. Достаточно и того, что сам пёс это знает. И всё же после этого визита, Горш решает дождаться возвращения ребят — в конце концов они же тоже команда. А что получается, если не работаешь в связке — он уже вчера уяснил. И из-за него пострадал Андрей… А так не должно было быть. А сейчас может и кто-то ещё под раздачу попасть… Нет, этого точно допускать было нельзя. Мальчик, может, и не хороший, но и не злодей какой. Дурак ретивый просто. Поэтому, смирно дожидаясь возвращения оперов, оправдывая прозвище «хороший мальчик» (которого не достоин! Но хотел бы вернуть себе самому, чтоб столь высокая награда с уст полковника-то не звучала, как издёвка), ждёт на своём месте. И не прогадал же! Новости приносят важные его человеческие друзья, причем сваливали порознь, а прибыли все вместе — где встретились-то? А, не суть! Тут, понимаешь ли, девчонка от шока и в самом деле отошла, рассказала, что нападавший — не какой-то нех, маньяк парковый, которого ищи-свищи, пробивай по цвету и форме кузова с частью госномера… А её очень ревнивый молодой человек, от которого она ушла пару дней как, потому что не вынесла постоянных угроз в свой адрес. Ну, тот всё равно настиг, подкараулил. У Мишки от этого доклада (Полковник как чуял, опять к ним притопал) так и крутится — от бешеной собаки не уходить надо и прятаться, а пристрелить, пока не поздно. Чтоб и сам не мучился, кобелина, и других, главное, не наградил… Но, естественно, услышать его размышлизмы не могут. Но дурость тупого героя-любовника им на руку. Жертва нападения сдала все адреса, где может быть её бывший, всех друзей и знакомых. Пробить их адреса — дело техники. Горшенёв как-то изворачивается, и вот в городе объявлен план-перехват: в конце концов ублюдок вооружен и стреляет без колебаний. Может, конечно, уже выехал за пределы… Но что-то Михе подсказывало, что мозгов не хватило. Ну или решил, что фигня вопрос, не знал же, в кого и с каким исходом пальнул. В любом случае, жертва дала наводку и на друзей-знакомых за пределами Питера. Тех немного было благо, как и счастливых обладателей дач. Пока план объявлен — фото урода у всех сотрудников — сами парни собираются проехаться по самым возможным адресам. Горш без колебаний встаёт рядом с ними. Теперь уж точно не остановят. Да и полковник обещал… Невольно почувствовал легкую панику, а если тот обманул, он ведь поверил… Не мог же доверие предать, нет же? — Горш, — Альберт осторожно его гладит, стараясь не задевать пострадавшую часть тела. Да, ё-моё, чё им надо-то? Он же поел, что и было радостно отмечено… Пришлось даже колбаску съесть, лишь бы бдительность усыпить. Но куда там, во заладил, блин: — Андрей нам голову оторвёт, если что случится. Давай ты тут подождёшь. — Отставить, Визенберг, — полковник Горшенёв решительно прерывает его. Миха посмотрел с уважением. Держит слово, надо же. — Собака уже не раз доказала, что является ценным сотрудником, вносящим неоценимый вклад. — Но вот тут прямо… Миха аж язык выронил, вот ведь… Надо срочно оправдывать возложенное. Пока шеф-то приказывает: — Может быть очень полезен. Возьмите. А не то точно найдёт способ убежать — и тогда вам определенно головы оторвут. Ну, с таким тяжеловесным мнением не поспоришь, поэтому Мишка едет вместе со всеми, развесив морду Балу на колени (Агаты нет, Альберт за рулём, а Лёшка меланхолично не протестует против соседства с шикарным чёрным хвостищем). Так что едет Горш, едет, радуясь, что изобретать способ не пришлось. И вскоре становится очевидно, преступник не слишком сильно наделен разумом… Это мысленно отмечает не кто-то, а Горш, а он хоть и очень смышлён, но, вообще-то, собака. Но оно само на язык просится, когда находят они мерзавца ожидаемо вполне — на даче, правда, и это вообще верх тупизма — ему же и принадлежащей. Ну, просто повезло ему, свалил с города, а потом?! Глупо как-то прятаться почти у себя дома, если знаешь, что, возможно, убил человека, и твоя бывшая и вполне живая девушка наверняка этот адрес знает. Но преступники иногда действительно туповаты. Мягко скажем. Хотя Горшу не хочется мягко… Из мягкого он жаждет лишь мясца на этом засран… Так, спокойнее — не зверь он. Странно, что придурок не стреляет, а пытается убежать. Испугался, что ли? Хм… Может, патроны кончились... В любом случае сейчас это неважно — важно то, что есть цель. И свобода от поводка (под взглядом шефа в упряжь его обрядили, да, но сейчас-то с ними того нет!) — Альберт предусмотрительно его спускает, как только они прибыли. Квартиру они пропустили, сразу сюда поехали — так как двуногие, видимо, что-то такое и предполагали, что ума не палата. С запахом совсем не ошибся — узнаваемо воняет гнида. Наконец-то прочихаться можно будет. Скоро… Совсем скоро, как только запах этот запакуют туда, куда Макар телят не гонял… И снова странное выражение, думать о котором некогда. Запах всё застилает. Везде бы узнал этот аромат. Так, наверное, пахнет злоба и безумие. А может, глупость и ревность, извращённые до уродства полного. Мерзавец пытается скрыться через забор, однако Горш, наплевав на собственную травму (док же сказал, заживёт, как на собаке, так вот новость — он собака!), в несколько прыжков его настигает и вцепляется в голень, стаскивая с забора, повалив лапами на траву и вжав туда. С пасти капает что-то тёплое и сладко-солёное… Из недр существа рвётся бушующий рык. На мгновение ощущает точно пелену перед глазами и страшное желание вцепиться в горло обидчику его человека. Разорвать, афф! На куски, бл*дь! Но… почему-то вдруг образ Андро перед глазами — тот не одобрит, точно. Он как сейчас помнит — рвать нельзя, только кусать, чтоб обезвредить. И то — потом проблем не оберёшься. А тут глотка — это смерть… Это другое. И Миша, повинуясь и собственному разуму, и команде Альберта (тот, судя по бледности рожи, несколько пожалел, что спустил его), убирает лапы с груди, отступает на шаг, по-прежнему рыча и скаля зубы. Уж это-то не запрещено. Будет уж… Пусть восторжествует справедливость. И без его вмешательства — дело докрутят. А пока Горш с наслаждением смотрит, как преступника упаковывают в подъехавший бобик с клеткой и увозят. Дело сделано. Неожиданно вместе с исчезнувшим, раздражающим ноздри запахом снова наваливается тоска. Совершенно невыносимо. Будто диваном придавило… А такое было — покозлил Горшик. В отдел они возвращаются с победой, как герои, однако это какое-то мрачное торжество. Беспокойство за Андро перевешивает остальные чувства. И порадовать их нечем. Ушки на макушке — вот и выясняется, что Андрей всё также, в таком же состоянии, не лучше, но и не хуже. Кажется, это должно обрадовать? Пёс мотает головой. Понимание ускользает… Ухудшений нет же, стабильно, херовое, ага. Только вот никогда слово «стабильно» не было так противно. Вот Горш прям так и ощущает, как от этого слова вязкостью какой-то веет, безысходностью, тиною болотной, ё-моё. И почему-то снова крепнет внутри странное ощущение: это уже когда-то было. И когда-то они с Андро уже переставали быть командой. Но нет же? Странное наслоение происходит, а потом собачья сущность побеждает и временно вытесняет остальное. Горш не помнит из-за чего, но остро чувствует и разлад, и свою вину. Ночует он снова у Альберта. На этот раз спит — устал, блин… Агата, правда, порывается взять его к себе (и он бы согласился, пожалуй, провести разведку там), но Леонтьев, гад такой, невесть откуда нарисовавшийся вовремя, ё-моё, вещает, что собаке лучше постоянство. И так уже в стрессе, не стоит добавлять. И ведь слушают этого знайку фигового! Лось сказал — они послушались, ага. А Мишка, может, при всей любви к Альберту, совсем не против был бы с Агатой побыть, ну, там, тоску развеять немного — её и свою. Может, не заслужил, но совсем уж невмоготу. Пусть хозяин решает, что с ним делать, а пока будет стараться. Доставлять поменьше проблем, а для этого надо немного кусануть злую тоску в ответ… Но делать нечего, они все хорошие, но так, как Андро, не умеют его понимать. Приходится подчиняться. А на следующий день Михе удаётся присутствовать при допросе преступника. Раз не в больничке — значит, не сильно ему ногу тяпнул. Тут снова смешанные чувства, но, наверное, рад — лучше тому быть максимально далеко от Андро. Хоть и больничек много, но мало ли… Судя по тону беседы — у того, наверное, с головушкой проблемы. Это уж пусть суд решает, точнее, люди в белых халатах и с довольно мерзким отчего-то названием на букву «п». Мишке важно, что всё будет сделано по закону и справедливости. Так что он доволен. А то, что морщится, глядя на него, так нех убегать было… Тогда б и не вцепился, а то рук нет, как с забора сцепить? Только один момент вышибает из равновесия: на вопрос, «Зачем вы стреляли в нашего сотрудника?», задержанный искренне возмущается, во-первых, морщась на сотрудника: — На нём не написано! — а во-вторых… — Да не хотел я в него стрелять! Случайно попал, — он оборачивается на Горша, — в псину эту стрелял, долбанутую. Неслась там на меня, пасть открыв. Жаль, не убил. Мишка глухо рычит. Вот только попадись, мол, мне — одной прокушенной икрой не обойдешься. За всё ответишь. Но вместе с тем эта фраза подтверждает вину Горша — не будь он так самоуверен, не ослушайся команды, может, и не было бы ничего. Может, и девчонка б сама разобралась с хахалем своим бывшим. Остаётся только хвост поджать и забиться куда. Но он же взрослый уже пёс, надо уметь принимать свои косяки. Уметь отвечать. Только вот те посерьёзнее конфуза с лужей или расхераченного растения (хвостиком махнул). Вина почти осязаема и попускает его только в тот момент, когда Андрюха в сознание приходит. Неизвестно какими правдами-неправдами, но парни — спасибо им большое, век Горш благодарен будет, даже над Сашкой-Лосяшкой шутить прекратит… на месяц — протаскивают Мишку в палату. Этакая передачка повышенной мохнатости и любвеобильности — ну, по их мнению. Сам пёс виной придавленный был. Ключевое слово «был». Миха аккуратно, стараясь не задеть все капельницы и проводочки (как много! будто паук в сети поймал), жмётся к синеватой руке бледнющего Андрея, который невесомо поглаживает его в секретном месте за ушком. Отчего-то хочется чуть ли не визжать, он пытается оставаться серьёзным и тихим (а то выгонят ж!), но скулёж и повизгивания всё равно прорываются. Хочется не сдерживаться. Хочется прыгать тут — от радости, что, наконец-то, увидел, своего человека увидел! Хочется вылизать ему руки, лицо, уши, но… Тот такой… Горш смотрит и его медленно разрывает. Он не смеет, лишь надеется, что ласка — это знак прощения, а не дар прощальный перед тем, как его куда пристроить. — Горшик, — развеивая страхи, ласково шепчет Андро, он и сам-то странно истончившийся, так что от этого треснутого голоса страх берёт, что сейчас вот весь порвётся… Но этого не происходит и тот, не останавливая свои колдунские движения с ухом, говорит: — хороший мальчик, ты всё правильно сделал. Странно, но Андрей его не винит. Совсем. Ну и пусть — сам же Горш знает, что виноват, но и другое теперь тоже неожиданно ясно понимает — отныне он больше, чем когда-либо, будет доверять своему человеку, и быть с ним в ещё более крепкой связке. Командой. На этой славной мысли Мишку вдруг словно подкидывает и выдирает из палаты, оставляя внизу и Андрея, и виноватого, но счастливого пса… Так, а он тогда кто?! Осознание наплывает далеко не сразу… Сначала идёт приземление в какой-то комнате, тёмной, больше на пещеру похожей, и это страшно озадачивает. Миха поднимается на ноги, две ноги, смотрит на руки, и тут к нему приходит понимание: — Ё-моё! — в сердцах восклицает. — Приснится же такое! Ну, чисто на максимальном, недоступном нынешним технологиям погружении фильм какой посмотрел. Или сериал. С ним и Княже в главных ролях. Комиссар Горш, блин! Хотя Андрей в ментовьей шкуре — тоже хорош… Как и Лось-эксперт, вот те ж. И другие рожи интересные. Ладно — знакомые, но вот — Альберт этот… Откуда взялся? Хоть иди и гугли, блин, да только фамилию забыл, ё-моё. Она за всю пьесу только раз и прозвучала. М-да, вот те произведеньице какое посмотрел! А, впрочем, почему посмотрел — похоже, что ещё смотрит дивный сон, вот и вокруг своды пещеры (не было же вроде клаустрофобии — а нате! Давит, ё-моё), а не знакомые стены съёмной хаты. Да и не один он тут бредёт… Миша изумленно уставился вперёд — не может быть! Андро, блин, точно он. Идёт, не озираясь себе, куда-то во тьму, точно ему там мёдом намазали. Или звезда какая-то путеводная светила, которую Горшку не видать было. Куда ж ты, дурачок, чешешь один? Сон или не сон, но Мишка не мог его так отпустить. Ни в одном из вариантов. — Андрей! — кричит, подмечая, что затылок, судя по отросшим волосам — из текущей действительности. Может, и отсутствующее выражение морды лица тоже оттуда. Это пугает, но не настолько, чтобы отпустить. — Стой! Тот послушно замирает, словно в ответ на команду. Он всё делает послушно в эти дни, ничем не отличается от настоящего. И от этого всё внутри колотится. Может, вот нашёл, наконец? Поймал?! Мишка подбегает, хватает за плечи, к себе разворачивает — вольность, которую там, в яви, не позволяет. Потому что бестолку и потому что очень страшно каждый раз разбивать все надежды об один и тот же молчаливый каменный брег. — Андрюх, — от волнения горло перехватывает, да, и выражение лица тоже — до боли знакомое, только чуточку неуловимо не то. И это даёт возможность докричаться. Этот Князев удивительно реальным кажется, тёплым и живым, никак не похожим на призрачное видение сонного разума. Тот блуждает где-то — факт, что если вот просочился как-то через угольное ушко… И тут можно попробовать докричаться?! — Андрей, не уходи, пожалуйста, — срывающимся голосом просит. Но Княже смотрит равнодушно и мимо — на другие проходы, словно выбирая, куда идти. Это отличается от реальности — здесь хоть какая-то осознанность просачивается, но обрадоваться этому Миша толком не успевает. Потому что, видимо, выбрав, тот мягко отодвигает Горшенёва и двигается по одному ему известному направлению. — Андрей! Князь! — Мишка всё пытается его остановить, удержать, но тот осторожно уворачивается и отмахивается. Спеленать бы, руками удерживая, но и тут — облом, скидывает, странно, но здесь он сильнее. Поэтому приходилось словами дозываться, на ухо приседать, отчаянно крича: — Постой же! Надо вместе! Командой одной! Если по одиночке — х*ета какая-то получается! Ну, послушай же, — уже затылку шепчет, без сил наблюдая… Как Княже неумолимо уходит всё дальше и дальше, пока, наконец, не скрывается в одном проходе, а может, и выходе ещё куда-то. Мишка не знает, лишь понимает смутно, что это проклятая пещера с кучей тоннелей ему не нравится. Больно напоминает всякие там мифы древнегреческие, что редко хорошо оканчивались. Куда ни плюнь — одна трагедия. И это его категорически не устраивает. Он бросается было за ним, да резкий и противный звук вырывает его из страны, вот уж воистину, похоже, Морфея. Будильник, что б его. Вот теперь Горшок просыпается уже по-настоящему и огорченно пялится в ненавистные стены и своды потолочной реальности. Даже во сне, блин, не сумел Князя не то, что убедить, удержать, как же ему в действительности-то достучаться, а?! Он, быть может, забыл бы про этот чудной сон (собака, бл*дь, чистопородный немчик по кличке Горш — это феерично!) — у него, вообще-то, других дел куча, кроме как мучиться, разгадывая, что за знаки-намёки подсовывает ему собственное подсознание… Но выбросить из головы не получилось, помешали несколько факторов. И первый — и самый важный — неожиданная реакция Андрея. Да-да, реакция. По-другому, Горшенёв не мог это назвать. Во-первых, среди рисунков Княже внезапно появился новый сюжетец — молодой полицейский с большой чёрной собакой. Когда Миша увидел это, у него мороз по коже прошёл. Полное ощущение, что Князь каким-то образом сон его то ли подсмотрел, то ли сам наслал — колдун этакий. Ничем иным он объяснить данное творчество не мог. Синхронизировались, ё-моё… Ладно б, просто пёс чёрный и Андрей — тут с натяжкой можно было прилепить чего… Но ведь он и парк узнал. И мороженое. Да и из кармана у него точно пушка выпирала. Алёна, когда услышала эту историю (ну не мог Горшок это в себе держать, взорвался б!), опять начала свою историю про множественность миров и так далее. Миша особо в это не верит, но и выбросить из головы сложновато. К тому же и Агата как-то особо не возражает, задумчиво на него глядя. Потом вообще выдала, что собака из него вышла бы что надо… Вот и думай, комплимент или нет. Горшенёв в долгу не остался, ввернул, что и из неё следачка б получилась — разнюхивала бы ходила, да и командный голос имеется. Так что за такими пикировками невольно задумаешься. Может, реально там что-то есть, и его подсознание, как и Андрюхино, отправляется ночью в путешествия. Ну, его-то точно, а вот Андрей… Он, с его побегом из действительности, вполне возможно и днём там шастает. Где всё такое яркое и удивительное, ну да, по сравнению со стенами больнички — вообще замечательный аттракцион. Прекрасно просто. И как тогда его оттуда выковыривать, как донести, что всё, дома он, закончился тот ад? Как, если даже во сне слушать не желает?! В общем, вопрос всё тот же, как Андрея обратно в мир вернуть и самому при этом не ё*нутся? Потому что ещё пара таких, до дрожи реалистичных снов — и реально можно тронуться, по фазе поехать. Будут потом с Андреем ценный опыт пребывания в психушках друг другу передавать. Угу, в пещере загасившись. Потому что да, кому нужна промозглая и жестокая действительность, когда в тех мирах так клёво?! Прекрасно, просто великолепно, Горшок! Ты настолько разуверился, видимо, в действительности, что готов поверить в самую невероятную идею, что сны — тоже в какой-то степени реальны. Впрочем, совсем уж в омут бросаться веры в сверхъестественное он не спешил. Хотя… да тут же стоит признать — собакой ты был бы лучше. Даже не умея говорить человеческим языком, прекрасно взаимодействовал с Андро. Правда, тоже косячить умудрялся, и по-крупному, был собой, короче, но… Пёс Горш добился большего, чем сам Миша. Там его батя хорошим мальчиком назвал, ё-моё. Прямым текстом, никто за язык не тянул. И вот от этого воспоминания он точно не хочет избавляться. А, может, он и есть собака. Кусачая. По недоразумению в тело человека попал тут. А внутренний зверь в его душе выбирается по ночам на свободу. К тому же — хоть и передвигался на двух ногах, однако даже так умудрился Княже тяпнуть — ну, как не собака-то? Шрамик еле заметный на плече он давно заприметил, но никак не мог опознать это… На порезы, которыми тот себя изукрасил, совсем не похоже. Неаккуратный, рванный. В тумане почему-то возникали дни, когда Андрей его переламывал, и что ещё вот там, в ванной, он заметил тогда эту отметину. А раньше её точно не было. Так бы и ломал голову, да внезапно Агатка помогла, натолкнула на мысль. — Кусал он, что ли, сам себя — в сердцах как-то сказала, как раз подавая ему футболку переодеть, наткнулась, видимо, взглядом на выступивший шрамик. Агату понять можно было, устала, беспокоилась, может, ещё как-то её благоверный себе боль причинял, но, невольно, навела на мысль. И мысль правильную, с одной поправочкой — не сам себя, а кто-то другой. Зубастый. В невменозе, как видно, полном, может, и не со зла, от боли… Но Мишке стало окончательно ясно, чьих зубов след на плече. И очень больно от осознания этого факта. Ведь даже помогающему, сражающемуся за него Андро умудрился навредить. Тяпнул вот. И в самом деле — псина неблагодарная. Интересно, а если б он был собакой, смог бы расшевелить Андрея? Странные порой мысли вспыхивали, да. Скорее всего — вряд ли. Ведь на ту же Рину у Княже была реакция примерно такая же, как на всех и вся. Почти никакая. Хотя да — та почти всегда рядом вилась. И ещё тот её механически гладил. М-да, но Миша всё-таки не собака. Ему ласки не полагалось. Но ведь реакция одними рисунками (серией целой) не ограничилась. Выражалась она и по отношению к людям. Агата рассказала, что в ту же ночь Андрюха-то её во сне так крепко к себе прижал, что она аж проснулась. Обрадовалась было, да и растолкала его, но, увы, не получила реакции желаемой. Видимо, бессознательно перекатился да прильнул. Правда, раньше так не делал. А вскоре после этого странного сна Княже непривычно долго смотрел на Мишку, словно ожидал там уши собачьи увидеть или хвост. Так-то он почти всегда, мимолетный взгляд бросив, уходил в свои неведомые дали. А тут вот почти сверлил взглядом. С чего бы вдруг, а? Может, и совпадение, конечно, но Мише краешком сознания хотелось верить, что маленькие сдвиги происходят. А значит, можно и нужно дальше в такие сны нырять… Главное, чтоб в бабочку какую не превратили, а то точно свихнуться можно будет. От мыслей, что он на самом деле бабочка, которой снится, что она панк. Но даже несмотря на всё это, Мишка забыл бы постепенно про этот сон, если бы тот не стал первым из серии подобных. Нет, Миха больше собакой не становился, не примерял мохнатую шкуру… Позабористее сюжетец нашёлся, но об этом потом. А так, в каждом из них Горшенёв оказывался в каком-то другом мире, в котором константой были только он и Андрей. Частенько мелькали и другие знакомые и незнакомые лица, причем незнакомые повторялись. Например, белобрысый Альберт, к нему ещё парнишка, молоденький совсем присоединился — Женёк. Но неизменными были только они двое, правда, не всегда сразу узнать можно было. Причудливо тусовалась колода карт реальности, представали они в разных ипостасях и ролях. Из некоторых снов его выбрасывало сразу же, в некоторых он почти проживал всю жизнь. Не всегда понимал, что хотят ему эти сновидения показать. Например, оказавшись в очень похожем на их реальность мире — может, это и просто видение, дурной сон, но условно Мишка всё же стал называть их мирами — Горшенёв очутился снова в декабре 2011 года. Переломный момент — сейчас очень чётко это понимает. Только тут Андро ушёл с концами, по-английски причём, не прощаясь. Даже не СМСнув, бл*дь. И письмецо то приснопамятное не ему в личку бросил, а на сайте вывесил. На всеобщее обозрение. Вот так-то. Миша, как и в других снах, почти не имел возможность влиять на происходящее. Тут же и вовсе — наблюдатель, в тело без права голоса заключенный. Вместе со своим двойником он сначала полыхал от злости и обиды, затем перегорел, то есть изнурил себя работой и в итоге — умер в одиночестве. Сердце не выдержало. Учитывая, что именно в этот момент начались его проблемы со здоровьем в реальности — сон, наверное, можно было рассматривать как предупреждение. Своеобразное. Ещё и рисунок Юбилейного, гроба, цветов, стены те серые, фигуры за колоннами — всё в точности повторялось. Отчего лишь страшнее становилось. Вот такая вот странность была в этом сне — после своей «смерти» он остался незримым наблюдателем. Особенно чётко в том сне запомнил лишь пару моментов — первый, как его бомбило страшно, после того добрые люди ссылочку скинули, как потом говнился, журналистам на вопросы отвечая — несло его, от обиды вообще ум за разум зашёл. Всячески топтался. Как только совсем границу не перешёл — непонятно. Видно, чуял, что если чуточку передавит в своих топтаниях по Андреевой шкуре, то точно всю надежду потеряет. Тот, как и ожидалось, упрямо барахтался. И выплыл же. В своём утлом судёнышке из шторма. Не вернулся. Не приполз униженно. Выполз с пятидесяти калек до полтыщи, а там и больше начал постепенно собирать… Ясно было уже под конец, что не вернётся. Может, это и позволило Михе несколько обороты сбавить. Как проситель, хрен без соли доедающий не возвратится, но, может, хоть как друг старый сможет… Согласится пару треков вместе записать да текста ему как прежде ваять — тут-то на свободу его никто не покушается. Просто помощь старому другу… Только вот как дружбу эту вернуть?! Мишка тот ума не приложил. Первому на контакт пойти — принципы не позволяли, благо Андро дилемму разрешил. Сам позвонил. А он и говниться не стал, обрадованно в трубку вцепился. Чуть позже и сам набрал, не став дожидаться подачки. Поговорили. Хорошо поговорили. Но вот встретиться безумно страшно было. Там-то спрятаться можно было за расстояние и то, что не видно рож. Так что на Окнах — бездарно встреча проходит. Княже подкрался к нему с бочка да обнял быстро. Миха и глазом моргнуть не успел. Как и насладиться или ответить. Зато в палатке молчали, как два дебила, словно боялись словами всё испортить… Что не мудрено, ведь несло Горшка, порой, немилосердно. Так что чувство глубокой неудовлетворенности осталось… Хорошо, насмелился, да и сам набрал его, не дожидаясь, когда Андро соблаговолит очередность соблюсти. Оказалось, что вовремя. Считай, в ту же ночь и помер. Правда, перед этим хорошо поговорили. Почти как прежде, ё-моё. Прорешали не все вопросы, конечно, но многие из тех, что особенно жглись, даже какой-то шаткой договорённости достигли. Что Миха тому музло скинет — песни две всего, больше-то и нет, а Князев ему попробует напишет текста. Не так паршиво помирать было. Хоть и больно. Оно ведь не сразу… Постепенно тело предаёт. Торкнуло его — даже позу не поменять, всё затекло — шея, голова… Пить хотелось… Страшно, короче, и отпечаталось очень чётко. И времени вагон помучить себя, все сожаления прожевать. Но в конечном итоге это, наконец, закончилось — и он улыбнулся, перед самым концом тушка вообще ничего не чувствовала и боль тоже. Только свободу. Вспорхнул… Да так никуда и не долетел. Привязалась тень, но не к праху, как он успел испугаться, а к Князеву. Вообще, самое стремное было — именно все эти приготовления и сама церемония. Красиво, да, но давит со всех сторон. Чужая боль глухая, тоска, ещё и погода — тварь — в сговор вступила. Ни вздохнуть, ни… Ужас, короче, тихий. Думал, кокнется, пока наблюдает. За тем, какую реакцию его кончинушка принесла. Похоронами панка и пахло, ё-моё. Пронаблюдал — и как это в гроб отца свело. Очень скоро — не простил папа себя, что не сберёг, от этого вообще не по себе стало. Как и оттого, что там об их примирении и речи не шло. Тут-то они хоть как-то, а там… Мрак. Ещё и Андро депрессовать начал. Вбил себе в башку, что виноват. Аж связки обострились — пришлось под нож ложиться. Тянул, а здесь плюнул, ещё и прошептал в тишь ночную на балконе: «Хочешь голос, забери, Миш… Если сочтёшь нужным!» Вот не дурак ли?! Что-то словно услышало его. Удалось прорваться к тому впервые под наркозом — пинков нараздавал, конечно. Тот чуть повеселел. Дальше уже во сны совался — тому это нужно было. Хотя, с другой стороны, Горшок и сомневался, вот так являясь, скорее всего, отпустить мешает… Но не хотел тот. Клешнями впился, стоило разговор начать. Вот так и проследил дальнейшую жизнь Андро аккурат до юбилейного концерта собственной памяти (обалдеть, бл*дь!). Чем-то всё это напоминало более развернутую и лучше подгружённую версию его сна, когда загрипповал, а Князь его подменил, а потом и на хате съёмной не бросил. Прямо-таки — там будто трейлер был, а тут полнометражку не посмотрел… Прожил, бл*дь! Всё, считай. Проглядел все метания Андрея за десять лет (кстати, странно, бл*дь! Результаты матчей тоже на десять лет вперёд расписаны были!), покуда тот… Не смог ни простить себя (а почему, вообще, винил-то?), ни отпустить его. Всё искал волшебный эликсир — то рисунок, то клип, то концерт… Сериал вообще… Громкий крик в небеса. Или до преисподней. В общем, тоже в каком-то смысле и там немного съехал с катушек. Не до дурки, конечно, как в настоящем, но психика расшаталась — держалась на ответственности — оба семейства тянул и снах — от которых непонятно, то ли лучше, то ли хуже. Но Андро в них вцеплялся, как в круг спасательный. Хотя, порой, и вовсе не спал. Боль его ощущалась физически. Работой подгружался, прям как Мишка сейчас. Лишь б не думать о таких параллелях — да. Финал, кстати, был весьма печальный. И заставивший снова всё запараллелить. Потому что *бнуло Андро прям на юбилейном представлении. Молнией. В концертном зале — через лагающий всю дорогу микрофон. Смотрел Миха на то и ловил флэшбеки с Минского концерта. Слишком много странного. Может, в обморок свалился Андрей там не потому, что перестарался, нарезая кисти, а оттого, что видел уже что-то подобное? На своей шкуре прочувствовал, а?! Это ж пздц какой-то… До конца Миша довёл свою роль в этом мире, проводил Андро. Точно был уверен, что труп. Потому что ещё немного там прозависал. Видел и как его парни — этот белобрысый Альберт (снова он!) и Димка — оттащили за сцену. Как скорая, что дежурила, прибежала быстро. Как помочь пытались. Безуспешно. У Михи до сих пор дрожь по спине шла. Он дату не запомнил, но отчего-то был уверен, что судя по погодке за окном и тому, как Андро год назад перемкнуло, то было 19 июля. Только с разницей в десять лет. Пзцд. До конца пробыл, прочувствовал жуткую боль. Видел и как упаковали, и как увезли. Правда, до этого успела прорваться Агата. Она откуда-то с балкона смотрела. Пздц форменный. Горшок тогда только порадовался осторожно, что ни Дианки, ни Алисы не было. Хотя могли бы вполне… В Питере концерт. А может, и были ведь! Не пустили просто матери их — правильно сделали. Пожалуй, никогда так не радовался Горшенёв звонку будильника. Вот и думай тут, что за хрень происходит. Слишком уж невероятная цепочка вырисовывалась, но на удивления стройная. Словил молнию, но не умер. На второй круг попал. Мучимый виной, прибежал обратно к Горшенёву под бок, спасти пытался. Про себя забыл, всё кинул на одну цель — отвратить судьбу, переиграть. Только вот та Андро сама в бараний рог свернула. Мама… Такого удара там не было. Горшок поморщился. Если предположить, что вот это мистическое объяснение и есть истина, тогда совсем пздц, получается. Удивительно, как тот ещё раньше в дурку не попал. Это ж реально… Возврат во времени, но не победоносное шествие попаданца, а жестокая игра — знай, уворачивайся от ударов судьбы, где малейшее движении способно привести в движение огромный такой валун. Непромаринованный и неосознавший Мишка, что упирался и говнился, будучи не в силах чувства показать, выразить хоть как-то. Невесть что напридумывавший Андрей, что лишился сначала поддержки семьи, потом группы, самостоятельности и отдушины, а затем и мамы. Потом и в игре с судьбой сдавать начал. Понятным тогда становится, чего его перемкнуло так, когда Миша развязал… И почему решился в свои руки взять принудительную ломку. Но если принять это за реальность, то нужно поверить и во всё остальное сверхъестественное, полностью сменить картину мира… А к этому Горшок пока не был готов. Хотя если… он ударил себя мысленно — когда Андрей очнётся… и подтвердит эти предположения — тогда он поверит. Будут сходить с ума вместе — плевать. Некоторые сны заставляли задумываться гораздо больше — их очень трудно было выбросить из головы… При этом они абсолютно невероятными были, такими вывертами сознания, в которые поверить почти невозможно. Как, например, тот вариант, где Миха открыл глаза в теле только что вылупившегося из скорлупы… дракона. А из осколков этой шелухи сверху вниз прямо на него глядела красивая, голая (м-м!), покрытая сажей и слегка дымящаяся блондинка (а волосня уцелела!). Ага, с глазищами, как у Андро, только чуть более отдающими фиолетовым. Пздц-то какой! Вот мало ему собаки было, теперь вот привыкай к крыльям (те пока разлепляться не хотели, и блондинка подставила ему ладонь, чтоб по ней на плечо вскарабкался коготочками — чем он и воспользовался, особо не задумываясь) и выдыханию огня. Впрочем, это он уже потом задумался, какого х*я именно ему так везёт (А не Андро, к примеру — тот хоть мент, хоть баба, но человек же!), в тела животных каких-то кидает, чуть ли не через сон. А в тот момент, когда дракоша глазёнки свои открыл, огляделся, сфокусировавшись на блонди в дымке, в голове на уровне инстинктов мелькнула только одна мысль: «Мама».