Игра в сапёра

Грянет гром — Серый странник придёт в этот мир. Небеса ярким пламенем вспыхнут над ним! Это место покинуть мечтает любой, Чтоб увидеть рассвет над собой! Круг жизни замкнулся… Пути нет домой В безрадостном мире… Нет звёзд в небесах Мечты обращаются в прах! Я в Сумерках проклят и Светом и Тьмой… Не улететь, не уползти, не умереть, не унестись… Эпидемия — Жизнь в Сумерках

Агата с трудом сдерживала снедающее изнутри нетерпение: скорее, скорее уехать прочь из этого места, где всё навевало безысходность. Куда каждый свой приезд последние месяцы она являлась, чтоб ещё сильнее загнаться и прочувствовать, как сжимаются вокруг стены, а потолок обрушивается своей невыносимой тяжестью. А как иначе? Андрей ведь всегда казался для неё чем-то незыблемым. Величиной. Гаванью, в которую можно было без страха бросить свой якорь, когда вокруг бушует шторм. Чтобы удержал, поддержал. С ним нестрашно было. Казалось, того внутреннего источника уверенности и силы в Князеве хватит на них обоих. Но последний год всё перевернул. Агата чувствовала, что почти рассыпается… Но каждый раз заставляла себя собираться. Алиске нужна мать. Хоть один родитель в относительном порядке. И она нужна была Андрею. Пришла пора не просто отплатить, а вернуть его в родную гавань, чтобы всё стало по-прежнему. Может, несколько эгоистично, но да — вернуть его для себя. Чтобы вновь ощутить это, ни с чем не сравнимое чувство, когда можно ненадолго отпустить вожжи и расслабиться в крепких руках. Чтоб иметь счастье не всегда быть сильной, держа себя в стальных лапках. И каждый её приезд в Кащенко неизбежно оставлял в таком раздрае, что хотелось выть. А собираться потом приходилось ещё долго. Хорошо, между Питером и Москвой не столь малое расстояние… И к Лиске она попадала собранной. Каждый раз там ей говорили что-то новое. Маленькое, но ужасающее открытие. Или мозаика новых княжеских будней, что резала стеклом. Признаться, Агата уже так устала ждать хороших новостей и постепенно смирялась не видеть Андрея, что на этот раз решение медкомиссии ввергло её в ступор. С одной стороны, не просто дали увидеть — забрать разрешили, выписав, блин… А с другой — так страшно было, потому что за теми мудрёными словами явно крылось «мы исчерпали возможности» и «коек не хватает». Наверное, это неплохо, что Андрея записали в «мирные сумасшедшие», хотя она и раньше отказывалась верить, что тот опасен для окружающих… Но что для себя тоже более не опасен — это, наверное, благо, да?! Хотелось верить, что дома ему станет легче… как им всем… но… Это, Нигровская хотела бы верить, последнее посещение психбольницы далось ей куда тяжелее остальных. До этого жила в ней надежда, что врачи преувеличивали, запугивали, но та разбилась. Зато появилась другая, что Андрея так угнетало именно это место, стены и чужие люди, вот и рвалась Агата неистово прочь. Хотя, казалось бы, красивое здание, качественный ремонт… Неплохие (в самом деле, неплохие — они с Горшком кучу отзывов прочли, думая, а не добиться ли им перевода для Андрея) врачи и несчастные люди, пациенты, некоторые аж годами здесь лежат, не видя иной жизни, стен и кусочка неба. Да, то везде разное — в этом Нигровская была убеждена. Остаётся только воздать хвалу неведомым силам, что бедный муж её не стал местным жителем на постоянной основе. Ага, в гости, блин, залетел. Нет, в самом деле, как ни трусила Агата, а хорошо хоть, забрать разрешили. Весь период лечения их к Андрею не пускали, от слова совсем, несмотря на то, что они регулярно преодолевали немаленький путь в Москву — звонками вообще тяжеловато было хоть чего-то добиться. А так хоть приезжали, разговаривали, в окна заглядывали, силясь представить, где там их несчастный… Агата сцепила зубы. Нет, надо было избегать подобных эпитетов. И так весь Интернет избурлился… Припомнили все песни Князева о жёлтеньком домишке. А тот ведь, дурак, немало их наваял — предчувствовал — писали одни, накаркал — заявляли иные. Агату нестерпимо бомбило и от тех, и от других, но были проблемы и повесомее… само состояние Князя. Непростое, увы, весьма. Она вздрогнула, вспоминая, сколь долгий путь они прошли от предварительного диагноза «суицидальная депрессия» до чего-то куда более пугающего, ставшего следствием первого. Ладно, спасибо и на том, что сведения о ходе лечения регулярно предоставляли. Но реальности те заменить не могли, и она обрушилась на них со всей дури. Сегодня и Агата, и Горшок, что, конечно, приехал вместе с ней (тот, вот ведь странное дело, вообще ощущался почти постоянно рядом, едва ли не всё то время, что прошло с ужасно начавшегося нового года), видели Князева впервые с того страшного дня, когда тот, видимо, последний тормоз где-то потеряв, решил повторить свой опыт в метро, только уже с более страшными последствиями. Угу, примерка то была… Знал бы кто тогда ещё. Может, не дошло бы до такого пздца. А так заставил их всех… Не просто переживать, они, после того, как зачеркнули в календарике сороковой день рождения Андрея без него, всерьёз начали опасаться, что того совсем не выпустят, в законченные душевнобольные записав. Накатывал тогда ужас страшно. Да, всё индивидуально, но по протоколам обычно суицидников столько в подобных учреждениях не держат! Но обыкновенные… Она запнулась… Всё-таки применять это страшное слово к мужу было… Да, несколько дико. До сих пор, когда сейчас, казалось бы, это уже подтверждённый факт. Её, обычно жизнерадостный и вытаскивающий своими песнями из угнетенного состояния других, Княже пытался себя убить. Причем у него бы это получилось, если бы Миша его не хватился. Шагнул бы с эстакады, с высоты да на рельсы… Наверняка. Что случилось с Шутом? И нет, Нигровская вовсе не хотела цитировать кое-какие заголовки. Просто хотела знать, что и когда в том с хрустом раздавилось, чтобы починить. Она покосилась на Андрея: ну, всё как обычно — завис где-то в своих мирах. Ноль внимания к окружающей реальности. Если не думать о том, откуда его забрали — кажется, ничего страшного не произошло. Того, что нельзя исправить, во всяком случае. Ну, посадили его в машину и посадили — и бровью не повёл. И раньше так мог, если сильно задолбался. Нет, Агата себя обманывала. Не мог. Даже, если сильно устал — всё равно хоть как-то бы реакцию свою выдал. Да и обычно это Андрей был тем, кто рассаживал, распихивал выпивший народ по местам назначения. Сводил и разводил, как заправский регулировщик — эти с теми, те с другими… Хотя и сам мог быть близок к сопле по состоянию. Нет, такая покорность безропотная — это не Князев. Ну, хотя б оделся по подсказке сам, а то Агата точно бы не выдержала — заскулила. И, возможно, количество пациентов в Кащенко в тот день бы только увеличилось. А так… Не Князев, а кукла, слишком похожая на человека, выполняющая механически какие-то действия. С его лицом, но при этом не ощущаемая им. Как и кем-либо ещё, личностью, что ли… Это пугало. Вот Андрей, вроде бы, рядом — руку протяни, а… Натыкаешься на погасший взгляд каких-то непривычно серых глаз, который смотрит на тебя, и в то же время кристально ясно, что не тебя он видит… Будто сквозь проходит, и что-то там себе дорисовывает. Впрочем, временами казалось, что он всё же возвращается в действительность и прислушивается, что ли? Да, походило на то — вот сидит, сидит, а потом чуть встрепенулся, аж ресницы порхнули, и взгляд… нет, не прояснился или посветлел, а, кажется, сфокусировался на каком-то реальном объекте. Но такие моменты долго не длились — как наваждение — максимум минуту, но Нигровская знала: ей не показалось — внимательно наблюдающий Мишка кивнул ей, когда их взгляды встретились после очередного такого фортеля. Это и подпитывало надежду. Наверное. Она — дамочка непостоянная: то, вроде как, поманит, даст ощущение, что хорошо всё будет. А то хвостом вильнет, и поминай, как звали. Или это удачу так описывают? А, всё одно… Для них… И та, и другая очень бы пригодились. О счастье Агата и не заикалась. За прошедший год надежда и та чаще к ним жопой оборачивалась, поэтому не было никаких причин доверять. Или ожидать счастья, блин. Хоть бы просто устаканилось всё, Князя б в относительную норму привести. Чтоб отвечал, реагировал… Хотя б так. Они, блин, кажется, за эти месяцы крепко планку ожиданий опустили. И оставаться дольше необходимого в том жутком, а на вид приличном месте, не по себе было, но и уезжать домой, увозя, наконец, своего бедового, тоже страшно. Может даже, куда сильнее. Потому как там за него отвечали профессионалы. Преуспели ли в лечении — вопрос хороший… Но и они-то за весь прошлый год доказали, насколько облажались! А ну как ещё? И на этот раз Князя это убьёт? Хотя… и Агата снова посмотрела в зеркало заднего вида — оставаться в подобном месте для того всё равно, что заживо похороненным быть. Так хоть какая-то… Нет, слово надежда она все же решила не употреблять… Да. Пусть будет какое-то успокоение — ему, если осознает происходящее, что выпустили со стен казённых, значит, не такой уж и псих верно? Им, что теперь и видеть можно, и хоть какие-то действия предпринимать по возвращению в реальность. Какие именно, правда, Агата и самой себе сказать затруднялась. Разговаривать? Показывать, что любят и очень ждут? Пожалуй… Только это и осталось. А там, может, Княже и потянется к ним назад. Постепенно и остальные проблемы решат. Вместе. Главное, чтоб только захотел и перестал в раковине прятаться. А пока же её сводили с ума смешанные чувства. Ну, что с того, что Андрея выписали? Под наблюдение? Да, конечно, по словам его врача — вряд ли попытается снова убиться. Вряд ли — слово-то какое. Удобное. В случае чего — мы не виноваты, ничего не гарантировали. Сделали, мол, всё, что могли, психику в относительную стабильность привели. Ну, а чё? Слюни не пускает, как они с Горшком втайне опасались, обслуживает себя, опять же по словам доктора — сам, если перед носом всё поставить да словесно сказать, что требуется. То есть — речь понимает, предписания выполняет… Работают мозги… Куда воля подевалась — вопрос иной. А может, будь она, эта воля, он бы и не ел… И таким вот образом убиться пытался. А сейчас Андрей ровным счетом ничегошеньки делать не желает. Ни убиваться, ни жить дальше — ведёт «образ жизни кастрированного кота», хотя и тот активнее будет. Точно совсем ничего общего с этой реальностью иметь не желает. И раньше-то, порой, пропадал где-то в своих фантазиях, сейчас и подавно — где блуждает неясно, но возвращаться в плен больничных стен явно не желал. И не вернулся. Может, хоть дома отойдет, постепенно. Ну, а так в больничке его заметно подлечили — по крайней мере, на скелет Князев перестал походить. И Агате совсем не хотелось думать, какими изуверскими способами можно практически безответного человека заставить есть в психушке. Вот Мишка — она внимательно посмотрела на Горшенёва, медленно, даже как-то нерешительно залезавшего в машину с другой стороны, после того, как он помог ей аккуратно усадить туда Андрея — возможно, знает. Скорее всего, знает. Но спрашивать его она тоже не решается. Агата, вообще, не слишком смелый человек. Как закрывала глаза на многое в том треклятом году, из-за каждого шага сомневаясь, так и продолжает. Пусть и привело их это всё на порог этого скорбного заведения. Хорошо, не другого — окончательного. Как сказал врач, ест сам… Как уж там от Андрея этого добились — уже не столь существенно. Прошлого не вернуть. Да и «уговоры» на него не особо действовали. А так ест ведь, да… Наверное, надо думать, что и это — благо. Окреп физически — и это заметно. И уже неплохо! Надо только откуда-то взять силы и не опустить голову перед лицом ужасающей действительности, щелкающей голодной раззявленной пастью. Та капает ядовитыми слюнями дикого страха, что опять не уследят, что врачи ошибаются, и, усыпив их бдительность, Андрей повторит попытку ухода навсегда из опостылевшей, видимо, ему реальности. Успешно повторит. У них дома, бл*дь. И даже наличие Лиски может не остановить. Вот, кстати, ещё одна причина, по которой Агата не могла унять дрожь. Она не могла разорваться. Да и счета сами себя не оплатят. Поэтому квартира, что некогда принадлежала Надежде Васильевне, была сдана. Потому что даже не обсуждалось, что Алиске нужна мать, а Князю — привычные стены, но такие, где не случилось ничего трагического, и она рядом. Только вот непонятно, как объяснять подрастающей дочке, что не так с её папой… Не опасно ли всё это уже для её психики. Но иного выбора не было. Поэтому придётся объяснять… И надеяться, что Андрей не убьётся у той на глазах. В эту сторону опасно даже думать, оттого Агата сама в голове проводит черту: за эту границу не заходить — свихнёшься. Горшенёв, наконец-то, захлопнул дверцу, да и, тронув водилу за плечо, попросил отправляться. Вообще… И Нигровская снова себя одёрнула. Нет, так недолго и в паранойю скатиться. Она опасалась такси — лишняя возможность для утечки, но… альтернатива… Ещё хуже была — напрягать друзей, знакомых, а те ведь тоже не без языка. Здесь же была вероятность немаленькая, что не узнает и внимания не обратит. Так что не загоняемся в том, что контролировать не в силах — и едем. Поправочка! Так они планировали, но в последний уже момент судьба и длинный Мишкин язык сыграли с ними такую шутку, что сейчас водилой был не кто иной, как Сашка Леонтьев. Да, тот ведь жил в Москве последние годы, умел водить и почему-то очень живо интересовался судьбой Князя, больше всех остальных в группе. Ах, да, ещё если б не он на том мосту — кто знает, удержал ли бы Мишка… Поэтому Агата гасила недовольство, мило улыбалась, аж челюсть сводило, и сдержанно благодарила. Однако увидеть его сегодня уж точно не ожидала. Они договорились, что о выписке Андрея сообщат всем остальным не раньше, чем сядут в машину. А то и вовсе — как вернутся домой. И на это было много причин. Во-первых, кто знает, не случился бы какой срыв у Князева от созерцания их давно не виденных лиц и не вернулся бы тот обратно, не успев выйти. А во-вторых, после всех сливов информации, Агата подозревала всех и каждого, ну, кроме Мишки. А Леонтьева когда-то и сам Андрей подозревал в «приседании на уши Горшку и внесении разлада между двумя лидерами». Конечно, разногласия у этих двоих начались задолго до возвращения в группу Сашки, но, кто знает, кто знает. Нигровская просто хотела всё предусмотреть и добраться до дома тихо и спокойно. Что ж, коли Горшенёв поручился, что — и это цитата, блин, Мишка в своём репертуаре — Лось болтать точно не будет, сам же всё понимает, а иначе он ему лично рога поотшибает. Сели они — как нарочно — по бокам Андрея, словно зажимая и закрепляя между собой в этом мире, словно надеясь сохранить, а может даже и вырвать из лап депрессии, печальных снов наяву, и чего бы там он сам себе не напридумывал, лишь бы не возвращаться к реальности. Путь им до Питера неблизкий — одиннадцать часов, если не больше, пилить на машине, в которой неудобно, тесно (на самом деле, не очень, у Леонтьева — минивэн, семейство-то большое!), всё затечёт и вообще — поездом, а тем более самолётом, быстрее. Но они коллективно забоялись — кажется, что автомобиль надежнее — тут Андрей максимально рядом, никуда не денется. Вон даже двери от него, не сговариваясь, получается, всё равно охраняли… Хотя один из них мог сесть вперёд. Но никто не захотел. А другой не смел намекнуть на тесноту. Поэтому, да, их вариант — автомобиль — безопаснее. Все границы на замке, блин. А ещё тут нет больших помещений и кучи народа, слоняющейся туда-сюда. Леший его знает, что там происходит в чудной голове её мужа — испугается такого хаоса, психанет, да и вернётся обратно в дурку. Хотя он, вроде как, и не зажимался от них — спокойно позволил взять себя за руку и увести. И всё-таки, нет, машинка надежнее. И пофиг на неудобства. Заодно есть время подумать, как всё половчее обустроить и как себя вести в подобной ситуации. Она случайно встретилась глазами с Мишкой, смотревшим на Князя с такой же, видимо, как у неё, верой, надеждой… И с таким же бьющимся внутри остервенелой птицей страхом и отчаянием. Поняла: просто не будет, путь у них заковыристый, хорошо бы хоть вывел в нормальность или её вариант. Всё ж таки кое-кто нормальным быть с детства не умел… Поэтому вернуть бы хоть приближенно прежнюю версию Андрея, откатить назад… В результате невеселые мысли невольно скользнули к самому началу, в сотый раз Агата перебирала события и гадала, где же была та точка невозврата, что проглядели все они. То есть, где они так крупно облажались. Делать это, невесомо поглаживая никак не реагирующего Князева по плечу, было ещё тяжелее, нежели прогонять всё это по кругу вновь и вновь без живого свидетельства собственного фиаско под боком. Может, всё началось в тот зимний день, когда Андрей, несмотря на все их бесконечно долгие разговоры и достигнутые договоренности, не решился отправить письмо? И Агата меланхолично открутила в памяти события назад, восстановив момент, где, возможно, что-то пошло не так. А ведь тогда она была уверена, что Князев решительно настроен. Да что там говорить! Это было видно. Андрей был разозлен и, хоть и не костерил Горшка последними словами, но молнии, что метали глаза, говорили сами за себя. Да и деваться было, вроде как, некуда. Вахтанг поставил его перед выбором. А выбрать возвращение назад униженным и проигравшим… Этого она от мужа не ожидала. Никак. Тот всегда старался выбирать себя. Помнится, накануне они хорошо поговорили, и оба пришли к выводу, что такое скотское отношение утянет на дно… Всех! И Мишку в первую очередь. На этом моменте Нигровская снова почувствовала то самое раздражение, как прежде, когда она слышала упоминание о Горшенёве. Видите ли, сам Андрей считал, что Миху спасать надо — не понимает, что творит, если Князь останется в «Короле и Шуте», то неизбежно разрушит окончательно дружбу с Мишкой. А это станет финальным ударом для Горшка. Такая вот извращенная логика. Уйду, чтоб нам обоим лучше стало. А по итогу… Ну, мы-то знаем, что по итогу. Проглотив тогда привычное: «Подумал бы лучше о себе», Агата перевела дыхание, да и решительно поддержала мужа. В конце концов какая разница, почему он уходит из-под тлетворного влияния Горшка? Главное, что уходит, потом поймет, что так надо было, так лучше будет и Мише, и, главным образом, Андрею. Вообще же… Миша ей никто, всего лишь странная и болезненная привязанность мужа. А вот Андрей — другое дело. Иногда спасать надо, даже если спасаемый не желает. А спасают от чего? От того, кто на дно тянет… А Горшок именно что его подавляет, губит. Да, ёлки-палки, у них уже и брак того и гляди развалится! Потому что кое-кто жить спокойно не может — и ходит весь за*банный, а ей и своих за*бонов хватает. И всё из-за одного неотёсанного дикого медведя-Анархиста, что, судя по его рёву и пережевыванию дружеского хребта, дружбу их ни во что не ставил… Или слишком уж больно хвост прищемил ему уход, м-да. Надо ж было Князеву повстречаться с ним в реставрационке. Каким ветром того туда занесло? Горшенёва, естественно. Ну какой с него, блин, реставратор? Разве этот неугомонный чинить бы смог? Хоть что-то… Про кого-то и речи не шло. Была б ведьмой — сварила б зелье, да и развела эту встречу. Но, увы, Агата ведьминскими силами не обладала, потому оставалось только пользоваться житейскими женскими — поддержка, любовь и хорошо сформулированные аргументы. Естественно, после того, как Нигровская осознала, насколько Князев решительно настроен… она совсем-совсем не была готова к тому, что увидела, когда вошла в комнату, где Андрей ещё недавно мучительно выдавливал из себя текст письма. Теперь же, казалось, перед ней сидел какой-то другой человек. От былой решимости не осталось и следа. Да и сам Князев выглядел так, словно его тем самым камнем шандарахнуло, из их песни старой. Но разительнее всего изменились глаза — они словно… постарели? Конечно же, этого попросту не могло случиться за те полчаса её отсутствия, но в них было что-то такое, что Агата никак не могла считать, как ни пыталась. Потому и то, что Андрей письмо пусть и выстраданно написал, но так и не отправил — не стало уже удивлением. Агата ведь тогда решила не давить, потому что — в этом она была уверена — если б надавила, то, да, Князев выслал бы свой манифест, а потом всю жизнь обвинял бы её, вольно или невольно. Не сказал бы наверняка, но точно подсознательно мыслишка бы проскакивала. Ей это надо? Груз на сердце… Да и потом — такое важное решение всё же должно было быть добровольным. Она могла только поддерживать и намекать, да. И вот теперь не раз и не два за этот треклятый год ей приходила мысль, что лучше бы тогда она настояла. Потому что в этом случае, возможно, не было бы всего того откровенного пздца, что случился. Да, Андрей бы тосковал — вот прям сто процентов, да, обвинял бы — ну и пусть! Он бы всё это делал с адекватной реальности психикой, здоровый, активный… А не вот то нечто, что сидит сейчас рядом на сидении. Оболочка: скорлупа целая, а вот есть ли под ней тот самый Андрей, или всё, спета его песенка, выпито через незаметный прокол яйцо — вот это, пожалуй, главный вопрос. Ответ на который страшно узнавать. Потому что, если не будет положительной динамики, им придется подумать об интернате… О чем-то таком, что сейчас про себя даже называть страшно. Нечто, связанное с беспросветным дожитием. Хотя врач говорит, что да, не совсем всё поломалось. Только вот на вопрос, вынырнет ли когда Андрей из такого глубокого погружения, выйдет ли из своей раковины, куда забился от остального мира — не давал ответа. Даже лучика надежды. Чтоб потом претензий не предъявляли, развёл руками да спровадил. Вроде как, всё возможно, ждите и лечите, товарищи. Агата легонько погладила мужа по руке, спустившись с плеча до оголённой кисти. Шрамов сейчас не было видно из-за рукава, но она-то знала, что те есть… Это снова кольнуло болью, и Нигровская попыталась отвлечься. Самого худшего не случилось. Вот он. Тёплый, живой. Надо верить, да. Вон, как Мишка верит — он очень бережно прижимает к себе Андрея, задремавшего у него на плече. Тот, вообще, был очень сонный, как говорил его психиатр — побочка от антидепрессантов. Нигровская тут же сделала себе заметочку в голове — поговорить с лечащим врачом в Питере о смене таблеток. И вновь внимание её привлекли эти двое. Сейчас сон охранял, а пока Андрей не заснул — не затыкался Горшочек. Называется, что вижу, о том и пою. Кажется, даже с Сашкой Леонтьевым слякоть за окном умудрился в двадцати, минимум, разных предложениях обсудить, описав всё-всё, лишь бы гнетущую пустоту в эфире заполнить. Неожиданно Нигровская почувствовала нежность и вину. Если б не Мишка, кто знает, смогла бы она пережить все последние месяцы перед новым годом, да и всё время после. Слабо верилось, что это тот самый Горшок, в чьих способностях к восстановлению чего-либо она совершенно не сомневалась какой-то год назад. Точнее, в их полном отсутствии. И то, что друг х*евый с него, тоже считала не так давно… И ультиматумы, помнится, ставила. Отсюда и вина. А нежность — это перерождённая признательность за всё, что пережили вместе. За то, как он через весь этот ад перетащил её за руку. Ведь Мишка, несмотря на то, что тоже порой отчаянно трусил, не сдавался. Сцепив зубы — да так, что Агата иногда боялась, что этот бешеный сейчас снова челюсть свою угробит — шёл вперед. Для Михи не существовало туманного «если», как для всех остальных, он всегда повторял, «когда Андрюха вернётся». Иногда Агата замечала неверие и боль в его глазах, но он всё равно упрямо и настырно пробивался вперёд, делая все, что мог, чтобы помочь ей… Начиная от найти ещё каких-то крутых спецов-консультантов для Андрея, до тупо деньги заработать, чтобы и ей с Алиской, и Алёнке с Дианой на всё хватало. Оно ведь непросто совсем всё даётся, увы. Да просто был рядом, когда она была близка к панике, и молча вместе с ней шерстил медицинские сайты — книжки, и те таскал. Вдвоем грызли и обсуждали. Порой оба так пугались, что приходилось друг друга успокаивать, чаем отпаивая. Ничего крепче Нигровская тому принципиально не наливала… Не хватало только, чтоб и Мишка свалился, он и без того, блин, внушал ей опасения. Немного удалось уговорить сбавить обороты с концертами, когда Агата пошла на сделку с совестью и, вопреки предзнаменованиям из тетради, распродала доллары (биткоины она трогать не решилась), получив доступ к счетам Андрея. А то ведь ещё как вышло — деньги были, воспользоваться ими было нельзя… Потому что, если верить запискам бедного безумца, те через пару лет станут втрое дороже… Тогда-то, особенно в первое время, и помог крепко Мишка. Странно, ещё меньше года назад Агата бы покрутила пальцем у виска, если б кто ей сказал, что она, распустив нюни, будет рыдать Горшку в плечо. А ведь на новый 2012 она его едва с лестницы не спустила. Как многое может поменяться всего лишь за 365 дней. Меньше даже… Как много может измениться за день? Тот, словно кривым росчерком вдарившей быстро-быстро молнии, поделил на «до» и «после». Не верили ведь они до нового года, что всё настолько х*ево может быть. И ведь рыдала, когда мысли чёрные совсем одолевали. А он, теряющийся от этого, не переносящий совершенно женских слез, невесомо поглаживал по голове и беспомощно повторял, что ничего ещё не потеряно, что Князев к ним вернётся, что всё будет хорошо. Они ещё вдвоём ему бочку претензий подгонят, без боязни получить нервный срыв в ответ. А потом посмеются над тем, как до этого друг друга недолюбливали. Миха ещё как-то раз рискнул и сообщил, мол-де, виноват, пару раз съ*дил по ушам Андрюхе — мол-де, грудь у неё плоская, ухватиться не за что. Видимо, хотел, чтоб она вместо рыданий его побила… Но как бы там ни было — это действительно утешало. Агата никогда бы раньше не подумала, что сможет с железобетонной уверенностью сказать, что да, Андрею действительно нужен его Мишка, как и наоборот — Мишке нужен его Княже. А теперь говорила. В открытую. Даже тем, кто не вполне понимал. Но прежде всего самой себе. Никогда раньше не признавала ту самую странную ментальную связь, про которую говорили если не все, то очень многие. А за этот год не сразу, конечно, но почти начала её видеть. Осязаемую какую-то. И пусть она до конца не понимала загадочную природу этого редкого явления, но одно стала осознавать точно: этим двоим надо как-то сцепиться обратно, как-то заново научиться друг с другом говорить на одном языке, блин… Потому как Горшка тоже порой вело и прорывало на некоторые откровения. Он завёл дурную привычку, когда Агата срывалась и рассказывала о своих про*бах, просто зарывать её своими… Увы, коммуникация у этих двоих разладилась, прямо как приёмник разрегулированный. Оба нуждались в друг друге, но блуждали в лабиринте сомнений. Порой и вовсе произнося калечащие, ранящие вещи. Вот как Мишка накануне пздца. Так ведь и не мог простить себе. И Агата не могла дать тому столь желаемое отпущение грехов… Это не её прерогатива была. Она и сама порядком… грешна, если теми же терминами изъясняться. Она и связь-то эту, на самом деле, понимать начала только после неожиданного почти побега Князева в Голубково. Ну кто, скажите, смог бы предположить, что именно туда, зимой, внезапно рванёт снедаемый своими демонами человек, который от силы-то раз или два в год вспоминал о деревеньке? Не напьётся в соплю где-то в баре, а вот возьмёт и рванёт в *беня родные, чтоб уже там слегка накидаться. А Мишка — нашёл. Как собака какая, ей-богу. Да и… если до этого момента Агата в принципе сомневалась в том, какие чувства испытывает Горшенёв (хотя тот и здорово помог, когда умерла Надежда Васильевна), то увидев его — невыспавшегося, нахохлившегося, с отчаянным страхом в глазах, когда парни примчались из Москвы и активно включились в поиски — начала сомневаться в своей первоначальной оценке их с Андреем взаимоотношений. Так не будет себя вести человек, которому всё равно, для которого Князев только коллега по группе и автор текстов, раб литературный, как писали некоторые, альтернативно одарённые товарищи в интернете. И вот и получается, всё, что делал Мишка до этого, даже полное дерьмо какое-то нездоровое — от некой внутренней боли. Любая, даже самая добрая собака, кусается, если ей нестерпимо больно. А Горшок, что с*чился в 2011, попросту всё делал, чтобы удержать у себя Андрея. Одобрить подобного Агата никогда бы не смогла, но от понимая стало легче. И то, что потом, по возвращении, сразу отмачивать стал, зажимать там, под*бывать — всё от того же, от обиды. Переступить через которую так сразу и не сумел, а сейчас вот горько каялся… В любом случае история не знает сослагательного наклонения, но ей бы очень хотелось вернуться в прошлое и раньше увидеть и осознать всё то, что увидела только сейчас. Может, поговорила бы и с тем, и с другим — и что-то бы да порешали. И всё это вместе и вызывало уже у Нигровской плохо снимаемую вину — Агата чувствовала, что виновата не только перед мужем, но и перед его лучшим другом. Да, именно так — другом, несмотря на всё то, что произошло. Причём тут она, если взаимоотношения их? Да потому, что невольно поддерживала все обиды Андрея, только укрепляя их и распаляя, а могла бы, например, посоветовать поговорить ещё раз. Попробовать иначе как-то. Или хотя бы не напирать так с тем растреклятым письмом. Так, может, ещё хуже бы стало, если б отправил Князев тогда письмо? Она поджала губы… Горшка бы точно бомбануло… И они бы долго разгребали последствия того взрыва… Выдержал ли сам бы Князь полный разрыв? А группа бы его не загнулась всё равно? Неудачу перенёс бы? Неизвестно… Или фатальным поворотом стал её уход от Андрея? Это его так подкосило? И ведь правда — подкосило. Нигровская вздрогнула болезненно, но скрыться от правды нельзя… Сам же и выкрикнул ей, в пылу ссоры. Когда выгонял уже из своего дома, поменявшись местами, блин. И, хотя ей казалось, что всё это сказано было для того, чтобы побольнее сделать и Нигровская ушла и не мешала Князеву, как теперь выяснилось, членовредительством заниматься — но ведь не просто так эта мысль в его голове появилась. Вообще, это, должно быть, ужасно… Лишиться поддержки в тот самый момент, когда в жизни и так всё не очень… Зыбко и давит — и Горшок, что от радости душить готов, возмещая обиды, и собственные амбиции нереализованные. Возможно, если бы она чуть поддержала его, не ушла бы тогда, ультиматумом разбросавшись, то не случилось бы всего этого кошмара. Подтверждало вину Агаты и то, как потом Мишка ей поведал, виновато пряча глаза, что все странности у Андрея начались как раз после их расхождения. Нет, сам Горшенёв не сказал, что она виновата — у него даже в мыслях не было, это по глазам читалось. Потому как, рассказывая о некоторых событиях, например, о новогодних танцах на перилах в прошлом году, с которыми Агата, как выяснилось, совсем не была знакома, он винил только себя. Вообще же, и это полезно вспоминать. Не она одна виновата. И вообще, на некоторую долю секунды каждый раз, когда Мишка вновь рассказывал, как у них строилось с Андреем общение после того самого шестнадцатого декабря — почему-то эта точка, хоть, может, и не была критичной, но всё равно казалась чем-то очень важным, но Нигровская и не понимала, чем именно — ей хотелось ему двинуть. Однако… другая мысль приходила тут же — а чем она-то лучше? Не выставила ли более жесткие условия, а? Выбирай: либо дело жизни и очень дорогой человек — жаль, не понимала она тогда этого, либо я и дочь. Всё равно, что шантаж какой-то, пусть и не сказала вот такими дикими словами. Подсознательно выставила условия, замаскировав под заботой о его собственных желаниях, творчестве и проекте. Ну да, прям хорошо теперь всё вышло — она снова покосилась на Андрея: ну, сейчас вот спит, ладно… Можно притвориться, что всё неплохо. Сейчас вот проснётся, хитрым прищуром на неё глянет и дальше будет делать вид, что сопает, на Горшке развалившись… А ей руку тихонечко сожмёт, показывая, не пали пока контору, дай насладиться редчайшим явлением — заботливым Михой! И хорошо бы, но нет… И близко ничего подобного не предвиделось. И Агата с трудом представляла, как они все дальше будут. Хотя, вроде бы, договорились по основным моментам. И квартиру она подготовила. Ну как подготовила… На окнах и розетках и так были заглушки — от Алиски, но Миха, когда они как-то раз, гипотетически обсуждая возможное возвращение Андрея, те подёргал и сказал, что фигня полная. Ребёнка остановят, но никак не мужика взрослого. Но и для взрослых, с*ка, не существовало. А были б — она сама тогда как к розеткам и окнам добиралась бы? Поэтому единственное, что они сделали, точнее, Агата попросила экстренно сделать маму — это купили и поставили на кухню и в ванную кодовые шкафчики. Набираешь 4 цифры — берёшь нож. Вилки так прятать не станут… Хотя, может, и следует бы. Набираешь 4 цифры — получаешь Крота средство… И всё равно лихорадочный мозг подсказывал десятки способов, как можно, при желании, удавиться. Пояском от халата, шарфом, галстуком… Да хоть разбежаться и башкой об унитаз… Чем больше думала, тем сильнее понимала, что единственный способ — это не спускать глаз. И, да, спать — точно снова вместе. Так не прослушает, наверное, если ночью решит убиться… Хотя доктора и сказали, что не должен, да и ей самой не верилось, пока забирали такого вот, податливого, как воск… Но страх всё равно сковывал. Лучше перебдеть. Теперь бы только снова не напортачить. Но тут Агата чувствовала, что они все словно в тумане бродят. В том самом, что заволок разум Андрея, застилая дверь в их реальность. Пытаются пробиться, найти выход, а не получается, лишь на стены натыкаются, не могут толком понять, что делать надо. Хоть и читали много всякого и противоречивого тоже, блин. Может, надо сильнее окружить заботой? Или, по возможности, давать больше места и пространства? Вот, тоже ведь… Казалось бы, что в недалеком прошлом окружили Князя пониманием и поддержкой, хотя бы они, как сам Андрей и назвал их — женское царство. А с другой стороны, не настаивали там, где надо было настоять. Ведь чувствовали же, видели, что не то что-то происходит. Но не настояли на психологе, не дожали. Побоялись спугнуть. Ведь шёл же к ним, а не избегал тщательно… Может, и стоило бы быть настойчивее, загнать этого упрямого кабанчика — тут Агата вздохнула: давно уже Андрюша не напоминал своим почти анорексичным состоянием это милое существо — к психологу, а то и к психиатру. Но не загоняли, никак. Не хотели давить, выжидали. Личные границы, личные границы. Вот и доуговаривались, довыжидались до попытки суицида, причем не оттого попытки, что Князь дрогнул. Остановили мужики. А так, случись это где ещё, не окажись тех рядом… Вполне могло статься, что уже и червей бы кормил по их милости и заигрываниям в поддавки. Но и тут тоже не знаешь, как лучше. А если б надавили — не нашёл бы Андрей единственный выход, в окно, раньше? Ведь срыв-то, первый, у него случился именно после того, как сама Агата попыталась посильнее надавить и ограничить его общение с Алисой. И это тоже следовало учесть. Но и в самом деле, не со зла, вестимо. Не было это попыткой продавить. Попыткой заставить заняться собой — да. Ну, если только совсем чуть-чуть: ей и в самом деле тогда казалось, что Андрей со своим внешним видом может дочь не то, что оттолкнуть — напугать. Пугаются же дети бороды… А тут посерьёзнее изменения произошли. Но, ошибалась. Как показало всё последующее их взаимодействие, продавленное уже страхом Агаты совсем его потерять из виду — нисколько не боялась Алиска папы. Шла на контакт, шутила, рядом с ней и он несколько оживал… Стоило догадаться, что раз отказался тот к ним забежать — что-то совсем уж дрянное приключилось. Так что не боялась Лисонька… Боялась именно она, Агата. За всех и вся — за Андрея, за Алиску, за будущее. Может, эта-то боязнь, в то время, когда нужна была вера и безусловная поддержка, и стала тем основным фактором, что в итоге привёл к катастрофе. Кто же теперь разберёт?! В одном она была уверена — и Мишка, кстати, что важно теперь — был с ней вполне согласен в этом вопросе — если бы что-то не надломило Андрея до, то смерть мамы не стала бы таким фатальным, сокрушительным ударом. Ведь и странности многие, включая и его нездоровое пищевое поведение, началось задолго до. А этот чудовищный день просто стал неким, выбивающим окончательно почву из-под ног, моментом. На добивание удар пришёлся. Хотя и не он последним стал камушком, что в бездну сорвал. Она же снова вернулась мысленно в тот день — хоть это совсем уж было не в её власти, но… И за смерть Надежды Васильевны она чувствовала свою вину, как бы иррационально это не звучало. Кругом виноватая, если совсем уж в себя когти впустить. Так получилось, что в тот день Агата последняя и видела её, и разговаривала с ней. Вызвалась отвезти Рину к ветеринару — у свекрови болели ноги в последнее время, должно быть, из-за нервов, что трепал им всем Андрей всё чаще. Так что Нигровская заехала к свекрови, они немного поболтали — основной повод был, конечно, один — Князев. — Агата, милая, — с надеждой спросила Надежда Васильевна напоследок, — как там у вас с Андрюшей? — Всё так же, — ответила Нигровская, пристёгивая шлейку. Обрадовать было нечем. Совсем. Хоть тот и заезжал, порой, и откровенно ластился, но каких-то существенных подвижек не было. Она, хоть и видела, что с тем творится что-то не то, но на попятную идти не спешила… Принимала как свидетельство своей правоты — возвращение того губило. Медленно и верно. — Я понимаю, что тебе виднее, — свекровь помолчала, явно намереваясь попросить… И она даже знала, о чём, — но, может, будет лучше, если вы, хотя бы на время, съедетесь обратно? — и быстро прибавила, при этом украдкой оборачиваясь, словно он их мог подслушивать сейчас каким-то неведомым образом: — Пугает меня Андрей в последнее время, очень. Агата помолчала немного, с «пуганием» согласна была, но ведь: — Это проблему не решит, — твёрдо ответила, а сама ведь засомневалась… Как часто это делала — чуточку. — Подумай всё же, ладно? — тетя Надя ласково погладила её по руке, затем поправила шарф. — Холодно, не ходи раскрытой. И ведь ничего не ёкнуло в этот момент. Говорят же, что предчувствие может какое быть… Нет, совсем ничего не промелькнуло. Агата, спокойно попрощавшись со свекровью, договорившись, что привезёт собачку завтра — во-первых, и Алиса наверняка будет рада потискать ту и поиграть подольше с хвостиком, во-вторых, после прививки надо бы присмотреть за поведением, мало ли, вдруг придётся в клинику срочно нестись — подхватила Рину и побежала вниз — уже приехало такси, да и время приёма в клинике подходило. Эх, если бы она только не приняла это удобное, как тогда казалось, для всех решение — вернуть хвостика завтра… Если бы заехала в тот день, наверняка удалось бы избежать трагедии. В такие минуты особенно жаль, что нельзя всё отмотать, поступить иначе. О случившемся она узнала от Андрея. Точнее, не совсем от него. Телефонный звонок вырвал из объятий сна, и сперва ничего не было понятно. Голос у Андрея был настолько странно-механический, что Агату мороз по коже пробрал и сон мигом слетел. Случилось нечто плохое, из ряда вон выходящее — это она сразу поняла. Попытки добиться от него связности не принесли успеха. Князев монотонно, точно заведенный, спрашивал её про Рину, практически — у неё складывалось такое ощущение — ничего не слыша в ответ. Кое-как ей удалось понять, что он дома. Почему он вдруг оказался в Питере, когда должен был бы быть в Москве — премьера Тодда же, да… Этот вопрос сейчас её мало заботил, в отличие от того факта, что Андрей явно не в себе… И отчего-то эту проблему не может решить теть Надя, хотя он явно у неё. Судорожно одевшись, вызвав такси, разбудив маму и умудрившись не разбудить Алиску, отправилась к нему. Никаких «но» сейчас быть не могло. Сердце заполошно колотилось всю дорогу. Она пробовала ещё и ещё набирать Андрею, уже во время поездки, но тот не отвечал, чем лишь сильнее пугал. К дому свекрови она прибыла почти одновременно с полицией и скорой. Там-то и узнала. На негнущихся ногах вошла в незапертую квартиру, чтобы найти совершенно потерянного Князева, сидевшего в той же комнате, рядом с диванчиком, на котором… Думать об этом было ужасно страшно и больно. Её и пустили-то, наверное, потому, что Андрею было слишком плохо и на вопросы он внятно не отвечал. А может, и не стали бы препятствовать в любом случае. Нигровская не знала, да и чёрт с этими протоколами. Пустили — и хорошо. Попытки достучаться до Андрея так же провалились. Ступор, транс, всё, что угодно — но Князев не понимал их или не слышал. Почти как сейчас — неожиданно мазнуло. Такой же ступор, когда простых механических действий с трудом, но можно добиться, а нормальной реакции — нет. Хотя нынче психиатр сказал, что он точно их слышит… А вот в ту ночь — не факт. Или не понимал, или не слышал, оглушенный болью. Или и то, и другое. Пошептавшись с медиками, как раз закончившими констатировать — слово-то какое ужасное — факт смерти, попросила сделать укол. Не отказались, вкатили чего-то расслабляющего и успокаивающего. Наверное, так тоже неправильно — медикаментозно успокаивать, но эта сделка с совестью позволила вывести Андрея из всё ещё пропахшей газом квартиры, по пути её взгляд запнулся за тело кошки на пуфике (ещё одна жертва трагических обстоятельств — ну вот как же тетя Надя могла забыть? Ответ-то на поверхности был… Волновалась!), и довезти до дома, где он практически вырубился, не раздеваясь. Зря она тогда его сама не раздела, думая, что лучше пока не трогать, не беспокоить лишний раз, а то казался сосредоточением, клубочком боли. Может, увидев следы от порезов — а они несомненно тогда уже были — сообразила бы, что дело гораздо хуже, чем можно было бы предполагать. Что меры нужны незамедлительные… Но нет, что тогда, что после — она проявила редкостную ненаблюдательность. Или того хуже… Иногда у Агаты проскальзывали мысли, что замечать-то она замечала, но мозг, сохраняя ей психику, блокировал всё, что практически лежало на поверхности… Если раньше Княже точно не прочь был возобновления их отношений во всех смыслах близости, о чём неоднократно намекал или сам, или глаза его бесстыжие, то вот где-то осенью — как отрезало. Не перестал же тот резко хотеть её как женщину? Признаться, и такая мысль проскальзывала, но гасла в том, что у Андрея сейчас куча проблем — вот и не до секса… Но в остальном-то, кто сложить дважды два мешал, а?! Внезапная закрытость (можно было списать на нежелание что-либо приоткрывать, чтоб до него сильнее не докапывались с психологами), постоянное западание в ванной (это он и раньше любил, но сейчас бил все рекорды… опять же стресс — заливал его так счетами за воду!), кофты с длинными рукавами… Её стремящийся к самоуспокоению разум (вообще-то, и так проблем полно было. Алиса хоть и чуть окрепла, но всё равно давала поводы для беспокойства) списал это на горе и постоянную мерзлявость, что с учетом потери веса было, в общем-то, логично. Даже когда почти поймала его в ванной — не зря ж он тогда руки спрятал моментально — ничего не стукнуло, ничего не шепнуло. Интуиция, видимо, изнемогая от беспокойства, уставшая от всего этого дерьма, смогла только подсказать не оставлять одного, не позволять закрываться. Может, она просто слишком устала к тому моменту — пришлось заниматься организацией похорон, спасая остатки выдержки Андрея. Вот это Агата легко и сразу поняла — впрочем, это на поверхности лежало — муж всех этих действий реально не выдержит. Поэтому взяла всё на себя, абсолютно. Единственное, попыталась обсудить надгробие… Да, увидев, как побелел Андрей, поняла, что и это была плохая идея. Совсем. Спасибо, маме, что всё это непростое время рядом была: и помогала, и с Алисой сидела… Да и после тоже. У неё всё ещё была поддержка, да, которой теперь почти не было у Андрея. В попытках её, поддержку эту пресловутую, чувство локтя дать — Агата и переселилась на первое время к нему. Отчасти из-за этого и просьбы тети Нади, что потом долго в ней отдавалась, а отчасти из-за чувства страха — а вдруг что сделает с собой? Страх, как выяснилось теперь, был небеспочвенный… Может, и раньше чего утворил бы. Оставшись один, растерзываемый демонами, о которых никому не говорил. Запирался, точно на несколько замков, и отказывался показываться им всем. Да и Горшенёв, помнится, тогда неожиданно на подхвате оказался. Агата и сама не поняла, как так получилось. Но, вызнав подробности… Предысторию, так сказать, появления дома (а ведь гнало словно что-то — вот у кого интуиция не филонила!) раньше обозначенного времени Андрея, она сначала позвонила и наорала, в прямом смысле, не слушая оправданий этого, как Княже называл всегда, лохматика. Никогда раньше не понимала — Горшок ей местами казался совершеннейше противным существом. А может, она просто никогда не хотела его узнавать, да и что там — ревновала, да. Потому что обидно быть на втором месте у любимого человека. Хорошо, если не на четвертом-пятом… Но там дочки, мать… была… ладно. Хотя уже позднее и поняла, что все эти места да звания — всего лишь человеческие и её личные загоны. Любовь — она не делится, не ранжируется… Она равномерно распределяется, да. И неважно, любовь к женщине ли, к другу. Просто в целом любовь к близкому человеку. И ревность тут хоть и, возможно, понятное чувство, но крайне негативно влияющее на всех. Только вот в тот момент не приходило ей это в голову, оттого и ни пытаться понять, ни узнать не старалась. Посему стал Мишка в её глазах во всем виноватым. Это ведь так удобно. Вот он — гоблин такой, щемил, зажимал, дышать спокойно не давал — к маме не отпустил — у, подлец! Впрочем, тот и не думал оправдываться. Что только подтверждало, как ей казалось, его вину! Нигровской ужасно хотелось найти того, кого можно будет во всём обвинить, потому что так станет легче, потому что будет на ком выместить боль и горечь… И самой себе казаться не такой уж кругом овиноваченной. В результате — да, позвонила, накричала, чувствуя, как легче становится, и неожиданно… заставила практически приехать и помогать во всех приготовлениях. Сама в шоке осталась — зачем в принципе это сделала. Спустила собак — молодец, а так далеко-то зачем заходить? Горе-помощничка себе истребовать?! Тут, казалось бы, наоборот, надо убирать всеми доступными способами Горшенёва, виновника всех бед, из поля зрения Андрея. Ан нет же, категорически велела быть рядом. И не пикать. Как «к ноге!» не сказала… Обиделся бы точно. Может, и хорошо. Потому что Андрей ведь реагировал на Мишку. Всегда. Может, и злился, но реагировал. Тогда вот. Сейчас, как ни надеялась она, но и к нему глухо… Эх, кто знает, не ушёл бы совсем в свои ирреальные миры ещё тогда, если б Горшка рядом не было. И пусть так и не смогла понять, что ощущал в те дни Князев при виде Михи, но осталась стоять на своём, не зная, лейкопластырь ли к душе израненной прикладывает, или как красная тряпка на быка то действует… Подсознательно чувствовала, что нужен ему друже, очень. Её грустные размышления и воспоминания внезапно прервало легкое касание до плеча. Она слегка повернула голову: Мишка, извернувшись своими длинными лапами, привлёк внимание и теперь смотрел какими-то слишком понимающими глазами, словно считывая мысли или настроение. Затем той же рукой, стараясь не потревожить спящего Андрея (что было весьма трудно, так как он спал-то на том же плече), привлёк поближе к ним. Агата не стала противиться, прижалась к этим двум. Так было спокойнее. В конце концов Князев здесь, рядом. Сопит во сне. Ничего ещё не потеряно. Словно стараясь это доказать, Мишка, блин, обнимает своими длинными ручищами, собирая их всех в единый какой-то организм, увозимый добрым и, что особенно отлично сегодня, молчаливым самаритянином Лосём в Питер… Домой. Удивительно, но после этого Нигровская сумела немного выдохнуть прямо в тёплый бок Андрея, уже и не такой костлявый, кстати — надо верить, блин. Нельзя терять это чувство. А то совсем уж мрак беспросветным будет казаться. Как бы там ни было в прошлом, но в грядущем, вопреки всем логическим доводам, Агата почему-то безотчетно доверяла Мишке, надеялась, что и сейчас поможет вытащить эта их, мистическая почти связь Андрея. Где бы ни блуждал его разум. Миха — товарищ яркий. С таким маяком не заблудишься во тьме… И с этими мыслями соскользнула в сон, покрепче обхватывая приглянувшийся бочок…

***

Аккуратно посматривая на засыпающую с другого княжеского бока Агату, Миша испытывал какие-то странные эмоции. С одной стороны, ему, наконец-то, чуть полегчало — Андрюха возвращается, они едут домой, где всё налаживаться будет. Вот обязательно. Иного просто не дано. Запретил себе думать о том, что если, бл*дь, не будет. С другой же — Нигровская даже сейчас вся нервная и прямая, как натянутая струна (да-да, хоть и прислонилась к бочку, а всё одно — напряженная донельзя и угловатая), внушала невольно мысль, что путь их далёк и тернист. И это он сейчас не о дороге в Питер. Та хоть тоже не самая близкая и прямая, но Ренник, вроде как, опытный водила и вообще… Не о том. Где искать Андрея — непонятно. Потому что Миша с той самой страшной новогодней ночи перестал ощущать Князя в этом мире. Тот и раньше отдалялся и словно бы за стеной маячил, но маячил же… Порой и выглядывал оттуда. А на мосту том, словно взял и рассыпался градом из осколков, задевая и раня… Да, физически был здесь. Да, вот он сейчас, рядом. Тяжесть на плече подтверждала наличие. Но опустошающее жуткое чувство потери не проходило. И если раньше списывал всё ворочавшееся в душе на то, что им не давали даже его увидеть, осознать, что не исчез в холодной ночи, не произошло самого страшного… То теперь не знал, что и думать. Княже сопел ему в ключицу, привычно так, по-старому, но всё было не так. Сейчас, пока тот спал, можно было притвориться, помечтать о «как раньше», но это лишь самообман. Это разбивалось о воспоминания. Свежие. Чересчур о том, как именно они Андрея с рук на руки приняли, безвольного и безропотного. Казалось, время схлопнулось в краткий миг, и состояние душевное Князя никак не поменялось с тех пор, как сам он, отчаянно трясясь, бережно передал скорой… Притихшего и погасшего, странно неживого. Даже, когда минутами ранее тот кричал о своей ненависти непонятно к чему — к миру ли, злому и дерзкому, или другу х*евому — было не так страшно… А тут увидел его снова, спустя больше трёх месяцев — и словно ничего и не поменялось. Тот же вид куклы безвольной с человеческим лицом, марионетки с ниточками перерезанными… Только что чуть откормили, да и всё. Не скелет живой — на том, спасибо, наверное, а так… Пугающее безмолвен его лик был. И всё, что раньше пело и кипело от чувств, словно замолчало, вымерзло или перегорело — но что-то страшное точно случилось. И весь вид Андрея носил отпечаток: «как раньше не будет». Или словно табло на лбу горело: «ушёл в себя — напрасны мольбы». Но он старался не выказывать эти мысли ли, страхи… Не Агате во всяком случае — и так уже человек намучился, бесконечно решая непростые вопросы, которые всё никак не кончались. Миша, насколько его хватало, старался поддержать. Но, наверное, у него не слишком хорошо получалось, потому что плакала Агата часто. Однако каждый раз успокаивалась и шла дальше. И он шёл. Ну, они вместе шли, считай, опираясь в каком-то смысле друг на друга. Поддержка необходима всем — даже самым сильным… Теперь это особенно чётко в голове отпечаталось. Всем — запомни, Мишка. И так уже проворонил, когда дуб согнулся и — в отличие от гибкой берёзы или сосёнки — исполин мощный взял и попросту сломался, напополам треснув. Теперь одна лишь надежда осталось, что из пенька этого поросль пойдет, да и отрастёт заново деревце… Неудачная, конечно, метафора, что он у них, Князь Болконский, что ли… Скорее сам Горшок — пенёк говорящий! По уровню слепоты и глухоты — так точно. Но суть-то в том, чтоб Агатик точно так же не поломалась. И для этого она уж, наверное, не должна сомневаться в его вере — в то, что смогут достучаться до Андрея, найти ключик к запертой двери, что бы там все врачи ни говорили. Хотя те ведь и не говорили, что шансов нет. Просто оценивать их отказывались, не желая брать ответственность. Вот так-то, Княжеские ядрёные тараканы не по зубам и светилам столичным оказались. Могла б гордость взять, если б не было только всё так страшно. Страшно. Именно так. Они и страшилки некогда для того сочиняли, чтоб со страхами собственными, реальными справляться. Вот так да, сказочная хтонь применялась в битве с ужасами родом из действительности… Но сейчас некому сочинить, да и что надо придумать, чтоб развеялся весь этот ужас? Миха закрывает глаза и мысленно даёт себе обещание… То, что он давно отринул, сосредоточившись сначала на музле, а потом и на театре… Как всё начиналось, ещё со Старым, в школе? Истории ведь придумывали. Да, стихи совсем не так, как хотелось бы, ложатся, но прозу-то… Он писать может! И будет. Сочинит такое, что Князь офигеет и вернётся из своих неведомых далей. Пусть даже для того, чтоб фи высказать. Только б вернулся. Док сказал, что тот их прекрасно слышит. Вот и будет слушать, ё-моё. Будет. Горшенёв не сдастся, как и не сдался сам Андрей. В ту жуткую неделю. Ведь и ему наверняка было страшно и больно. Но он не отступил. Мишка тоже права не имеет. И всё же, несмотря на эту решимость идти до конца, ощущение, что с той самой ночи они так и не спустились с того моста — не покидает. Только вот уже не Андрей стоит на краю, а сам Миша под ручку с Агатой ходят по мокрым, скользким перилам. И хоть и не танцуют, но каждый шаг может привести к падению. Сохранять веру, как и баланс, над пропастью очень сложно. Но нужно. Нигровская и так уже цепляется за него, такого ненадежного и самого, шатающегося в своих метаниях «скоро помру»… Что, если и он опустит лапки — вдвоём рухнут в бездну. Потому и приходится отринуть свою идею фикс умереть, пока не превратился в жалкую развалину, уйти на пике… Нельзя умирать, когда от тебя зависят другие. Особенно, когда речь об Андрее. Что ж, если б Князь мог осознать происходящее, то он бы ликовал — Мишка, стиснув зубы, принялся за переписывание собственной программы и истории. Ну, а пока… Они ехали вперёд из гнетущего настоящего в неопределенное, покрытое туманами, похлеще, чем в Альбионе, будущее. И Миша невольно прокручивал в голове воспоминания. Засыпать было страшно — в последнее время нечто совсем уж странное снилось — и часто с Андреем, до которого никак не добраться было. Сначала он долго-долго искал его, а как находил, тот брал и издевательски выворачивался из его рук. Такие вот дела. Нет, боли и в реальности слишком много. Да и не с Ренником же ему трещать, рискуя разбудить этих двоих. Вот и вспомнил, как они с Агаткой впервые приехали в дурку. Ладно-ладно, в психиатрическую больницу, будем уважительно. Хотя, как ни назвать — лучше от этого не звучит. Нисколечко. За каким эфемизмом не спрячь, уродливая суть останется прежде. Андрея после моста не в травму, как он смел было робко надеяться, отвезли, а в самую настоящую дурку. Причем, если бы у дурок был Король, то именно Кащенко этот титул и заслужила. С одной стороны — хорошо, значит, помогут точно, да? А с другой — неужели всё настолько плохо, что аж в лучшую привезли? И всё-таки, несмотря на его опасения, никаких препятствий им не чинили. Усталый невыспавшийся врач был, правда, явно недоволен их приездом. Ну, а кто б, наверное, был бы? Первого января, в час дня, блин. А тут страждущие атакуют. Ещё и неформальные весьма. Хоть Мишка и переоделся в более-менее повседневную одежду, но с ним всё равно всё было ясно. Да и Агата — дамочка тоже необычная, это не скроешь. Однако вместо недовольства последовали традиционные вежливые экивоки, в процессе которых у Агаты несколько раз в разных вариациях уточнили, точно ли её спутник, то есть сам Миха, конечно, будет присутствовать. Тут он малость сыканул: а ну как щас Агатка сдастся под напором и попросит в коридорчике обождать. Нет, он подождёт — не лопнет от негодования, но… Внутри всё жгло, а беседа с этим типчиком с лысой бородёнкой могла хоть как-то этот пожар потушить. Ну или распалить с новой силой… По счастью, на вопросы эти, почти провокации, Нигровская решительно отвечала согласием, заверяя, что совершенно точно не только не против, но и настаивает на его присутствии. Настаивает, ё-моё! Горшенёву от этого делалось и горько, и невольно радостно. Он, конечно, рад был, что может быть рядом, поддержать Агату самолично и безотлагательно услышать про состояние Андрея, но… Как же была напугана Агата, что притянула в союзники его, человека, который, в общем-то, был главным виновником всех проблем. И последнее сдавливало, лишая легкие кислорода. Впрочем, после того, как лечащий, видимо, врач (ну или просто дежурный — Новый год же — потом возможна куча перестановок, что и произошло, да, они с тремя разными типчиками и одной мадамой общались за месяцы после) уточнил предысторию, начиная от момента попытки суицида… После этого пренеприятнейшего заплыва по недрам памяти и весьма непростого года… Да, бл*дь, если 2012 был непростым, хотя в его встречу Андрей всего лишь потанцевал на перилах, то, при таком фееричном начале, 2013 что им уготовит? Какой пздц?! В общем, после того, как они кратенько повспоминали о том, какие факторы могли толкнуть Князева на этот мост… Тогда-то и состоялся разговор, после которого Миша перестал терзаться, не лишний ли он здесь… Виновник всего аль нет, но теперь он был уверен, что без него Агатке было бы в разы сложнее. — Со всем уважением, понимая ваше беспокойство, — сообщил психиатр (а вот интересно, что людей толкает в сторону такого выбора профессии? Не страх ли, что здоровых нет, есть недообследованные, и кто первый халат надел — тот и доктор?!), обращаясь преимущественно к Агате… Ну да, ну да, Миха не родственник — его можно и проигнорить, пошёл он нафиг! — Но сегодняшняя наша встреча бессмысленна. — Почему? — резко спросила Нигровская, аж привстав. Ну, да — док их только расспросил, а о текущем состоянии ничего не ответил. — Я его жена, имею право знать. — Ваше право никто не оспаривает, — поморщился лысая бородёнка. Фамилию Миха не запомнил, но мысленно окрестил — Козлов. Тому подходило. — Но времени прошло слишком мало, картина не ясна. — Что говорит Андрей? — не выдержал Миша. Ему почему-то жизненно важно было услышать, что Князь хоть как-то себя проявляет, а не находится в том страшном тряпичном состоянии, в котором он его передал скорой. Ну, там, пусть скажет даже банальное — перепил, кризис накрыл, сожалею, сделал глупость, отпустите, я не псих! — Ничего, — пожал плечами психиатр, переключая внимание на Горшенёва. Ну да, такого тяжеловато игнорировать, ё-моё. — Возможности поговорить с ним ещё не было. — В каком смысле? — Мишка уже совсем ничего не понимал. Какого хрена? Этот док че, даже не дошёл до пациента и не стесняется об этом его родственникам сказать? Охренел? Ну, Андро ж не в коме? Да, он его врачам передавал странно притихшего, но в сознании же, ё-моё! Должен же тот был немного отойти, пока везли, пока в дурку запаковывали… Как-то проявить недовольство… Или всё, вообще всё, выплеснулось на мосту? И тот приехал в эти скорбные стены опустевшим, исчерпавшим все свои моральные ресурсы? Может такое быть? Что-то внутри болезненно подсказывало — может… — В том смысле, — устало отозвался этот «Козлов». — Что он по-прежнему находится под действием успокоительного. — Зачем? — Миха почувствовал раздражение, ну что за врач такой, всё приходится вытягивать практически клещами. — Он, наоборот, был тихим слишком, зачем было ещё глушить-то? — он действительно не понимал. Нет, у него, конечно, никакого медицинского образования, но пока нехорошая такая картина вырисовывалась. Доставляют пациента нового, от которого неясно, чего и ждать в Новый год… Конечно, что проще сделать? На вязки положить, а чтоб гарантированно не бузил — галоперидольчику вколоть! Нет, ну это вообще ни в какие ворота, если всё так! Но… Он бы не удивился. Врач же, пристально посмотрев на Горшка, и, кажется, уловив отголоски его мыслей, пояснил наконец, извергнув из своей памяти аж имя-отчество пациента — какой прогресс-то, уже не он, не больной, не вещь какая-то… Казалось бы, мелочью какой-то наделил, а уже чуточку спокойнее стало: — Состояние Андрея Сергеевича нестабильно, — а потом, не видя понимания в их лицах, прибавил: — Его психическое состояние неустойчиво. Проще говоря, то, что вы, так сказать, в последний раз видели больного отрешенно-спокойным, слабо реагирующим, не значит, что он в таковом же состоянии был доставлен сюда. Напротив, у нас, Андрей Сергеевич очень скоро повёл себя неадекватно, пытался уйти, нёс непоследовательный бред. В общем-то, допустить, чтобы он в таком состоянии покинул больницу, мы не могли, поэтому пришлось применить меры медикаментозного воздействия. После этих слов сердце у Мишки куда-то ухнуло. Ну вот, хотел, чтоб тишь эта спала… А она бредом сменилась. Не назвал бы даже этот «Козлов» бредом попытки оправдаться. Нет, всё снизошло до примитивного — уйти, скрыться, от проблемы… Может, закончить начатое. Теперь-то совершенно точно понял, что Андрея отсюда ещё долго не выпустят. Да, признаться — была ж такая надежда. Ну, не знает он, сколько там положено суицидников держать. Если б с наркотой — привычное дело, две недели и свободен. А тут как? И кто, вообще, решает, когда человека можно отпустить и — тут он невольно поёжился — можно ли вообще. Комиссия какая-то? Врач лечащий? Кто, бл*? Но совершенно точно — неделькой, даже двумя, дело, похоже не обойдётся. Как и уже не обошлось без утечки в СМИ. Как прежде уже не будет — это точно. В башке звенела жестокая вьюга, но было необходимо держаться. Не будет, но хотя бы вообще оно, это будущее, у Князя есть. Поэтому надо успокоиться и постараться сделать то максимально светлым. Переглянувшись с Агаткой, понял, что она думает примерно так же. В глазах у неё мелькала растерянность. Но, тем не менее, она старалась взять себя в руки, несмотря на раздрай, по-видимому, в душе, и продолжить диалог. — И что предполагается сделать? — спросила твердо. — Ну, для начала приведём в относительно вменяемое состояние — видимо, Андрей Сергеевич осознал куда и зачем его привезли, и это стало ещё одним ударом по психике, окончательно размывшим грань привычного. Но он должен пройти через смирение с произошедшим — постепенное, этому помогут, скорее всего, курс антидепрессантов. Также параллельно подключим специалистов другого профиля — как минимум, надо разобраться с физическим состоянием тела, выяснить, отчего столь болезненная худоба. Нет ли органического поражения мозга или какой-то иной физической причины состояния. У него есть проблемы с пищевым поведением? — Да, — в один голос ответили Агата с Мишкой. — Так-с, — делая пометки в блокноте, врач покачал головой, — как давно? Агата замялась, видимо, пытаясь сообразить. Горшок же, чувствуя совсем не иррациональную вину — ведь проблемы начались давно, почему они раньше не забили тревогу, сказал: — Примерно полгода. — Ну, что ж, — психиатр по-прежнему продолжал писать в блокнотике, не выказывая ни удивления, ни осуждения. Отчего и Мишка не мог определиться, продолжить ли мысленно называть того Козловым или же нет. — Тогда нам следует достоверно выяснить, что происходит: является ли это следствием некоего психологического состояния, или же нарушением работы внутренних органов. Однако, учитывая явные следы самоповреждения, я пока склоняюсь к первому варианту, но для спокойствия и правильной диагностики мы должны проверить все варианты. Редко, но причиной психиатрических отклонений может служить биологическая проблема, устранимая медикаментозно или операционно. — Самоповреждения? — тихонько выдохнула Агата, кажется, не обратив внимания на озвученные предположения, что хоть шанс и мал, от него нельзя отказываться — это всё-таки какая-то страшная болезнь… Вовсе не душевная. А психическое расстройство — лишь один из симптомов. Причём, что уж лучше в этой сомнительной лотерее — решить нельзя. Вот никак. Ну а пока Мишка покрылся холодным потом — видимо, звонивший Ренник по какой-то причине не рассказал ей о крови из, очевидно, пореза у Андрея. Хотя… А знал ли он? Горшок фантомно ощутил вновь покрывающуюся коркой кровь на щеке и своё опустошение. Внезапно в голове всплыли слова Егорыча, что кого-то, мол, порезали в туалете. Только сейчас, видимо, включилось у него хоть какое-то логическое мышление: он связал два и два — кровь у Андрея, проступившую в драке вовсе не от нанесённого в ней урона, и кровь в туалете. Вероятно, всё же Княже перед тем, как пойти, фигурально выражаясь — хотя… может и нет — скалу искать, то пытался как-то справиться с помощью боли. Приглушить, что ли, но не сумел. Метод этот, очевидно не раз применённый, эффекта не дал. Хорошо, хоть прямо там резать вены не удумал. Могли бы и не успеть. В туалете-то. И вот то, о чём он начал подозревать, снова выползло наружу во всей своей неприглядной сущности. Мишка вцепился пальцами в ручку кресла и мимолетно заметил, как-то же самое, только сильнее, сделала Агата — пальцы аж побелели. Это немного отрезвило Горшенёва, вывело из ступора. Ведь да — он-то уже догадываться стал, у него было пусть и немного времени — несколько часов, но и они помогли хоть как-то приспособиться к этой мысли. Не то, что бы это сильно меняло дело или облегчало совесть — Мишка, помнится, попросту постарался загнать всё на самые дальние задворки сознания. Но мысль-то была. А вот у Агаты — нет. На неё всё сваливается очень неожиданно — и известие о предотвращенной (и не испугавшимся, как это обычно бывает, суицидником, а посторонними!) попытке самоубийства у мужа, и необходимость срочно срываться и в Новый год лететь ночью в другой город, оставив всё ещё не вполне здорового ребёнка, а теперь вот и знание, что Андрей себя намеренно травмировал. Резал. Неизвестно сколько до. Так что сейчас явно надо собраться — развалится он, не сможет поддержать Агату — ну, этого нельзя допустить. Не сейчас. — Мы не знали, — Горшочек взял её за холодную руку, наплевав на то, как это может выглядеть. Да чё им этот «Козлов», блин! — У меня появились подозрения только после… Ну, после нашей стычки на мосту. Там кровь на запястье… проступила. Он всеми силами старался избегать любого травмирующего слова, напоминания, почему они вдруг сидят в кабинете у врача в психушке. Ради Агаты ли? Да не, пожалуй, ради себя. Ему было не менее страшно. Но получалось дрянно. — Агата, послушай, — в тот момент психиатр его волновал мало, Миша напряженно взглянул ей в лицо, — если бы мы хоть что-то подобное раньше заподозрили, мы не стали бы сидеть сложа руки. Плохой аппетит — это одно, а вот самоповреждения — совсем тревожный звоночек. Если б Андрей так хорошо не скрывал от нас всех — этого бы не было. А он хорош, чертяга, — он грустно улыбнулся краешком губ. Нигровская же долго молча смотрела на него — бесконечно уставшая, пока тоже взяла и не… — Да, Миш, — неожиданно улыбнулась уголками губ (этакое мимолетное, порхнувшее между ними свежим ветерочком чувство благодарности, что ли) и погладила по руке, — я понимаю. Затем обратилась снова к врачу, смотревшему с интересом (ну вот делать ему нех, а? Хотя… Это профессия его, наверное. Наблюдать за людьми, делать выводы, диагнозы-приговоры без обиняков озвучивать, блин): — Это точно самоповреждения? Андрей… Он точно сам всё это делал? Не мог… — Агата запнулась. Ну да, сомнительно, что Княже сдал себя в руки какому-то живодёру, доминатрикс ли. — Ну, не знаю, повредить случайно? — угу, так утопающие хватаются за соломинку, как сейчас Нигровская за это случайно, но винить её Миша не мог. И сам бы рад так думать — случайно порезался, когда брился, но только не шею или щёку зацепил, а, бл*дь, запястье! Агата тем временем продолжала хвататься: — Не мог зацепиться за что? Люди царапаются, бывает, без всякого умысла, падают, расчесывают локти, коленки, иногда даже глубоко… Отрицание. Во всей красе било из нервно вопрошающей Нигровской. Да, пожалуй, это знакомо ему — немногим ранее он точно так же отрицал всю неприглядную истину, отказываясь верить. Конечно, куда ведь проще было внушить себе, что Княже — хитрый гад, нежели, что тот болен и нуждается в помощи… Которую они дать ему не смогли. «Козлов» же (тут, кстати, Мишка скосил, наконец, глаза на бейджик — и чуть не подавился, фамилия у дока была и в самом деле козлячья — Бодунов, что ж, психиатром-наркологом сам Ктулху быть велел!), очевидно, понимая — ну, в конце концов — психиатр же, его эта специальность и профессия — в мозгах копаться, смотрел на неё с толикой жалости, отчего у Горшка возникло неприятное чувство. Неприятно, когда на тебя смотрят вот так — как на малое неразумное дитё, хотя, конечно, док искренне, наверное, сочувствовал. Может, не такой уж и Козлов, во… И всё же внутри у него дровишки-то щёлкали! Потому как невозможность защитить Агату от этого, жалости этой, и от всех тех неприятных глубокодонных открытий, что ещё предстоит, увы, сделать, а ещё то, что ведь они ровным счетом, за всё время нахождения в этом кабинете и в этом здании, ничегошеньки не выяснили — это злило его. Сильно. Он чувствовал дикое раздражение (словно нос чешется, а почесать нельзя — ну там, руки скованы — и попросить некого сделать это! Совсем и самому об подушку не почесать — голова зафиксирована… Какое-то такое, ё-моё, чувство!) и на врача, который сообщает все эти неприятные вещи таким спокойным тоном, профессионал, ё-моё, и, неожиданно, к Андрею — что тот, гад скрытный, довёл всю ситуацию до этого, не позволил помочь! Не поговорил! Просто молча пошёл ко дну, бл*дь. Но главным образом Миша злился на себя. Он должен был быть решительнее, должен был реально взять Андро за шкирняк и, не щадя его, а главным образом — себя, вытрясти, если надо, правду. И потом помочь. А сейчас Горшенёв облажался слишком сильно, и теперь злость, страх и беспомощность медленно завладевали им, вгоняя в уныние. — К сожалению, — тем временем всё так же спокойно продолжал Козлов-Бодунов (да, придумывание кличек психиатру несколько отвлекало от пздца!), — версия со случайным повреждением у нас отпала сразу. Это не просто один порез — их достаточно много, практически на всех поверхностях рук, есть и на ногах… — он метнул острый взгляд на притихшую Агату. — Даже на животе, неглубокие — ни один из них не был нанесён с целью уйти из жизни. Короткие, но плотно друг к другу расположенные — Андрей резался потихоньку, но планомерно. Все они разной степени заживления, что говорит о достаточно длительном периоде их нанесения. На самых старых — внахлёст идут новые. И я не ошибусь, если по вашему удивлению предположу, что супружеских отношений между вами не было в последние месяцы? Рядом тихонько охнула Нигровская, рвано кивая, а Миша почувствовал, как его начало тошнить. Это ж сколько времени Андрей пытался справиться таким ужасным способом? Вернуть контроль над реальностью, приглушить боль душевную физической… Х*евый способ. Очень. Нет, Миха сам не пробовал. Для этого слишком боли боится. Но даже звучит ужасно. Это насколько Княже х*ево в душе было? Длительные повреждения, бл*ть. Когда это началось? Конечно, бессмысленно теперь это спрашивать, хотя, наверное, врачи могут примерно сказать, сколько времени продолжается. Там же, наверное, есть какие-то стандарты заживания… По самым старым спилам… Тьфу, Андро — дерево, что ли?! Опять ассоциации с дубом, сгиньте, Лев Николаевич из головы, пожалуйста, без вас тошно! Миша, вообще, не очень много знал о селфхарме, но логично было предположить, что физической болью Андрей пытается вытеснить какую-то душевную. Оттого, невольно закрадывалось: а началось ли это после смерти мамы? Её ли трагическая гибель стала тем самым толчком? Он задумался — смутные воспоминания о помощи Андрея во время ломки говорили ему, если Горшочек, конечно, всё правильно помнит, что тогда руки и ноги были чистыми… Да, точно, хоть и в полуотключке находился, но помнит, как Князь был с ним в ванной без футболки и джинсов — жарко там было, и на коже точно не было повреждений. Ни на запястьях, ни на бёдрах, ни на… а вот на плече, на одном, что-то было, но на порез похоже не было. Может, зацепился за что — как Агатка сказала, шарашился ж там с ним, как не надорвался-то… Миха-то совсем не легонький, хотя и Князь не такой уж и дистрофик тогда был, ещё бегал и ЗОЖился вовсю, хотя и выпадал уже с одолженной футболки его… Но раз чист тогда был, значит, увлечение это жуткое началось позже. Неожиданно словно открылись глаза — изменившийся стиль в одежде, вот оно — ведь в один момент, уже после пережитой вместе битвы, то есть ломки, вся одежда резко стала с длинными рукавами, ну, да, можно было списать на осень, хотя в помещении-то и на концертах — жарко… Хотя, там он напульсники и браслеты всякие надевал, наручи… И всё же чистых запястий Князя никто не видел чуть ли не с октября! Прибавим избегание прикосновений, отлучки в ванную и длительное там времяпрепровождение, даже для Андрея длительное! Мишка внезапно почувствовал себя дураком — столько явных признаком, столько теперь очевидных вещей было у него под носом… А он ничего не сделал. Совсем. Попытался точно вспомнить, когда Андрей стал кутаться в эти чёртовы кофты с длинными рукавами. Шорты-то позже перестал носить… Это он помнит хорошо, значит, до ног добрался постепенно, бл*дь. А с руками… Выходило, что ещё до смерти мамы, почти в самом начале осени… К тому матчу в октябре Андрюха уже плотно маскировался длинными рукавами и мёрз, словно заячий хвост. Совсем уж вид нездоровый получил. А ещё ведь на концерте тогда, в Белоруссии… Блин! Неспроста он тогда в обморок свалился. Может, перестарался с резаньем — обескровел — и хлопнулся от малейшего потрясения. Которое обеспечил ему слегка коротнувший Мишка. А ведь они тогда поржали, бл*дь. Мол, коротнуло одного — свалился другой… А надо было докопаться до причин преувеличенно бодрого состояния Андрея. Явно ж из кожи вон лез, лишь бы не заставили снимать наручи, чтоб давление какое померить, да? С*ка… Надо было хоть на этой малости настоять… Тогда он ещё не настолько осунулся и жутко выглядел… И до психушки можно было и не доводить. Хватило б частных консультаций, все вместе бы помогли, ё-моё. Что ж, значит, не из-за смерти мамы — это был сильный удар, но что-то явно происходило в этой чудной голове задолго до. И, скорее всего, из-за него. Ну, а кто ещё-то? Мишка тяжко вздохнул. Почему-то сейчас это отрицать было особенно глупо. Не всё равно Андрею было, вовсе нет, и тогда, когда коротнуло — переживал ведь, заметно было хорошо. Отмотать бы назад… Потому что выходило ужасное — им обоим не хватило одного и того же тепла человеческого, дружбы прежней, вернуть которую оба мечтали и страдали из-за этого… Княже вон до чего исстрадался. Если вспомнить, чё там сам Миха про него понапридумывал, то уж этот Сказочник какого бреда мог себе надумать? Ведь и поводы были, увы… Собственное брошенное: «Ты мне кто?» — теперь резало настолько ощутимо, что никакого ножа или бритвы не надо было. Впрочем, эти мысли пока лучше оставить при себе — Княже они не помогут, а ему… Ему самому только усугубят, всё усугубят, пожалуй. А он должен быть сильным, чтоб подставить плечо Агате. Так, усилием воли Горшенёв заставил себя вернуться к разговору с врачом, который вела Нигровская… Агатик, по-прежнему растерянная, твёрдо, однако, обсуждала дальнейшее пребывание в клинике Андрея. Видимо, её тоже волновал вопрос времени, потому что именно об этом она в нескольких разных вариациях переспросила у Бодунова. На что тот, как истинный Козлов, неизменно отвечал, что точных дат и сроков он назвать не может. — Когда вы сможете дать нам более конкретную информацию? — неожиданно для самого себя жёстко вклинился в диалог. Что-то внутри болезненно кольнуло — слишком уж сам себе напомнил отца в этот момент. Но и одновременно появилось чувство какой-то правильности и в этих действиях, и в этом тоне. И Агата, и психиатр, правда, посмотрели на него с небольшим удивлением. Ну да, Горшки-то говорящие… И с характером. — Мы начнём обследование, как только Андрей Сергеевич отойдёт от действия препаратов, при условии, что состояние его позволит это сделать, — уклончиво ответил док. А может и не Козлов, а Змеев… Ужов! Вился так точно, похоже… — Что мы можем сделать? — продолжил выспрашивать Миша, раз уж сроков не дают, должно же найтись хоть что-то, с чем они могут подсобить, чтоб не чувствовать себя настолько разбитыми… Может, лекарства какие оплатить, блин! — Главным образом — помочь нам с анамнезом, — врач достаточно быстро переключился на почти деловой тон, удивительно, он на самом деле лавировал. — Любая мелочь может быть полезной, может помочь понять, что стало своеобразным «спусковым крючком». Предварительно предполагаем тяжелую суицидальную депрессию, — а вот и диагноз, ё-моё… Мишка тяжко вздохнул. Ну, а чего он ожидал? Предварительно, а там ещё и ужесточиться сей приговор может — ему ль не знать… Бодунов тем временем продолжал: — Но, не зная причин, исцеляя симптомы, мы не продвинемся так, как хотелось бы — к излечению. Конечно, со своей стороны будем пытаться докопаться до точки отсчёта, однако, учитывая состояние Андрея Сергеевича, это может быть проблематичным. Поэтому, — док обвёл их острым взглядом, — чем больше вы сможете рассказать о предшествующем периоде, ну, скажем, последний год, тем быстрее мы сможем поставить верный диагноз и провести соответствующую терапию. Нужны все травмирующие события, жизненные переменные и даже незначительные странности! С этим, очевидно, нельзя было не согласиться. И Агата, и Миша это хорошо понимали. Они уже тут порядочно рассказали, но не всё… Болела б печень — это по анализам понять можно было бы, а когда неполадки в душе, ну, пусть будет — психике, тут только живые свидетельства и слово живое поможет определить… Тем более, что Андрей снова может включить свой стелс-режим — и это затруднит диагностику… Вот и включились в ещё более подробное изложение. К тому же, как бы ни неприятно было рассказывать фактически постороннему человеку о том, что творилось с Князем в последний год, Горшенёв всё же понемногу чувствовал, что это хоть какая-то реальная помощь. И от этого камень на душе чуточку легче стал. Поэтому столь отчаянно напрягал память, поочередно с Агатой заполняя повествование об этом своеобразном полете в пропасть Андрея. А уже после того, как картина была более-менее восстановлена, Миша с Агатой получили почти что домашнее задание. Вот так да, спустя столько лет им снова кто-то задал нечто подобное. Только вот мысли, забить и не делать, не возникло… Хотя, в сущности, Горшочек предпочёл бы, наверное, законспектировать манифест коммунистической партии, чем делать такую вот домашку. Конечно, это была рекомендация, не более, но очень уж противная. Но — и это признавали оба — необходимая, как бы сильно не претящая. Делать это не хотелось категорически: психиатр попросил их проверить и личные вещи Андрея, логично — да. Искать зацепки… Что-то странное, необычное. Возможно, какие-либо дневники, записи, даже рисунки — всё могло помочь. Насчёт рисунков Миша сомневался, правда, — стиль рисования Андрея был достаточно своеобразным, и не надумает ли чего там док. Как бы не выяснилось, что тот всегда был поехавшим… Не, в защиту рисунков — просто покажут прежние работы — никуда не денется док. Может, увидит какую динамику, ну или они сами… Тоже ведь не слепые. Учитывая же, что работы свои друже ему в последнее время не показывал, а Горшок занимался подсматриванием, то могут и обнаружить чего. Князев же в последнее время чуть ли не спал со своим планшетом и какими-то бумагами. Всё рисовал, писал, строчил, штриховал — как проклятый… Наверняка его мрачные мысли, переживания, возможно, и проблемы нашли своё отражение в работах. И стихи, если таковые найдутся, внимательно читать надо — ртом Андро никогда делиться был не мастак, но вот по текстам этого человека-загадку можно было попытаться прочесть. Хоть немного. Хотя — и тут Миша задумался, вновь почувствовав, как холод цепкими струпьями вгрызается в глотку — не посоветует ли док исключить некоего М.Ю. Горшенёва из жизни Андрея, ведь именно его часто рисовал Князь, как замечал сам вышеозначенный Горшенёв. Что это, как ни признание главной проблемы в своей жизни? Такая вот зацикленность. И доказывай — не доказывай, что так было всегда… Не аргумент. Всего-то и скажет, что тот всегда был для него занозой в заднице. Просто на сей раз Мишка ссучился со своими обидами и театром. Только и всего. Или терпелка у Андрея отсохла. «Что ж, — с внезапной уверенностью подумал Миша, сцепляя зубы, — если это так, я смогу отойти». Будет помогать издали, делать всё, чтоб Андрюхе стало лучше, чтобы снова стал собой, если это возможно. Даже если для этого придётся уйти в тень ему. Даже если это будет означать, что былой дружбы не видать, а единственная роль, которую сможет играть Миша — это наблюдатель. Но даже так лучше, чем оставить его навечно позади, в этом скорбном доме. Может, ему удастся посетить какие-нибудь выставки. Не сможет же Андро без дела сидеть… Или даже концерт — и пофиг, что могут узнать. Тихонько подпевать в толпе лучше, чем не слышать вовсе. Никогда — очень страшное слово. Может, однажды Князь оправится настолько, что вновь захочет его видеть. Может и нет. Но это не настолько трагично, как иной вариант, о котором и думать не хочется. И всё-таки хотелось хотя бы повидать напоследок. Ну, потому что ему жизненно важно было обладать знанием, визуальным знанием, что Андрей — вот он, здесь. Не ушёл навсегда во тьму. Разумом Миша, конечно, понимал, что Князь где-то здесь, в этих стенах, может, в паре метров даже, но мечущаяся душа требовала наглядности. А ещё он несколько опасался, что да — тот на вязках, загруженный, пускает слюни в потолок. О чём он тут же и поинтересовался у врача: — Когда мы сможем увидеть его? Агата рядом заметно напряглась — вероятно, этот вопрос волновал и её. — Не в ближайшее время, — спокойно ответил психиатр, которого Миша практически уже возненавидел. Воистину Козлов! Может, и правда, всё, как его разум дорисовал, положили пока проблему лёжнем и даже и не разбирались толком, засунув колёс в глотку. Конечно, кому с подарочком на Новый год возиться охота?! — На данный момент мы предполагаем, что Андрей Сергеевич не готов к визитам, его психоэмоциональное состояние неустойчиво. Вас известят, когда это будет возможно, — уклончиво ответил этот Бодунов, которому явно не терпелось от них отделаться после того, как получил необходимую информацию. — Он же не псих какой, не арестованный. — не сдержался уже Горшенёв, реально, на этих не надавишь — так и шевелиться не станут. А так, глядишь, остерегутся испытывать панковское, а не ангельское терпение. — Ему рядом нужны близкие люди, а не круглосуточное заключение, блин! Мы же не спрашиваем, когда Андрея выпишут, но вот знать, своими глазами убедиться, что всё… — он едва не сказал «нормально», да язык прикусил и, подумав, докончил фразу уже гораздо тише и в других выражениях. Не матерных, хотя и хотелось. — Мы правда можем помочь, и всей душой хотим этого. Да и Княже будет от этого лучше, знать, что мы рядом, здесь, не бросили… И опять запнулся — даже сам Горшочек слышал всю ту фальшь, что буквально сквозила в каждом слове. Не бросили? Да, были рядом. Как и весь предыдущий год, ага. Только вот их «рядом», скорее всего, и привело на чёртов мост. Ну, ладно — его рядом, Миши. Так хорошо поддерживал друга, что тот себе руки резал. И не только. В одном номере, за хлипкой дверью. Так чудесно общались, что Андрей не нашёл другого выхода, кроме как скалу заменить на мост. И не ему ли кричал то рвущееся «ненавижу»? Миша не знал… Узнавать и вовсе не хотелось. Слишком дико было и от ситуации в целом, и от знания, что Княже мог действительно испытывать именно к нему это чувство. Его Княже, и к нему такое сильное чувство… Могла ли любовь переродиться в ненависть? Могла. И вот, признавая всё это, он всё равно требует свиданья. А ну как, ё-моё, увидит его сейчас Андро — и сработает опять механизм какой. И усилится это его состояние, новый какой-нибудь приступ произойдёт, что-то ещё внутри лопнет… Не факт, что реставрации подвергающееся. И что-то подсказывало Мише, что вид Андрея, усмиряемого местными медбратьями да санитарами амбалистого толка, окончательным сломом станет уже для самого Горшенёва. Не выдержит. И будут уже вместе валяться, на соседних коечках. Пить одни таблеточки и на похожих веревочках держаться. Пздц, короче… А семьям их что делать? Нет, обоим сваливаться было нельзя… Он ведь, как всегда верил, что вот он помрёт — знамя Княже подхватит — и будет Сашка безбедно на авторские расти… Девчонки нуждаться не будут. А сейчас вот совсем не хорошо выйдет. Нет, нельзя ему к Андро, пожалуй. Но Агату-то хоть можно было ж пустить? Андрей ведь любит её, наверное, её поддержка будет весьма кстати. И ободрит, и утешит, и вообще, нужна Князю! И он собрался вновь наброситься на этого Бодунова с козлячьей бородкой, как тут же вспомнил последний месяц… Как Андрей сперва выгнал с концами Нигровскую, нагрубив ей так, что не обидеться могла только святая, наверное! А затем и вовсе стал стремительно отдаляться и от неё. Вон, в последний их набег в Питер, домой (ух, опять неприятное слово, бл*дь, ничего рядом с Андреем не должно было быть последним!) даже и не заезжал. Ни к ней, ни к Алиске. И это дичь полная. То есть, с Агатой тоже напряжёнка. Ладно, хоть не развелись — а то вообще неясно, чтоб и делали… Девчонки — мелкие, права заявлять не могут. Кто б тогда мог интересы Андрея представлять? По суду временного попечителя определять? Это гемор пздцкий. Эх… Всюду дно. Миша почувствовал, как ярость, что уже клокотала внутри, готовясь выплеснуться на доктора, начала потухать, уползать, освобождая место для глухой тоски и щемящей грусти. Поэтому ничуть не удивился, когда в посещениях на ближайшее время им всё же отказали. Спорить больше не хотелось. Агата рядом тоже промолчала, понимая, вероятно, бесполезность всех их аргументов. Хороши самые близкие люди — такое «проспали». Ладно, по крайней мере скрывать информацию никто не будет. Вроде бы. А если и будут — молчать, увиливать, не сообщать даже по прямому запросу — Миша злобно прищурился — он за себя не отвечает. Разнесет тут, бл*, всё. Как и если в следующий раз этот Бодунов им скажет, что Андро загружен лекарствами — он это прочитает, как на вязках почивает. Вырвет ему эту паршивую бородёнку с корнем, понимаешь, да! Неудивительно, что из больницы они с Агатой вышли ещё в большем раздрае, чем вошли. До такси (могли бы, конечно, и Сашку Леонтьева припрячь, он, так-то, не безлошадный, да он в клубе ночью выпить успел, им сейчас только проблем с ДПСниками и Лосями не хватало), а потом и до гостиницы шли молча, каждый думал о своём и, одновременно, об общем. Причём Агата в его широкий шаг, удивительное дело, но попадала — эдак они, бл*, синхронизировались… И всё-таки игнорировать окружающий мир в полной мере не выходило. Первый день нового года, жизнь продолжается. Время уже давно перевалило за полдень, и на улицы стали понемногу выползать продолжать праздновать проснувшиеся граждане. Смех, радость, веселье вокруг. А Мише невыносимо хотелось к маме, в Питер, уткнуться ей в коленки и сделать вид, что ничего не было. Ни всего этого отвратительнейшего, пздцового года, ни чёртового моста, ни Андрея, которого они оставили где-то там, в недрах дурки. Мишу передёрнуло. Нет, Княже он бы представил живого и здорового, празднующего с семьей, играющего с дочкой. Или дочками. Да, так лучше, пожалуй. А то этот запрет от Алёнки видеться — тоже, кстати, удар. Шантаж не удался, эх. Представил бы, ага. Только вот не поможет. Как ни прячься от жизни в фантазиях — это ничегошеньки не изменит. Реальностью они не станут, это путь в никуда. Андрей не очутится по мановению волшебной палочки дома, весь такой прежний — бодрый и жизнерадостный, кабанчик озорной. Агата не перестанет хмуриться и тихонько шмыгать носом, когда думает, что он не видит и не слышит. Сильная женщина. Другая б уже давно тут рыдала в три ручья, да. А она держится. Относительно нормально даже. Эх… Подняться туда, где в последний (С*ка, опять это слово!) распаковался Князев, было нелегко. Правда, ещё недавно там был их импровизированный штаб — и в толпе это осознание не так било по нервам, как сейчас… Когда вдвоём вошли. В номере, не сговариваясь, подошли к вещам Андрея, решив сразу покончить с самой неприятной частью. Миша поморщился — копаться в вещах Княже казалось святотатством каким-то. Искать, просматривать, читать записи — всё то, что весьма скрытный Андрюха, наверное, хотел бы оставить только своим, личным. Это было грязно и противно, прямо как копание в белье — вероятно, поэтому ни один из них не мог заставить себя сделать первый шаг. Зашедший минут десять спустя на шум Сашка-Лось, окинув взглядом всю картину, наверняка догадался в чем дело. Он, вообще, весьма учёный и понимающий в последнее время. Аж бесит. Ну вот, снова внутри подняло голову уродливое чувство. То самое, что кричало, что это Горшок напортачил, а Ренник взял и спас Андрея. Тьфу, бл*дь! — Миш, — Лосяра этот тихонько и как-то робко спросил, покосившись на Агату, которая ничего не говорила, но наблюдала внимательно, — помощь нужна? Ну там, с вещами разобраться, — скороговоркой сложил Сашка, видя, что и сам Мишка струну напоминает, и спутница его недобро косится… Действительно, Нигровская еле слышно, но как-то судорожно вздохнула, и Леонтьев стушевался ещё больше, стараясь стать незаметным (с его-то габаритами, ха!), замолк, виновато глядя. — Не, Саш, — Горшенёв решительно помотал головой, — понимаешь, — он замялся, ведь обижать Ренника совсем не хотелось, всё-таки тот, в отличие от самого Михи, как бы молодец, блин, и вообще, если бы не он. Так, вот об этом лучше не думать, эх. Но и не обижать, потому решил всё честно и сказать, — Не хочется, чтобы слишком много людей видело всё это, Андрей… не одобрил… — запнулся, спешно поправляясь, — не одобрит этого. И так уже лезем, чуть ли не душу выворачивая, — прикусил язык, совсем скиснув. — Справитесь в три руки? — Леонтьев всё-таки не выглядел убеждённым, кивком головы указывая на замурованную в гипс Мишкину руку. В самом деле, три… Но как-то не о физических сложностях думал Горшенёв, а о моральных. Предполагал ли Андрюха, что они сунут нос в его вещи? Ну, если прыгал, то, наверное, хотя вряд ли такие мысли перед прыжком проносились… Да и там уже всё равно было б. По спине вновь прошёл холодок. Нет, о самом страшном думать не хочется. Этого не случилось. Да, во многом благодаря одному парнокопытному, но… Это не значит, что надо позволять тому видеть всё. Они с Агатой сейчас лезут в личное только для того, чтобы передать докторам. Ради Андрея. Чтоб всё наладилось… Их и так много… Но и проходить через такое одному… Нет, Саш, там, где двое — для третьего места нет. — Справимся, — отмерла Агата, и её голос с трудом проник сквозь вату рассуждений. — Спасибо, что предложил, Саша. И Миша с облегчением понял, что, хоть та и была предельно вежлива, но ей также не хотелось, чтобы вещей Андрея касался кто-то ещё. Странно, что вообще и его-то допускает. И в больницу позвала с собой, и вот и от таких личных дел не отгоняет. А ведь могла бы, да, засучится и всё… И, дождавшись, пока Сашка за собой дверь аккуратненько прикроет, перебарывая собственное мерзкое ощущение — скорее потому, что подумал — Агате ещё тяжелее, надо как-то упростить для неё задачу, сделать первый шаг, трудный самый — наклонился и решительно расстегнул молнию на сумке. Стал последовательно выкладывать вещи на кровать. Через минуту к нему присоединилась и отмершая Нигровская — в одну руку совсем не сподручно всё это делать. Так что дело заспорилось с её участием куда как живее. Сначала они методично отложили всю одежду в одну сторону, синхронно и болезненно поморщившись, обнаружив на дне маленький кейс с бритвами. Маленькими такими, на ножи похожими. Ну, почти как старинными. И тут у Миши внезапно всплыли перед глазами все те моменты, когда он «репетировал» Тодда и его жертву на Андрее. С бритвой, пусть и не заточенной, бл*дь. Но всё равно следы на шее, кровавые отметки оставляющей. С*ка, пздц… Его натурально затрясло от их вида так, что пришлось даже прерваться и осесть на кровать. Не хотел он этого, но Агата, ни слова не говоря, уже всё сама видела и наверняка сложила два плюс два. Все слухи и якобы неаккуратное бритьё мужа. А ведь ничё не сказала. Сходила и стакан с водой ему в руку запихнула. Только вот тот у него не весь в рот попал. Выплеснулся из-за налетевшей трясучки. Потому как пришло в голову совсем уж жуткое… А ведь Княже в это же самое время резал себя по-настоящему, ну как он к нему пристраивался репать! А вот если бы захотел, да и… сам бы на эту бритву в руках Горшенёва насадился? Живое воображение мигом стало дорисовывать багряно-жуткую картинку — Андрея с перерезанным горлом и его собственные руки, залитые кровью. Растерянность и боль настолько вскружили ему голову, что Горшок едва не раздавил стакан в руке… Тот всё-таки хрустнул, и кровь-таки пролилась на коврик. Ну что за пздц-то, почему от него одни проблемы?! — Миша? — вопросительно тронула его за плечо Нигровская, и Горшенёв будто отвис. Помотал головой, выбрасывая слишком уж реалистичные видения. Они здесь по делу. Чтобы помочь Андрею. Андрей жив. Это главное. А сам он должен быть не помехой, а помощником… блин. А вместо этого Агата сейчас заметала осколки на бумажку какую-ту, а перед этим замотала ему руку… Да, у Княже в сумке и аптечка была. Малюсенькая такая. Наверняка протаскивал в ванную под видом бритвенных принадлежностей. Бинты, пластыри, губка гомеопатическая, перекись и даже — да, бл*дь, жгут. Зачем тот — он боялся и думать… Особенно о том, а не применял ли, перестаравшись, прижимая к ране губку и туго бинтуя, пока жгут держал всё остальное. Пздц какой-то. В любом случае — ранка самого Миши была неглубокая и отставать от дела он не собирался. А Нигровская и не прогоняла, по счастью, «инвалида». Дальше они, правда, решили сделать перерыв для его руки и занялись техникой, а не перекладываниями из сумки, пока то отложив. Быстрее всего разобрались с телефоном — им его отдали ещё в больнице, как и некоторые другие личные вещи. На смарте был пароль. Точнее как — графический ключ. По счастью, Агата видела, как тот рисует Андрей, и повторила. Миха тоже, на самом деле, видел эту загогулину, но вот так чётенько воспроизвести бы побоялся… А то три раза не подойдет — и заблокируется… У Нигровской же рука не дрогнула. Ключ в виде замочной скважины — Князев в своём репертуаре, и, вуаля, сезамчик открылся. Правда, они ещё минуты три простояли-протупили, глаза опустив и не решаясь залезть в совсем уж личное, блин. В любом случае залезть надо было, поэтому быстро просмотрели — на телефоне не обнаружилось ни заметок каких, ни рисунков, ничего. А вот история поиска знатно удивила: очень часто там попадались запросы о психических расстройствах, галлюцинациях — слуховых и зрительных, да и о… психиатрических клиниках. — Думаешь, он мог серьёзно понимать, что с ним что-то совсем не так? — медленно спросила Агата, поднимая больной взгляд. Горшенёв пожал плечами. В голове вертелась упрямая мысль, что психи редко признают себя больными, и критики к своему интересному состоянию у них нет… А тут, вроде как, имеется всё это, значит, не всё так плохо, а? Может же он хотя бы надеяться, а? С другой стороны — галлюцинации — это уже не просто депрессия. Бл*дь, как же всё сложно, отчего столько всего понамешано в одной новости? — Наверное, какое-то время понимал, да, — тихо произнёс. — Но не настолько, чтоб страх сдаться на лечение побороть. Помнишь, рассказывал же тебе, как он быстренько заткнулся и перевёл разговор со своего мёртвого собутыльника в Голубково? Уверен, тогда Андрюха прекрасно понимал, что такие глюки — очень плохо. А потом… Ну, запросы — эти, вроде, свежие. Вон, — ткнул в историю браузера, — Неделя всего! — Почему же к нам не обратился? — спросила совсем уж устало Агата, тяжко вздохнув и старательно игнорируя тот факт, что отсутствие иных запросов за без малого семь дней — это крайне тревожная хрень, свидетельствующая об апатии… А что было примерно этот срок назад? Именно, нах*й. Мишка и его язык дурной, что сп*зданул, не подумав, дичь. Стремясь отвлечься от гудящего набатом «Это ты виноват!», Горшок усилием воли вернул мысли в лоно, отчего Андрей всё это в одиночку проходил. Сомневался ведь, но ни с кем не поделился. Вероятно, вопрос этот был риторический — Миша был уверен: и он, и Агата знают ответ — не доверял, считал чужими, боялся, что ускорят, возможно, попадание в психушку. А последнюю, судя по запросам, считал последней точкой жизненного маршрута, без возврата… Потому что читал исключительно какие-то ужастики: о медицинском насилии, о беспределе, которым делились те, кто всё-таки «выбрался», ну или врали с три короба — правды в Интернете не сыщешь. Пздц какой-то. Читал, читал, трусил, оттого и запустил всё, похоже… Придя к тому, отчего и бежал. Бл*дь, ладно, нежелание к психологам идти из-за страха, что сдадут своим старшим товарищам психиатрам… Но они-то? Он и Агата? Отчего с ними не поговорил? В своём соку варился. Если б поделился страхами, объяснил, почему от психолога отказывается, они б не стали давить. Нашли бы какой-то вариант. Не психушку, а какого-нибудь частного спеца! Но не случилось… Хоть ногти все сгрызи. Их Андрей, видимо, долгое время чувствовал себя в полном одиночестве, будучи при этом постоянно окруженным людьми. Отчего-то Михе вдруг вспомнилось, как отец рассказывал, что тонут молча, потому что нет сил кричать. И что утонуть можно даже среди толпы людей, потому нужно всегда быть внимательным. Угу, ещё срабатывает эффект, когда рассеивается фокус и, даже если беда происходит, каждый думает, что поможет другой. Он же и сам поначалу крепко на «женское царство» надеялся. Да и на то, что если уж остальные тревогу не бьют, то скорее уж ему показалось. Вот и Княже так тонул, то ли не имея уже возможности кричать и звать на помощь, то ли просто сдавшись и позволяя волнам себя захлестнуть. Или же не верил, что помощь окажут, а не помогут ко дну отправиться… Бр-р… Агата пробормотала, что надо бы об этом рассказать лечащему врачу Андрея. Горшенёв лишь кивнул на это — скрывать такое явно не стоило, нужна была полная достоверность. Как и о том, что запросов никаких не было с неделю. С телефона перетекли на планшет. Туда, к счастью, подошёл тот же самый ключ-замочек. Там, ожидаемо, нашли много рисунков. Как и предполагал Мишка — многие были в той или иной мере связаны с ним. И опять это гадкое чувство — ты, мол, только ты причина всех бед. Казалось, это говорит сам Андрей, Горшенёв практически слышал его голос. Правда, порой там проскальзывали нотки отца… Тональность его, обличительно-разочарованная, бл*дь! Кроме «просто рисунков», нашлась и отдельная папка на планшете с подписью «Экраны» — Миха обомлел немного, как увидел. Это были иллюстрации к песням. Где-то в виде коротких роликов, где-то — гифки. Их было очень много. Не один концерт наполнить хватит. Даже к Тодду и то сделал. Миху в образе цирюльника с занесённой бритвой над каким-то скрючившимся силуэтом… А ведь ему не показал. Ни один. Это ж можно было видеоряд к песенкам включать… Это насколько ж Князев в нём разочаровался, что в стол всё это чертил, продолжая выступать с кровавыми буквами Тодд за спиной. Неужели, боялся отказа? Или просто не считал достойным отдавать? Миха скрипел зубами бессильно — Андрея сейчас не спросишь. Но самая поразительная находка ожидала их в небольшом блокнотике — список каких-то футбольных — и не только — матчей с результатами, причём матчи-то эти ещё даже и не прошли! Вот реально, там вплоть до 2023 года шли — всякие там кубки, чемпионаты, премьер-лиги… Олимпиады, блин! Причем под олимпиадой 2020 было написано, что пройдет она в 2021. Это-то как понимать?! Про грядущие Сочи, вообще, целая наиподробнейшая портянка торчала… Неужели у Андрея всё-таки шиза, и тот возомнил себя Нострадамусом спортивным? Осьминогом Паулем, блин. Ладно это, так ещё блокнотик выпал… Внутри оказался длинный (больше десяти!) список счетов с паролями, где, оказывается, лежали доллары-евро и даже какие-то там цифровые биткоины, с пометками, в каком году продавать-менять, и до какой даты выгодно докупить! Естественно, всё это тоже было о будущем, не о нынешнем времени. С каких пор Княже аналитиком финансовым, или как там этих умников называют, заделался? И вообще… Десять счетов! Включая брокерские, где акции лежали, тоже с пометками. Как он их сумел просто открыть-то? Криптовалюту эту купить ведь не каждый может, ё-моё. Невольно вспомнилось, что Княже в последнее время с техникой был на ты. Но то хоть и удивляло, но не так, как эти накопления, немаленькие, кстати… Мишка хоть и ни разу не математик, но в уме прикинул, что там поболее гонораров-то было со всеми расходами алиментными. Неужели удачно наторговал?! Вопросов было явно больше, чем ответов. Нашлась и толстая тетрадь, где было поразительно много текстов. Миша смотрел — и удивлялся: когда тот успел их написать. Вот реально, крыша едет не спеша, тихо шифером шурша, а не писца не было — это факт. Их о чём док спросил сразу: а не посетил ли поэта творческий кризис, спутник частый, но необязательный, депрессии?! Сам Горшочек видел, как тот строчил, всему вопреки. Но сейчас вообще уж было обомлел. Текстов и музла тоже, блин, тетрадка таила неприлично много. А потом вспомнил, сколько принесённых Князем текстов он лично завернул, не формат, мол. И подумал: сколько текстов Андрей, видимо, не решился ему показать. Много. Сейчас вот в руках их держит. Тетрадь амбарная целая. Отсюда, наверное, эта потребность выплеснуть их, сольники сделав. Груз облегчить. Нереализованность детища угнетает… Уж кому как ни Мишке понять, как, бывает, жжёт творчество, как нужно это отпустить, дать жизнь. А не складывать в стол. Его кольнуло. Вспомнил, как изговнился, когда «не концерт» тот увидел, как сольник с самого начала в штыки воспринял, Акустический вспомнив… А ну как упорхнет от него Андрейка, взлетев… Да уж лучше б летел себе спокойно, чем так. Обиды пройдут… Имеют шансы во всяком случае, и большие, чем проблемы с головой. Ещё один болезненный укол в сердце Горшенёв получил, когда прочитал на самой первой страничке, выполненное красивым — видно, было как пишущий расстарался — почерком, что, мол, Горшенёв М.Ю. может использовать любые тексты из этой тетрадки. Добровольно, мол, отдаются ему Князевым А.С. Дата, с*ка, свежая, и двух недель не прошло, и подпись… Как не печать-то, с*ка! Но даже без неё — всё это было так официально и так непохоже на Андро. Зато содержимое совершенно точно его. Стиль практически везде был ярким и узнаваемым… Почти. Встречались и образцы, написанные будто не Андреем. Миша с Агатой читали, почерк узнавали, но… не могли поверить — настолько не совпадала манера письма. Но кто сказал, что это не могли быть какие-то голоса в голове или так депрессия, например, проявлялась?! Что это, как не молчаливый крик о помощи? Шаг, шаг — остановка, Рядом с обрывом, у самого края, Это лишь для жизни уловка — В жизни боль не спасенье для Рая. Нет ничего за чертой роковой, И лишь останется пепел и прах, Остановись и просто постой, Вся моя жизнь в твоих руках. Замкнутый круг, выхода нет, Твой мне не нужен больше совет, Только решительность, только полёт… Сможешь поймать? Давай, вперёд! Не тормози, не предавай, Руку первым не отпускай, Дай мне надежду, и веру дай. Оттащи от края или поймай… Совсем не его это, но, возможно, так выплескивалось в душе всё то, что уже переполняло? Не имея возможности, или думая так, выговориться, справлялся, как умел, как мог. В конце концов Андро всегда многое доносил через тексты и рисунки, а тут и дат не было в тетрадке, кроме первой дарственной странички. Изменил себе, выходит — раньше скрупулёзно проставлял. Скрывался так? Не хотел, чтоб потом анамнез по крупицам восстанавливали? Или как это понимать? А, впрочем, плевать на дату — главное содержимое. Оно било, не щадя. — Пздц, — коротко выдохнул Миха, прислоняясь к шкафу. — Да, — согласно кивнула Нигровская, тяжело опускаясь на кровать, ноги, наверное, тоже держать отказывались. — Миш, это же… — она беспомощно обвела рукой все аккуратно разложенные вещи, особенно записки, от руки выполненные, — это… это завещание какое-то! Как будто он вот реально готовился, не истерика какая, не срыв, а планомерно. Будто, ну, не знаю, всё для себя решил уже давно. Только что прямым текстом не написал бумагу с извинениями и объяснениями! Хотя… — она прервалась. И оба страшно замолчали. Могло ведь ещё и такое всплыть. В конце концов дом-то не обыскали. Или пост отложенный какой стрельнет, как из дробовика. Комп тоже не проверяли ведь… А вдруг там видос?! И не поспорить, не опровергнуть, но и не смириться — как можно?! Миша испытал дикое желание побиться головой об стену. Но опять же, нельзя, вон Агата вновь на грани слёз. — Агатик, это, — он с тяжелым сердцем понял, что пришло то время, когда надо сказать ей одну очень важную вещь, потому что Нигровская явно винила себя. Стоило только разочек взглянуть ей в глаза, всё становилось понятным. Но так дальше не пойдет. Он мужик и должен признаться. — Спасибо, что не прогоняешь, это ж… это ж моя вина. И только моя! Во всём лишь я виноват! Потому что, как дурак, как скотина какая, сволочь, себя вёл, вот и довёл… Зря мне Андрюха текста оставил… Не заслужил! Совсем… Голос у него сорвался — признание далось очень тяжело. Смотреть в лицо Агате он и вовсе не решался, хоть и стоял напротив, спиной шкаф подпирая, хотя сейчас тот последней опорой служил. Вот и глядел себе под ноги, чувствуя, как набегают на глаза злые слёзы. Какой же идиот! Внезапно до плеча дотронулась тёплая рука — и как она так незаметно подошла… Горшенёв чуточку испугался. Прям как призрак какой, ё-моё. Хотя о таком и думать не стоило, нет. — Миш, — голос её дрогнул в очередной раз, но Нигровская всё равно продолжила: — Тут нет кого-то одного виноватого. Мы все… дел натворили, — сжала плечо покрепче, заставляя на себя посмотреть… Горшенёв подчинился, а та тем временем вздохнула и произнесла необычно твёрдо, глядя ему в глаза внимательно: — Спасибо, что сейчас ты здесь, со мной, — она ослабила хватку, но не убрала ладонь, а легонько потрепала по нему, прибавив негромкое. — Я понимаю, Мишка. Сама что-то такое чувствую, будто лишь я виновата… Но это не так. Невероятно — она его действительно не осуждала. Пыталась понять, да. Возможно, и вправду понимала. И, может быть, права была. Все хороши. Не один лишь он постарался. Теперь поздно искать виноватых. Тратить на это время и ресурсы, когда Андрею ещё можно помочь. И это главное. — Вы с Княже не будете одни проходить через всё это, — решительно, уже не удивляясь, что папины нотки снова в голосе зазвучали, — всем, чем смогу, Агат, помогу. Всё сделаем, возможное и нет, но вернём Андро назад, понимаешь, да? — Понимаю, — ответила она без улыбки, — верю, — и тяжко отвернулась от него к окну, явно слёзы пряча.

***

Перетряхивание личных вещей Андрея — а казалось, что его самого словно под микроскопом держали, изучая, микробиологи хреновы — оставило у обоих тягостное ощущение. И когда к ним, пару часов, а показалось, вечность спустя, поскреблись в номер все остальные (видимо, решив, что здесь можно устроить что-то вроде центра командования — хотя чем и кем командовать было не понятно), Миша с Агатой уже были вымотаны донельзя. Поглядев на их вымученные лица, Вахтанг первым делом, вздохнув, начал сплавлять на обед, бормоча что-то о том, что ему тут ещё дистрофиков не надо! Ни один, ни второй есть, правда, не хотели, тем более идти куда-то. Окунаться в поток счастливых отдыхающих людей. Однако директор был весьма настойчив, пришлось пойти на компромисс и согласиться на доставку в номер. Ну, хоть так. Уходить, глядеть на чужое счастье не надо… А грузинская еда никому ещё не вредила, разве что бокам! Пока ждали еду, Вахтанг подробненько обрисовывал последние новости. Ну да, есть под такое невеселое сопровождение было бы и вовсе невыносимо. Хотя и то, что всё утекло в сеть, они и так уже знали. Просто масштабов пока не понимали и чем это может грозить Андрею, не если, а когда тот вернётся. Так вот за почти прошедший первый день года новость пока не успела сильно распространиться, её еще активно не муссировали. Хотя, по словам Махарадзе, до него уже пыталась дозвониться парочка журналюг. Ну что, бл*дь, за люди, даже первого января страдают х*рней и пытаются что-то вынюхать, ё-моё?! Нет бы дома, под елочкой скакать, ну или лежать — кто в какой стадии… Так, стоп — у всех разные профессии и долг. Кто-то вон, вообще, как Козлов — в дурке дежурит. — Миша, Агата, — тем временем, возвращая в реальность, обратился к ним Махарадзе, — ситуация, увы, будет только ухудшаться. Скоро народ выйдет из запоев, застольев и начнётся перемолка костей. Надо продумать стратегию: что говорить, как действовать, чтобы вас не застали врасплох. Вас всех, — тут он строго обвёл глазами парней, пристроившихся кто где. На этом моменте Горшенёв порадовался, что вещи Княже и, особенно, тетрадочки они прибрали. Странно, но сейчас он реально готов был цербером охранять и никого к этому всему не подпускать. Даже своих. — Вариант, не комментировать, не прокатит, — стремясь отвлечься, Миша теперь нервно расхаживал по номеру, силясь снова подавить в себе раздражение. — Нечто подобное ты ж и Андро советовал! — в голос залезли истеричные нотки… Ну да, бл*дь! А ещё на имени немного споткнулся, снова вспомнив, что сейчас Андрея, во-первых, с ними нет! А во-вторых, Князь долгое время вынужден был отбиваться от хейтеров в интернете — сначала от тех, кто обвинял его в предательстве, называл пустышкой, никчемным нахлебником на его, Мишкиной, шее, потом уже отрицать наличие у себя то ли онкологии какой, то ли заболевания какого психического… На этом моменте мысли снова споткнулись и свернули куда-то не туда… Ведь Горшок с ужасом подумал, что не так уж были не правы все эти диванные писаки. А он… все они, бл*дь, просто рассуждали, да и, чего уж говорить, сами подогревали всё это нездоровое внимание. Потому и совет — игнорировать — теперь костью в горле вставал. Горе-писаки с Интернета правы оказались… Как же, с*ка, бл*! Как им можно было верить, ежели те такую несли пургу… А то, что слой истины за ней обнаружился — это херня. Поскольку, как вишенка на торте, зияли в этой волне хейта нелепейшие обвинения Андрея в смерти мамы. От подобных размышлизмов Горшенёв заходил по комнате ещё яростнее, не обращая внимания на переглядывающихся музыкантов и на грустно наблюдающую за ним Агату. Теперь его ярость имела вполне реальный объект: хотелось пойти и двинуть хоть одному из тех, кто доводил все эти месяцы Княже, не давал вдохнуть, бил, фактически, лежачего. Их ведь дофига, и сейчас кричать будут… Может, и на концертах — как они правы оказались. Тут и находить не надо, просто выцепить за шкирку и двинуть на сцене… Чтоб другим не повадно было! Хотя… психов полно — может, только сильнее повалят, от кулака «причаститься»! — Миша, — напряженно сказал Махарадзе, немного нервно отслеживая его перемещения по комнате — ага, всё равно, что ветер заперли в стакане, ну или зверя в клетке, мечущегося. — Ситуация другая. Отмолчаться не получиться. Так что на вопросы журналистов отвечаем предельно вежливо и корректно: да, у Андрея случился тяжелый жизненный период, он попал в больницу. Больше ничего пока неизвестно, понятно? — Ну да, такой тяжелый, что в дурку угодил! — рявкнул Горшенёв. — Ага, неизвестно — будто, бл*дь, мы ему никто! — Про психушку никто пока, вроде, и не знает, — встрял Лось, — так что можем и не упоминать. Горшенёв с каким-то болезненным чувством осознал, что тот прав — люди ещё не отпраздновали как следует, им и дела-то, скорее всего, нет, вот, пройдут праздники — и может реально волна подняться. Да и когда они станут выступать без Андрея… На этой ноте Миху натурально скрутило. Явственно представил, как поёт их тексты, отрываясь — если сумеет — на своей половине сцены. А вторая половина будет пустовать. Даже несмотря на стоящих на сцене парней. Боялся ведь, что уйдет Княже. Ну вот, ушёл почти что. Причем не просто с одной с НИМ сцены, а вообще. И если в одиннадцатом году мог бы поговорить, мог бы как-то разрешить накопленные недоразумения и обиды, то сейчас всё хуже. Хотя и тогда казалось, что дно поджимает и деваться некуда. Только надеяться, что тот провалится и приползёт назад. Потому что общаться с предателями ртом — это зазорно, это не по-панковски. Ну вот, зато теперь — Мишка ах*еть, как счастлив. Так, что даже не уверен, что ещё не все слои дна пробил своим телом, падая глубже и глубже. Андрея теперь всё равно, что нет пока. И как самому с этим справляться — непонятно. А ведь как-то придется: надо же поддержать Агату, не позволять ей видеть, что совсем разъ*бан внутри. Снаружи, вроде, целый, изнутри — весь потрескавшийся Горшок… Пздц — даже в это новогоднее выступление — Андрей рядом был, может, и позади держался, может, и почти всё сольное петь отказался, но… Был, и он его и слышал, и чувствовал. А ныне тот, словно призрак, растаял. — Договорились все, да? — Мише, почему-то, стало нестерпимо душно в этой комнате. — Молодцы, х*ли, всё у вас так просто! — Я думаю, они правы, — тихо сказала Нигровская, что мышкой — и это было непривычно и страшно — пристроилась на краешке кровати. — Так будет лучше для Андрея. Может, сумеем избежать огласки, что он лечился в подобном учреждении… Чтобы ему потом не пришлось постоянно отвечать на новые, особенно подъ*бонистые вопросы, — она резко выдохнула и остро глянула прямо на него. — Миш, я прошу тебя. Сделай, как Вахтанг говорит — отвечай обтекаемо, не наезжай ни на кого, а то решат, что нечто совсем уж страшное случилось. И это обращение, просьба ли, разом остудило пыл Горшенёва. В конце концов сейчас нужно было позаботиться об Агатке. Её мнение главное. Да и права ведь — если Князя и раньше терзали-доставали, то после таких событий и подавно будут. Пздц какой-то. Заклюют демоны, а как защитить — понятия не имел. Не создашь же искусственно вакуум какой, бл*, там он ещё быстрее задохнется ведь. Да и в глушь уехать… С х*ли должен бежать, как преступник какой отверженный, прятаться. Звезда должна сиять — другого не дано! Так, кажется, в одном из текстов, подсмотренных сегодня, значилось. — Ладно, ок, — он взмахнул руками, чуть не сбив лампу с прикроватной тумбочки. — Молчим, делаем вид, что всё хорошо. Улыбаемся и пляшем, хрена! — Сядь, Миш, — потянула его за рукав Агата, изловчившись. — Не мельтеши, пожалуйста. И снова он, устыдившись, что сильно нервировал, видимо, её, не мог ослушаться. Послушно приземлился рядышком, нахохлившись и скукожившись как-то. Хотелось выплеснуть энергию, но как — не понимал. Расхреначить номер хотелось неимоверно, но этим всем только проблем прибавит. — Да, говорим про больницу, — повторил Вахтанг, благодарно покосившись на Нигровскую. — Сроков излечения не называем, вообще, поменьше рот открываем, на комментарии в сети не отвечаем, ясно? На провокации не ведёмся. Максимум — можете на своих страничках пожелать скорейшего выздоровления Андрею. Без диагнозов и того подобного! — снова подчеркнул он. И все послушно кивнули, как болванчики какие, ей-богу! Миша, чувствуя себя какой-то просто паршивой овцой, внутренне несогласный, вынудил себя присоединиться и также механически двинул башкой в знак согласия. Странички, бл*дь… Будто Князю в дурке позволят выйти в Интернет. Хотя иные комментарии в сети точно как будто оттуда строчат, ё-моё. Вот, глядишь, и познакомя… Так, Мих, охренел — кончай уже! — Вот и договорились, — мрачно подытожил их директор, не сводя взгляда почему-то именно с него. Неужто в слабое звено записал? Проблем ожидал… А, ну да… Точно. В отсутствие Андрея Миша снова проблема номер один. Прекрасно просто. Больше всего на свете Горшку сейчас хотелось, чтоб все свалили, ну, может, кроме Агатки — хотя и ей Вахтанг снял номер, хорошо хоть в этой же гостинице, а то новогоднюю Москву традиционно туристы наводнили. Сейчас Миша, всегда не любивший одиночество, чувствовал, что ему жизненно необходимо побыть наедине с собой, чтоб расслабиться наконец, не держать, бл*ть, лицо, не думать, что надо сдерживаться. А для этого — да, и Нигровскую желательно удалить на время… Из-за неё ведь цементировался. Хотелось знатно проораться. Может, побиться пару раз головой об стену… Хотя, последняя идея явно была лишней — не хватало ещё и с его новыми травмами возиться. Хватит им всем и его переломанной руки, ё-моё. Угу, и второй, замотанной — все ведь покосились, от Егорыча до Махарадзе, блин. Но… Пришлось терпеть дальше. Вопросов и тем для обсуждения, требующих каких-то, именно его решений, было слишком много. И проблема утекших сведений была лишь верхушкой айсберга. М-да. Вот так приплыли. Например, требовалось разобраться с творческой частью — сошлись на том, что на концертах — а выступать они должны продолжать в прежнем графике, это было всем ясно — бэк-вокалистом поработает Ренник. Впрочем, ему не совсем уж в новинку было это — ещё раньше они втроём тянули, в последнее время ж и вообще Сашка больше Андрея «фронтменил», ибо тот, как сейчас стало совершенно очевидно, постепенно погружался в эту самую депрессию. И мало интересовался слушателями. Кстати, о ней — парни диагнозу, пусть и предварительному, не удивились. Пообсуждали, блин, пока они там пороги обивали, да и пришли к такому же выводу. Более того, выяснилось, что и сами хотели — ну, как минимум Яшка точно — поговорить с Вахтангом на тему возможного способствования отправке Князева в какое-нибудь частное лечебное заведение. Хорошо, слово психиатрическое не прозвучало, а то точно кое-кому помощь бы врачебная понадобилась. Впрочем, и без оного, если б Мишка не был таким уставшим и опустошенным, мог бы и двинуть Цвиркунову. Хотя не он ли думал недавно, а казалось, вечность назад, что Андрея надо на лечение сдать? Да и с Агатой незадолго до нового года они это же вскользь обсудили, именно эту тему. Песни, найденные в тетрадке и произведшие нездоровое оживление (альбом-то писать надо!), Миша пока трогать не разрешил — нечего спешить — чай, не горят контракты со студиями, и даже если бы и горели… Послал бы! Вот, Андрюха вернётся, вместе и музыку к ним напишут, и распределят нормально, чё в этот, что в следующий. Горшенёв отчаянно старался не обращать внимания на тот тоненький голосочек внутри, который шептал назойливо, что Князь может так и остаться клиентом дурной, бл*ть, психбольницы или вечным постояльцем интерната какого-нибудь. Выход откуда один — вперёд ногами. Вот уж не думал никогда… Хотя не зря его так «Сосиска» год назад дёрнула, её исполнение надрывное. Ещё б докрутил нормально мысль, а не говнился бестолково… А вот найденные счета (о спортивном календаре до 2023 года — умолчали, страшно было признаваться, насколько всё хреново!) сильно заинтересовали Вахтанга. Он настоятельно рекомендовал Агате получить к ним законный доступ, в принципе и сам был готов помочь в этом вопросе, неизвестно же, сколько будет длиться лечение Князя, да и какие суммы потребуются. А что деньги нужно будет отстёгивать направо и налево — понимали все. Бесплатная медицина, конечно, существует, но нужно использовать все возможности. И, несмотря на предусмотрительно оставленные пароли и явки, законный доступ — всё же лучшее решение во избежание будущих возможных проблем. Так, например, хорошие отношения хорошими отношениями, но кто знает, что взбредёт в голову Алёне потом… А если Агата сейчас получит временное распоряжение всеми финансовыми потоками Князя, то на неё перекладывалась и обязанность по уплате алиментов — то есть, с этой стороны всё будет шито-крыто. От всех этих разговоров и дум было тягостно и тошнотворно. Горшок вообще уже не понимал: от нервов ли каких тошнит, ну, типа, физиологическая реакция организма, или мутит от самой жизни? От того, что случилось в этой реальности, которую они так мечтали своей сказкой, что ли, сделать, на пару с Андреем. Этого он решительно не понимал, и лишь облегчённо выдохнул, когда все, наконец, разбрелись по своим норам-номерам, включая Агату. Тишина… Покой… Только и они давили. Миша поскорее нырнул под одеяло, будто оно могло хоть как-то защитить от внешнего мира, что клацал прожорливыми челюстями прямо над ухом. Долго крутился под ним — и не мог заснуть. Так ведь взгляд на соседнюю, с легкой небрежностью заправленную кровать и метался. Знал ли Княже утром, 31, что сюда уже не вернётся? Вряд ли… Это не выглядело запланированной, как подарочек на новый год, акцией. Не хотел же тот намеренно испортить девчонкам праздник на всю жизнь так, а? Ну не злодей же какой, Гринч там… Совсем нет. Невольно вспоминалось, как Андрюха, порой, давно-давно, укрывал легонько в поезде пледиком да приговаривал: хорош, Мих, давай все мысли завтра, а сейчас — спать. Колдун какой-то — от его слов и впрямь засыпалось хорошо. Может, и впрямь что-то такое было в Князе… И щас есть, ё-моё. Вон все эти записки с предсказаниями. А ну как не случайно то, что счета в казне у Андро кругленькими были?! Может, есть чё на свете эдакое… Вон ведь песнями предсказал же, блин. Многое. В душе заныло: Скала — с открытым финалом, а вот Сосиска, Бунтарь и Бедняжка… Потряс башкой, кутаясь посильнее. Все бы сейчас отдал, чтоб это Князь на нем одеяло поправил да зыркнул, как умел, гипнотически, в объятия Морфея пропихивая. А ведь до последнего, считай, помогал. Даже когда, видимо, самому совсем херово на душе было. Вспомнить хотя б их недавний разговор ночной о конце света — как же Мишка теперь корил себя, что не решился, не поговорил тогда. Эх, а ведь не успокой его Княже, может, на нервяке от возможной скорой гибели всего сущего и поговорил бы. Насмелился, ан нет… Андро оказал терапевтический эффект на него, а сам остался страдать, как оказалось. Да. Знал бы, где упасть… Нет, нельзя думать о падениях! И так — спасибо воображению — картиночка прогоняется постоянно перед глазами, как Андро всё же падает с этой чертовой эстакады, а Мишка… Мишка просто не успел. Ухватил воздух и без сил наблюдал за коротким полётом. Поздно, бл*ть, Горшок! Старательно изгоняя из своей головы все эти мучительные мысли и воспоминания, он думал, что совсем не сумеет заснуть. Потому что те одолевали — чтобы он ни делал. Но, прокрутившись чуть ли не до утра, всё-таки вырубился. Последней осознанной ниточкой была мысль о Князе — как он там, не привязан ли, очухался ли после успокоительного укольчика, о чём думает, говорили ли с ним уже врачи… Не страшно ли ему и не считает ли, что они все его предали, оставив одного гнить?! Неудивительно, поэтому, что и сон был об Андрее. И с Андреем. Ну, точнее говоря, Андрея-то не сразу увидал Мишка. Сперва очутился в густом непроглядном тумане, словно в бане какой, ё-моё. Вот и ходил-бродил, разгоняя мешающийся, забивавшийся в ноздри и рот зловредный туман без особого привкуса и запаха (потому-то и туман, а не дым!), да и сам не заметил, как лбом обо что-то твёрдое долбанулся. Потом понял, что то не дерево было, а зеркало — хотя он бы и айсберг не заметил. Боли не было — ну так, не наяву же. Сперва подумал, что снова тот сон, где в разных осколочках зеркальных словно видел их с Андрюхой отражения в разных превратностях судьбы… Да и Князев в этом целёхоньком, даже не треснутом зеркале был, да. Стоял неподвижно, во весь рост выпрямившись. А глаза его, серые-серые, как будто из того самого тумана сумеречного, что Миху окружал, сотканные, почему-то словно смотрели сквозь Мишку. Не видел он его. И вряд ли что-либо вообще из окружающего мира. Что-то своё — да, а вот реальность — вряд ли. Да, логично было бы предположить, что снова его старая хмарь на огонёк пригласила. Ан нет! Не было здесь других осколочков, как и огонька. Всё выцветшее, точно нуарное кино. Да и Андро в зеркале один был. Совсем один. Почему-то очень важным вдруг стало, чтоб Андрюха хоть движения за ним повторял, ну, как отражение настоящее. Но сколько ни бился Мишка, сколько ни стучал по стеклу — всё было бесполезно: Князев не реагировал, не шевелился, даже взгляд, скользящий куда-то в сумрак наваждения, ни на мгновение не изменился… Бесполезно. Немудрено, что после такой-то ночи встал или даже восстал Мишаня в край измотанным, с коктейлем из непрекращающейся головной боли и глухим раздражением. Злость копилась, требовала выплеска. Но вылить её было нельзя, никак. На кого? На парней, что не виноваты? На Агатку? Прекрасно просто — проще уж сразу на печально знакомую эстакаду сходить. Вот и приходилось пытаться не то просто сдержаться, заперев чувства, не то как-то переварить всё это. А вообще, хорошо было б проснуться — а этого всего и не было. Ну, вот, что приключившийся кошмар, не более чем ночная пугалка, а Княже сопит спокойно в своей кровати. Ага, щас! Хотя Миха и оглянулся беспомощно, только продрав глаза, на неё. Но нет, всё такая же пустая. Прямо как его душа. Однако ужасающая реальность и с утра продолжала оставаться такой же постылой и угрюмо огрызающейся. Хотелось действовать, а не получалось. Всё делалось очень медленно — ну, позвонить в больничку, не дозвониться — понятно, праздники же! Хотя потом, прошерстив Интернет, они узнали, что телефонные обращения в Кащенко, вообще, тяп-ляп сделаны: информацию по телефону практически не дают (а как вы докажете, что вы это вы, а не журналисты?! Но, вообще, правильно, наверное, как по телефону-то личность подтвердишь?), трубку часто не берут… в общем, пустое это дело. Поэтому пришлось съездить лично — узнать, что да, очухался, и нет — вы его видеть по-прежнему не можете. Прекрасно. Зато попросили одежду привезти — в общем-то, логично, как только вчера не додумались сами? И врач не напомнил? Хотя это не его заботы, а медсестёр, что их на посту и просветили… М-да, ну, это хоть видимость действия создавало, хоть и не удовлетворяло ни в коем разе. Бодунов этот, непонятный, но хоть не сменившийся на кого-то вообще незнакомого и ситуацией не владеющего, смог только выдать, что гастроэнтеролог уже был, правда, поговорить с Андреем ему не представилось возможности — Князев тупо молчал. У Мишки от этих слов сердце заныло. Представлять не хотелось, что должен думать и чувствовать этот живчик вечный, птица-говорун, блин, чтобы взять и вот так вот замолчать. Тут ещё Агата осторожно спросила, понимает ли Андрюха происходящее. Психиатр ответил, что да, хоть и заторможены реакции пока, но, судя по имеющимся признакам, в какой-то степени осознает. Ну, и на том спасибо, не совсем ещё Княже повредился котелком, м-да. Правда, они с Агатой о предсказаниях дружно решили психиатру умолчать. Страшно было в таком признаваться. Зато об истории браузера поведали. И рисунки показали — и старые, и свежие. Это не столь страшно было, в этом совсем уж явной неадекватности не просматривалось на их непрофессиональный взгляд. Хотя Горшенёв никак не мог отделаться от мысли, что тот густой мглистый туман, что видел сегодня во сне — это именно то, что происходит сейчас в голове у Андрея. И толстенное звуко- и светонепроницаемое зеркало, которым от мира отгородился — оттуда же. Как он ещё хоть что-то сквозь такое осознавал? Однако больницей круг забот не ограничивался. К счастью, пока их не беспокоили разные печатные и другие издания, да и на просторах сети не было столь массивных обсуждений. Миша с Агатой, вообще-то, с утра прошерстили Интернет, стараясь представить картину того, что происходит за пределами их маленькой компашки. Скорее, что известно. Известно было немногое — и это радовало. Откуда-то просочилась информация, что Андро увезли в самый Новый год на скорой, но и только. И большинство немногочисленных комментаторов сходились во мнении, что Андрей просто перепил после концерта. Некоторые и зубоскалили на эту тему: ЗОЖ, мол, зло. Вот, не причащался человек регулярно алкогольчиком, вот и унесло чуть ли не с рюмки. Остальным-то хоть б хны. Но были и другие, кто слил видео с концерта новогоднего, точнее выступление Андрея, снабдив комментариями — что совсем уж неладны в королевстве у шутов дела. И то, что Князь репертуар совсем уж обрезал, припомнили. Так что и писали, что вот слёг совсем — дождались. А мы говорили! И Горшок-де, гад, не дал человеку и в праздник отдохнуть… Несмотря на то, что Горшенёву было неприятно всё это читать — он крайне болезненно теперь воспринимал любое негативное упоминание о Князе — такие мнения были всё же лучше горькой правды. В конце концов из-за них легко потом будет объяснить отсутствие Андрея на концертах. Мол, подорванное стрессом физическое здоровье весьма тяжело переварило обильные возлияния в новогоднюю ночь, и теперь их второму фронтмену показано длительное пребывание в санатории, воды там, минеральные, воздух горный…. Эта и подобные ей версии были в разы лучше той, что существовала на самом деле. Даже та, где Андро смертельно болен. Это всё можно было опровергнуть его появлением — чудесное исцеление Лазаря, блин. А вот с башкой всё сложнее… Это клеймо. Зато побеспокоили другие товарищи — из полиции явились. Ну да, ну да… Скорая ж обязана была сообщать о таких происшествиях. А тут и суицид несостоявшийся — мало ли, вдруг, доведение до самоубийства, статья, и руки порезанные — сам ли себя или помог кто… Вот и возникли резонные вопросы у правоохранительных органов. Как и к повреждениям самого Горшенёва — сам ли упал или помогли? Впрочем, Мишу даже обрадовало немного, что менты не подошли формально к делу, а отнеслись серьёзно. Даже затребовали протокол из Питера, с того самого случая с метро. Так, кстати, Миша, да и все остальные, что рядом крутились (Ренник вообще — первый свидетель, ё-моё!), узнали, что Андрей-то, оказывается, проходил освидетельствование у психиатра, и тот отклонений не выявил. Во как интересно выходит, а им поведал крайне усечённую версию происшествия. Ну, либо тогда ещё не было всё так серьёзно в головушке той чудной, в самом деле, случайность нелепая — и в этом случае опять оставался открытым вопрос, как всё дошло до нынешнего пздца, либо специалист там был х*евый, формально подмахнувший, а Андро — хитрый и продуманный, ловко скрывший симптомы и убедивший всех, включая ментов и судью, в своей вменяемости. В общем-то, наверное, именно этот случай с прыжком на рельсы, попавший в Ютуб, и убедил товарищей полицейских, что имеет место быть душевное заболевание, а не преступление какое зверское против личности. В любом случае от них, вроде бы, отстали. Хотя и выспрашивали, отчего Андрей летом 2011 от них уходить удумал? Будто права не имел, блин. Странно только, что сейчас сам Мишка в таком ключе думает. А тогда-то свято считал — не имел, ни в коем разе, бл*дь! На третий день наступившего года Вахтанг попытался поговорить и о возвращении в Питер. С одной стороны, Миха прекрасно его понимал — жить просто так в гостинице всей группой — весьма накладно. С другой — оставить сейчас Агату и Андрея одних в Москве казалось ему немыслимым. Пусть парни едут, он останется. — Я против, у нас здесь много дел — примерно это он и повторял, как попугай. Игнорируя и звонки из дома — Мусик желала знать, когда сын покажется ей на глаза. Угу, блин. Тоже выспрашивать, поди, будут — бл*! — Каких, Мих? — уныло спрашивал Пор, у которого пятки чесались домой, а Яков закатывал глаза и добавлял: — Мы ж тоже всё понимаем, но нам всем, — Цвиркунов особенно подчеркнул это «всем», зыркнув на него, — надо возвращаться — жизнь продолжается, а Андрею мы здесь мало чем можем помочь. Возразить было нечего, но Горшенёв всё равно упрямился. Ну не мог этот номер, где вместе ночевали не так давно, спокойно оставить. Там хоть какое-то ощущение сохранялось, что вот сейчас войдет в эту дверь... Правда, гораздо меньше у него стало аргументов, когда даже Агата с совершенно убитым видом объявила, что ей тоже придётся вернуться в Питер, хотя бы ненадолго, чтобы уладить кое-какие юридические формальности, да и маленькая дочь должна была расти с мамой, а не с бабушкой. И в этом её Горшенёв не только не осуждал, но и поддерживал. Алиске нужна мать. Им первым Андрей головы оторвёт, если узнает, что они из-за него ещё и фактически мамы лишили его дочь. А потом и себе, чего доброго, угу. Но вот теперь, даже если жена — всяко имеющая больше прав, чем он требовать хоть какую-то информацию — возвращается, чем может Миха аргументировать необходимость остаться? Его ведь, вообще, имеют полное право без неё проигнорировать. Тем более, что, как высказался Вахтанг: — Мы ж всё равно скоро вернёмся, репетиции Тодда никто не отменял, да и Саша живёт же здесь, проследит, в наше отсутствие, правда? Если что — будет на подхвате. Мише пришлось сдаться. Хотя он и хотел вякнуть, что Ренника тоже отфутболят, ежели че, ага, ё-моё, как и самого Горшка! Плюс ко всему, ему пришло в голову, что, возможно, он больше сможет сделать, поддерживая Агату в Питере. Всё равно к Андрею их так и не пускали. А если что привезти надо будет или передать — так и Лось же справится… Вот так и вышло, что 5 января они все улетели домой, по Мишкиным ощущениям — как минимум часть своей души он оставил в Москве, где-то там, рядом с Кащенко. Хотя, и это он узнал случайно, имелась одноименная больничка и в Питере. Может, перевода добиться? Они с Агатой задумались над этим, только вот все эти перевозки — дополнительный стресс Князю, да и, вроде как, о Московской отзывы чуть лучше были. К тому же их собственные дела в Питере неожиданно закрутились-завертелись. Носились с Агатой вспугнутыми сайгаками. Да, Миха, добровольный помощничек, втянулся по полной… Ну там, собрать кучу бумажек: чтобы облегчить жизнь Нигровской — да и им всем — надо было временно передать управление всеми финансовыми делами Андрея. Это было необходимо по множеству причин, увы… Пришлось — как бы сильно неприятно всё это было делать — ведь и Агате, и Мише казалось, что, действуя подобным образом, они предают Андрея. Особенно переживала Нигровская — несмотря на то, что делала всё, что нужно было, и самому Князеву в первую очередь… Однако Миша видел, с каким трудом она через это проходит, буквально идёт на сделку с совестью. — Ты же действуешь в его интересах, — сказала как-то залетевшая к ним Алёна, тоже, кстати, молодец, не самоустранилась. — Ты будешь отвечать и за его обеспечение, и не придётся думать, чем, если банки узнают и заблокируют карты, кормить ребенка. Подумай об Алисе. Да и сам Андрей, наверное, этого же хочет. Оставил же тебе пароли! — Я не знаю, чего хочет Андрей! — Агата резко поставила чашку с травяным чаем на стол, да так, что та жалобно звякнула. — Да и учитывая, что в последнее время он явно избегал меня… Пароли он мог и до Голубково оставить! — Она поникла и отвернулась к окну. Миша, присутствовавший при этом разговоре, тяжко вздохнул — и что тут скажешь? Ему и самому тошно, что Андро теперь вот так, как предмет какой, без жизни, без воли, без возможности принимать самостоятельно решения. Ничего теперь от него не зависит. Так, существует где-то в стенах дурки — больше в биологическом смысле, нежели в юридическом. Он бы и так делал все необходимые отчисления и Агате, и Алёне на Дианку, да и не сомневался, что Вахтанг бы тоже не обделил. Однако, по словам всё того же Махарадзе, лучшим вариантом было бы временное опекунство. Таким образом, Агата получала контроль над имуществом — движимым и недвижимым. Например, могла сдать квартиру, доставшуюся от матери. Не потерять долю той, где сейчас проживали с Алиской. Надо было подстраховаться со всех сторон — так говорил их директор и друг, последнее нынче вспоминалось всё чаще. Повезло им, что Вахтанг делами рулил. Вот и прислушались к нему. На случай каких-нибудь форс-мажоров они и подстраховывались. Правда, им здорово осложняли дело кажущиеся бесконечными праздничные выходные. Половина нужных служб не работала. А Мишке, например, хотелось побыстрее помочь Агате со всем этим дерьмом разобраться, да и поехать в Москву — может быть, их уже пустят к Андрею. Хорошо бы… Увидеть, своими глазами убедиться, что есть куда, зачем стремиться, а не принимать на веру чужие сухие слова, точно строки диагнозов с карточки. Вахтанг же продолжал разбираться с журналистами, что очухались уже к концу праздников, да улаживать некоторые вопросы, возникающие со стороны оргов. К удивлению Горшка — нашлись и такие, кто взял и возбухтел за будущий приезд «недокомплекта» группы Король и Шут. Офигеть, не встать! М-да, вынь им да положь Князя. И пофиг, что тот последние выступления не особо много в соло пел — мягко скажем. Всё равно внимания много снискивал всегда, хоть и в тени прятался — многие ж специально в объектив камеры выцепляли, внимательно наблюдали… И песни эти, сжавшиеся Андрюхины, народец заметно ждал — вот че любопытно. Видимо, отсюда и ворчания оргов, потому что народ шёл поглядеть на «поэта-мазохиста». С*ки, конечно, те кто именно из-за этого полз, обсуждений диких начитавшийся, хапнув жареных фактов… Но оргов ли, что лишь возможную упущенную прибыль видят, в этом упрекать?! Прибыль и им самим сейчас не повредит. А вот вынуть и положить… Блин, они и сами-то ведь не знают, когда Андрюху не то, что на концерты — из дурки хотя б домой на поруки жене отпустят. И в то же время Миша ощутил неожиданное чувство благодарности к таким вот организаторам — какие б шкурные интересы ни преследовали, но тем самым, как ему казалось, они подтверждают значимость Андрея для их творчества, группы. Жизни! Это внушало надежду — не все люди такие сволочи, как те, что элементарно доводили Княже на протяжении нескольких месяцев. Ха… Ну или как раз из-за этих, нездорово интересующихся сволочей, орги эту кипучую деятельность и разводили. Но думать об этом было совсем тоскливо. А Горшку необходимо было хоть во что-то хорошее верить в этом мире.

***

Только вот его вере в людей не суждено было оправдаться… Та с треском пошатнулась, как только кончились новогодние выходные. В тот день он снова сопровождал Агату по юридическим вопросам во всякие такие бюрократические конторы, чьи пороги им уже набили оскомину. Особой надобности в том не было — он-то Князю формально никто, так, коллега по группе, бл*дь. Невольно опять в башке взудело, что он сп*зданул это самому Андрею… Так, ладно, не расклеиваемся! Ходить необходимости у него не было — это да. Но Миша чувствовал, что Нигровская реально благодарна за его присутствие и молчаливую, а порой и гаркающую фирменным батиным тоном поддержку. Вдвоём как-то увереннее чувствовалось всё, что ли. И вот — уже когда они выходили от юрисконсульта — ну и профессия, ё-моё! — позвонил Вахтанг: — Миша, уже видел последние новости? — напряженным тоном прямо в лоб спросил, даже не здороваясь. Горшенёв почувствовал, как что-то внутри испуганно завозилось. Какие-такие, бл*дь, новости?! Если в больнице чего… Им бы позвонили. Вот Агата рядышком! — Нет, а что? — спросил, оглядываясь на неё, которая отошла также позвонить кому-то. — Кину ссылки, посмотришь сам, — достаточно жёстко сказал Махарадзе, не став рассусоливать, но предупредив: — Политика та же: молчим, не отвечаем хейтерам. Что ж, если их большой друг хотел успокоить и предупредить — то тактику явно неправильную выбрал. Потому что Горшенёв прямо на улице открывал присланные ссылки трясущимися руками. Хотя, увидев мельком заголовки, понял, что тут как ни предупреждай — ничего не выйдет. Всё одно — пздц подкрался незаметно. Точнее, когда уже думали, что тот стороной обошёл. На первой видюхе, под названием «Горшок и Князь: разборки на краю!», Миша сразу узнал знакомый мост. И тот самый день — рядом судорожно вздохнула неслышно подошедшая и опустившая взгляд в экран Агата — когда Княже решил улететь в вечность, блин. Пропеллером и бахвальством или попыткой привлечения внимания и не пахло… Слишком уж яростно и отчаянно отмахивался. Как и случайностью в виде арбузной корки — и дело вовсе не в сезоне, хотя на кожице от мандарина тоже можно улететь. И вот сейчас — со стороны — это особенно хорошо видно. М-да… Сейчас и люди выводы верные сделают. Хорошо хоть, заснять не успели, как Миха его оттаскивает с края. Тогда уж точно не отвертелись бы — попытка суицида как есть. А тут — ну, мож, сцену не подели, м-м?! Ну, а пока факты таковы: на экране они оба, катавшиеся по земле, Андрей — в попытке вырваться, Мишка — его удержать, были вполне узнаваемы. Тут даже не надо было суперзрением обладать. Снимавший, во-первых, был счастливым обладателем приличной камеры, а во-вторых, засранец был где-то рядом, заснял всё: и как они там возились, катаясь по гололёду, и как примчался Лось, всем весом на них обрушившийся — после чего Андро и брыкаться постепенно перестал, видимо, осознав бессмысленность своих попыток. По крайней мере, так хотелось думать Горшенёву: это, с его точки зрения, означало бы, что тот не совсем псих. Понимал, когда следует отступить. Значит, соображает чего-то. Мише было нужно как можно больше таких подтверждений. А вот Нигровская, что знала о случившемся только с их слов, смотрела, точно завороженная, прикусив губу. Мелькнула мысль, что ей-то всё это точно не надо было видеть… Ан нет добренькие люди всё-всё выложили. И теперь не удалишь — это ещё и внуки их посмотрят! Даже приезд скорой попал в кадр, и то, как он поникшего тряпочкой Княже передал с рук на руки фельдшерам. Дойдя до этого момента, Мишка с вновь полыхнувшей яростью подумал, что вот кто-то же стоял… или ехал, а потом остановился… Снимал. Всё заснял, но чтоб выйти и помочь — нет. Зрелище отменное, будет, что в интернетик выложить. Или продать блогеру какому. Интересно, а если бы Андрей-таки вырвался, да сиганул с этого чёртового моста — дрогнуло бы что-нибудь в душе у оператора? Понял бы, что х*йню какую-то творит? Сожалел бы, что не помог? Мишка отказывался признавать тот факт, что съёмка началась уже после того, как он оттащил Андрея… Князев вполне мог вырваться и сигануть повторно! Ё-моё, да если б не Лось… Поэтому оператор — сволочь форменная… Какой там дрогнуло, ага… Скорее уж, это, понимаешь ли, лишь дополнительно обрадовало бы его или её, не будем сексистами — больше жареных фактов, господа! А теперь к главному… Скотина-автор выложил комментарий в закрепе, что не успел снять, но клянется духом панк-рока — всё так и было — Князев-де Скалу не нашёл, потому выбрал эстакаду, на попытки Горшка поговорить не отреагировал, поэтому тот на него прыгнул и затянул назад — дальше сами видели. И хотя ролик опубликовали не так давно, под ним уже высилась гора комментариев — оно и понятно, народ отдохнул, отожрался, выспался, теперь нужен был развлекательный контент. Ну или, как в их случае — шокирующий. Чтоб посмотреть и сказать — да-да, они там все психи, хорошо, что у нас всё отлично. Припомнили кучу всего. И метро, и песни, и даже Есенина, коим имел неосторожность однажды назвать Миха Князя. Мол-де — тоже поэт-суицидник. Горшок, ради удовлетворения какого-то болезненного любопытства, пролистал самые залайканные комменты — ну, так, ничего особенного сначала и не заметил — одни с пеной у рта обвиняют Андро в том, что перепил, или вот совсем, мол, псих. Надо его оградить от бедного Мишеньки, а то ведь зарежет или задушит когда-нибудь. Вторые недоумевали, что, мол, там происходит? Они, пьяные, подрались, опять песни не поделили? Терпелка у поэта-мазохиста отсохла? И тут, кстати, мнения тоже слегка расходились — кое-кто всерьёз писал, что это не драка, а Горшок хотел Князя убить — с моста сбросить. Ага, на глазах у прохожих, посреди бела дня. Ну, не идиоты ли? Причем и вот комму автора в закрепе тоже доставалось — критиковали по полной. Мол-де, нет видоса — нет подтверждения, сам ты оператор перепил! Иные писали, что если всё так, как п*здишь, то чё ты не помог Горшку, сыкло? Но, кажется, пока суицид и был основной версией. Самые глазастые обратили внимание и на машинку скорой — необычная, больно мускулистая и полнокомплектная бригада! Нашлись и те, кто, видимо, был в курсе, ага, сами лежали — написали, что не просто необычная, а психиатрическая. А значит, Князь — ну, очевидно же, раз его туда запаковали — совсем с ума сошёл. А это подтверждало версию автора видоса… Психоз, истерика, суицид — такие вот слова лились. Как и то, что довели проклятые, ей-богу довели — это мемчики клипали сволочи — Андрея, растрепанного, с этой фразой! И Горшенёв, и Нигровская как-то сразу поняли, что теперь скрыть весь этот пздц будет в разы труднее. Потому что правда уже вот она — руку протяни… Хоть и не все в неё верили, кто-то, вообще, продолжал строить конспирологическую теорию, что в Князева демон вселился год назад… И сейчас тот задепрессовал, потому что и у демонов бывает депрессия. И в подтверждение этой версии данный пациент Кащенко, не иначе, пронесший телефон, кидал ссылку на последнее выступление Андрея, где тот ревел Некроманта и Колдуна с диким отчаянием. Читая всё это — а ведь и бредни про подмену Князя годом раннее залайкали под 200 лайков — Миша очень старался сдерживаться. Особенно на комментариях про попытку убийства, якобы предпринятую завидующим «чтецу и жнецу» Горшенёвым-Сальери. Наверное, не сумел бы удержаться, да написал бы чего, сп*зданув вопреки предупреждениям Вахтанга, однако Агата придержала его за здоровую руку, тихонько сказав: — Спасибо, что был тогда там. Спасибо, что остановил Андрея. Они немножко постояли, переводя дух. Ладно, хоть отошли в укромную подворотню, а то новое видео бы появилось… Ведь Вахтанг прислал не одну ссылку. Какое второе-то? Идей не было никаких. Если кто-то снял то же самое с другого ракурса, Махарадзе вряд ли бы это прислал. Да и не было там другого ракурса особо. Мост же! Потому-то Горшенёв и решил наивно, что хуже первого уже вряд ли что-то могли заснять… О, как же он ошибался. Ролик носил весьма недвусмысленный подзаголовок «Дурка уже не в номере!» И то было помещение — как догадался не сразу Мишка, потому что всё внимание было сосредоточено на Княже, а там был именно он — приемного покоя. Вероятно, Кащенко, где сейчас томился Андрюха. И сам Андрей, разумеется… Только его-то Горшенёв и видел, опуская всё остальное мимо мозга. Княже был сам не свой, не такой безучастный, каким он сдал его скорой, но какой-то весь съежившийся, был бы ежом — в комочек б свернулся… А так, Андрей лишь странно и непривычно выглядел, неловко и беспомощно пытаясь не дать до себя никому дотронуться. Выглядел он при этом так беззащитно и напугано, что у Мишки натурально кровь в жилах стыла. Что говорит Андрей окружившим его санитарам, они не слышали — съёмка, в отличие от первого видео, была плохого качества, картинку постоянно шатало, видимо, кто-то из работников втихую снял, узнав нового клиента, да и продал кому-то… Оттого и картинка была дрянной, а по звуку вообще — швах, но, опять же, Андро вполне узнаваем. Ещё и не переодетый, в своём концертном, но при этом с заметно перебинтованными запястьями с выделяющимися на них капельками крови. Пздц! Как же им так везёт-то всегда, а?! Окончилось страшное видео на том, что активно что-то пытающегося разжевать Андрея утянули, несмотря на слабое сопротивление, за какие-то тяжелые двери. Комментарии к этому видео Миша даже не стал открывать. Спасибо, фантазией обделён не был. И без того… Слишком сильно замутило. Две вещи понимал наверняка: теперь всё это точно не скроешь (бинты, бл*дь! Толстые, и с чем-то тёмным — явно ж кровь, плюсом мост — вот и портрет поэта-мазахиста-суицидника готов!) — это раз, сцена с утаскиванием слабо, но с отчаянием на лице сопротивляющегося Андрея будет сниться ему в кошмарах — это два. Выключив телефон, убрал в карман, хотя и хотелось разбить о стенку, но не при Нигровской же… Затем здоровой рукой приобнял всю странно задеревеневшую Агату, не отстранившуюся и вообще, ни слова не проронившую. Однако, бл*дь, не надо было смотреть при ней вот такое. Спешить не надо было. Дома хоть чай травяной есть… Поможет тот, как же! Может быть, незнание состояния, в котором пребывал Андрей, делало всё это для Нигровской… легче? С трудом, но переносимым? Он-то первую часть видел, а пребывание в лечебнице и вовсе на себе прочувствовал, недаром так боялся в глаза Княже взглянуть, когда сдавал в руки санитарам… Знал ведь, что того ждёт. Знал, но иначе не мог. И вот даже для него эти просмотры, с учётом какой-никакой подготовленности, были мучительно-болезненными. А ей каково? Впрочем, такое было не утаить. Это даже не шило из мешка, а здоровенная такая спица! Агатик всё равно бы узнала, увидела. Может и лучше, что не в одиночестве узрела этот ужас. Вдвоём охреневать как-то легче, наверное. Безысходность никуда не девается, но становится чуть менее тёмной, на двоих поделённой. Миша подумал было, что надо бы перезвонить Вахтангу — тот небось ждет звонка, чтобы обсудить, что теперь делать и как отвечать на такое. Но сил не было на это, по спине тёк пот, несмотря на зимнюю стужу. Ему было физически плохо, сердце заполошно колотилось, а стоило прикрыть глаза — там являлся Андрей, утаскиваемый в недра прожорливой и сломавшей ни одну личность мрачной больницы. Обсуждать увиденные видео сейчас было нереально тяжело. Да и сомневался он, что однажды будет легко. Такое и когда Княже вернётся — непросто будет поднять на слух. Это пздц, товарищи. Словно в ответ на его мысли, телефон в кармане начал издевательски вибрировать — вот, ё-моё, всем вечно до него есть дело. Подождут, бл*дь, сейчас ему нужно немножко времени, чтобы встать и идти дальше. И немного времени, чтобы рядом смогла вздохнуть Нигровская. Она хоть баба и непростая, да и с внутренним стержнем, но свалилось слишком много, главное, чтоб и она не сломалась. А то совсем уж швах картина. Уж за этим-то проследит. Это он хотя бы может, если не может защитить, вырвать из рук санитаров Андрея.

***

Конечно, потом пришлось всё же вернуться в проклятую реальность, отвечать на звонки — и Махарадзе, что да, не успокоился, перезвонил, и парням из группы, да даже Лёшке пришлось объяснять, что это всё за на фиг такой. Хотя последнего можно понять — они с Князем ж тоже дружили… Дружат, бл*ть! Это прям било сильно по нервам — его постоянные думы об Андрее в прошедшем времени. Как будто всё, спета его песенка, ничего дальше нет. А будет, обязательно будет. Он какую-то фигню на днях прочитал о самосбывающихся пророчествах… Ну, типа, чел попал в холодильный отсек и умер от обморожения, а потом оказалось, что холодильники-то были отключены — просто мозг решил, что замерзает. Такие вот джедайские трюки! Причем, отчасти научно обоснованные. Парился же за это какой-то американский социолог, Роберт Мёртон. Вот, а в науку Миха верил. Потому и запретил себе думать по-другому. Князь вернётся к ним, и точка. Такую вот программу писал себе Горшенёв… Что надо держаться, надо петь, умереть успеет и когда всё более менее устаканится, а щас собрался, Миша, и паши! Исправляй ошибку. И пока Мусик стенала и говорила, что он совсем себя не бережёт, что надо о себе подумать, отдохнуть, а у Андрея жена есть… Он упрямо следовал новой программе. Неожиданно Миша стал ловить отца на том, что тот смотрит на него… одобрительно! Будто в кои-то веки он поступает даже с его точки зрения правильно — берёт ответственность. Так вот о Лёшке… Налетел ворон — да. Невольно всплыла мыслишка-то, что не только из дружеских чувств братец так всё подробно расспрашивает. А и свои шкурные интересы имеет. Ведь хотел же переманить… Миха это слишком хорошо помнит, как и то, что именно в разговоре с Лехой лишнего сп*зданул, Княже подслушал — и теперь имеем то, что имеем. Впрочем, вот тут-то муки совести проснулись и начали хватко грызть изнутри — все эти обиды и домыслы были слишком мелочными перед свершившимся почти фактом потери близкого и дорогого человека. Потому затолкал все эти мыслишки недостойные куда-то на грань сознания. Других проблем хватало, кроме как Лёху в чем-то ужасном подозревать. Доподозревался уже! Андрея! Аж колоться снова начал… Ах, это он бедненький так страдал ту неделю пыточную узником собственного дома… А что, если именно необходимость быть ему тюремщиком и санитаром, Князя и доконала? Не железный же он, вовсе нет… А то, что его никто не просил, уже ничегошеньки не значит. Миха виноват, а сроки подходили… Начала, как они прикинули, членовредительства. Потому-то и не нужны были ему проблемы ещё и с брательником. Хватало просьб Мусика остановиться и не лезть «так глубоко», хватало и скандалов с Ольгой, что, кажется, уже в край обозлилась. Хотя он чё? Трезвый же, не уколотый… Но у неё появляющийся крайне редко, да. Не потому, что не пускала — трезвый же, помним да, а потому, что та по мозгам ездила. Вот и бегал днём по делам, возвращаясь в свою съемную берлогу только спать. К Сашке вот наведывался, пока жена вредничать не стала, и предлоги какие-то выдумывать. А, соблаговолил отвлечься на нас, грешных?! А сейчас мы не можем, уехали. Куда? На Кудыкину гору — ну и всё в таком духе… Так что да, проблем действительно хватало. Кроме семейных. Во-первых, пришлось в срочном порядке решать вопрос с продолжением пребывания Андрея в этом конкретно взятом дурдоме. Ибо, ладно, видео с моста — там снял рядовой гражданин, мимокрокодил. Но второе-то, из недр Кащенко прибыло, никак не мог снять и выложить первый встречный. И пациент какой, пусть и смарт в прямой кишке пронесший — тоже вряд ли. В конце концов учреждение достаточно закрытое, а у больных и своих забот хватает, даже при условии, что кто-то с телефоном в руках оказался в одно и то же время в приёмном с Княже, узнал его и так далее. Нет, то явно был кто-то из сотрудников. Миша мрачно понадеялся, что не «их» врач, Глеб Сергеевич, а вот не Пугач, а Козлов-Бодунов. Хотя хер этого чёрта лысеющего знает, как по батюшке — вечно с башки выветривалась именно эта инфа. Короче, лучше б это не ему быть. Потому что в противном случае Горшок, а, скорее, лютый голодный зверь в нём, требовал докторской крови. Или колбасы. Ту ведь не только с волка сделать можно, да и искать обидчика в лесу не надо. В любом случае — Мишка старательно гасил внутри маньячные мысли, но получалось паршиво — слив из больницы был тем ещё ударом. Можно ли доверять здоровье, ментальное и физическое, людям, которые допускают вот такое? Практически же распространение конфиденциальных сведений. Продали — как пить дать — продали! А если ещё че утечёт?! Пострашнее? Правда, и он реально боялся думать, а что именно пострашнее, потому что башка рисовала вязки. Вообще, Миша даже, в разговоре с Вахтангом, закинул удочку, а не попробовать ли каким-нибудь образом, ну там, через суд, что ли, наложить запрет на эти видео, убрать их из сети. Пока они не произвели ещё больших разрушений. Ладно, взрослые. Но их могла увидеть Дианка, да и Алиска. Даже если не сейчас — Элисон слишком мала, да и Диана, в общем, не настолько взрослая, пока предупрежденная ими Алёна удержит ситуацию под контролем — так потом ведь могут. Даже когда уже всё будет хорошо… Или там, в школу пойдут — одноклассники будут как-то смеяться, издеваться, по типу — «отец — псих». Короче, тема непростая, больная и трудная. Ещё и до внуков имеющая шансы докатиться. Но директор его, вздохнув тяжко, пояснил, что это, в общем, маловероятно. Попробовать можно, но толку не будет. Так что лучше не распыляться на бесполезные действия, а заняться тем, что действительно важно. К тому же — ну, уберут «оригиналы», а люди себе уже скачали. Снова выложат. Да и только ленивый не написал про это, своё «расследование» не смонтировал… Бесполезно гидре головы рубить — новые отрастут — и прижечь, подобно Гераклу, не выйдет. Будто б есть дело правоохранительным органам каждого Васю Пупкина выслеживать с 9 В… Но вот фраза Махарадзе! Действительно важно… Мишку это прям покоробило. А типа вот это вот, то, что Андрею, ё-моё, потом до конца жизни могут это всё припоминать — не важно? Но некую правоту Махарадзе пришлось признать. Реально, порой судебными запретами можно подтереться… Оттого и занялись... Более важным. Мотаясь по всем этим опекам, судам да нотариусам, принялись по ходу дела изучать и варианты, куда бы лучше перевести Андрея. Потому что оставлять его в Московском Кащенко не хотел ни сам Горшенёв, ни Агата. Вот только вариантов, как выяснилось, у них немного. Более того — их почти что и не было. Открывая для себя чудный мир психиатрических дурок, Миша, спец по нарколожкам, чем больше читал, тем больше офигевал. Он–то думал, что со времен его плотного знакомства с укрупнёнными в один профиль заведениями, многое изменилось. Ну, ведь должно же? Не лихие 90-е, и не начало нулевых же! Однако, судя по отзывам, по форумам — психиатрия в России-матушке в основном продолжала оставаться карательной. И выходило так, что пресловутая столичная Кащенко была всё же лучшим вариантом. Пришлось нехотя, скрежеща зубами, оставить Андрея там. Хотя Вахтанг и накатал жалобу в Минздрав на утечку — оттуда даже какая-то отписка пришла, ну ещё из офиса главврача звонили и били челом, что подобного более не допустят — и вообще, лучшие условия, только напрямую им, а не в Минздрав звоните. Вот, к слову, о звонках… Злоупотреблять разрешением на одолевание офиса главнюка они не стали. Знали ведь, какое может быть отношение у получивших нагоняй подчиненных. Из-под палки добрым быть тяжеловато. Зато они с Агатой надеялись, что хотя бы их ежедневные звонки в отделение — хоть и малоинформативные — будут напоминать врачам и персоналу, что за этого пациента есть кому вступиться, они-то уж молчать не будут. Да и втык, видимо, всё же прилетел… Но если тот окажется недостаточным и будет новый слив, то тут, кроме новой жалобы, можно и прямо в суд на больничку подать. Вообще, общественный резонанс создать. Ну, как ни крути, не совсем уж Князь малоизвестная фигура. Может, это тоже сыграет им на руку, и не доломают им Андрея, а вылечат. Пока же, по скудной информации, поступающей от неохотно, но отвечающего дока, которому пришлось номер Агаты занести в книжечку и давать-таки исключительно по нему справки, ситуация была… никакой, практически. Андрюха продолжал молчать. Удалось, правда, провести обследование — и тут Агатик выдохнула, да и Мишка с ней вместе — исключая жуткий недобор веса и возникшие из-за этого проблемы в ЖКТ, решаемые, впрочем, не фатальные, со здоровьем физическим у Андрея было неплохо. Ни, к счастью, опухолей, ни других страшных неизлечимых гадостей. С другой стороны теперь ясно было, что все дело в психике. И Княже хоть и не помрет от какой-то прожорливой болячки, не угаснет, но это не значит, что в разуме светоч не загаснет… А это, знаете ли, похуже смерти физической может быть. Вот с тобой, вроде, рядом человек — он выглядит почти также, ест, спит, но при этом — это не он. Всё, что делало личностью, исказилось или вовсе исчезло, оставив незнакомца или выеденную оболочку. И всё равно, проблемы стоит решать по мере их поступления. Пока же ничего не известно… Депрессии лечатся. А то, что там у Княже глубже что-то имелось… Ну, это пока не доказано, не диагностировано и вообще — думать не хотелось. Могли бы — проигнорировали те записки сумасшедшего игрока на бирже и спортивных состязаниях. Но не могли. Те жгли своей нескладностью. Будто в самом деле кто в Князя вселился. В любом случае отложившаяся казнь, то бишь признание, что физически Княже не помрёт вот прям щас, как они опасались, из-за его ухудшившегося здоровья… Всё это позволило им спать чуточку спокойнее, словно камень, висевший над головой, несколько отодвинулся. Угу, чтоб потом, возможно, обрушиться с ещё более сокрушительной силой. Вообще, Миша плохо понимал, как собираются лечить Андрея. Физическую болячку ясно хоть как… А тут? Не пуская к нему близких, держа взаперти, как бешеного зверя или преступника, как? Княже ведь личность такая… Во-первых, уединение ценящая по-особенному. Во-вторых, вмешательства в свои дела не терпящая. А тут, фактически, форменное над ним издевательство — постоянно донимают все, не убежать, не скрыться, не вырваться из порочного круга… Ещё и заставляют делать то, что не хочется. От такого разве желание жить появится? Как такое лечить? Тем более, если он молчит, если не получается выведать, что там в голове чудной происходит, что за причина вызвала такой слом. Уколами да таблетками? Насильно впихивать?! О курсе антидепрессантов они ещё и в первый визит к Козлову услышали. Судя по всему, это длительная история. В общем-то, Миша и по себе знал — назначали ему подобное, когда доводилось попадать. Другое дело, что ни хрена не пил, оказываясь дома, как его все близкие не просили — Андрей, кстати, тогда больше всех старался. Но у него в те периоды, хоть и ставили тоже депрессию, не было попыток с собой покончить. Хотя… Горшочек неожиданно крепко задумался — а как должны выглядеть в глазах окружающих все его слова об умереть молодым? А действия по разрушению собственного организма и всякие там опасные ситуевины, где по краю прошёлся? И он даже не о Нашествие о том… Все его клинички ничем иным не назвать же. И вот вопрос, ответ на который и сам Миша не знает: а не были ли это неосознанные попытки, и не перешёл ли он черту только из-за того, что боли всегда боялся? Как знать, может, и ему таблеточки бы помогли. В длительном курсе, а не набегами в больничку… Где не спрашивают и не церемонятся. Потому-то и у Андро в больничке вариантов не принять нужные лекарства не будет — там с этим строго. Значит, можно надеяться, что прояснится от колес чудесных чуток мрак в голове, да и заговорит Андрей? Тогда-то уж точно легче помочь будет. Хотя… Может, там и ясно. Просто, если он не хотел говорить с ним, с Агатой, то посвящать в чаяния свои незнакомцев… Князь ведь довольно закрытый человек. Да, по нему не скажешь, но он всегда ревностно охранял некоторые личные границы. А тут… Могут и колеса не помочь. И чё, из-за этого его не выпустят теперь?! Да, бл*дь… Нет, же! Князь же должен понимать, что говорить придётся. Он же не хочет в дурке умереть?! Поэтому заговорит, как миленький, как птица-говорун, покажет, что отличается умом и сообразительностью. И вообще, скоро, очень скоро всё хорошо будет. Может, вообще отшутится, что искал вдохновение для песен. Использовал метод включенного наблюдения! Горшенёв понимал, что цепляется за какую-то призрачную надежду, но это было хоть что-то. Он, вообще, в последнее время словно маячки себе зажигал — вот, нет смертельных формирований в организме — один маячок, не буйствует и ест Андро — второй, находится в руках профессионалов — с натяжкой, но третий. Это всё помогало в окружающем мраке. Да и некоторые вещи помогали. Пока были в Питере, пришёл «подарочный» задник. Мишка, признаться, совсем про него позабыл — ну ещё бы. Адресат его пока увидеть не может… Да и до задников ли ему? Вряд ли их личные проблемы могли разрешиться так просто, склеившись от одного куска материи! Но вот, когда уже привезли заказ, отвертеться не смог — Вахтанг выдернул его всё же на точку, принять, так сказать. Сработано было на совесть — качественно, добротно. Не подвели печатники в выходные всеобщие. Однако внимание Горшенёва привлекла другая деталь: глаза Шута. Чёрт знает, почему — он ли сам ошибся, объясняя задумку, в типографии ли напутали, оттенки перепутали — но взирал на мир безумный и дерзкий их шут очами цвета морской волны. На оригинальном рисунке Андрея, что он всучил агентству, помнится, вообще, карим цвет был. Так что ни туда, ни сюда получилось. М-да. Уставший Мишка сперва хотел позвонить горе-исполнителям, да разнести на хрен, хоть как-то душу отвести. Не стал — внезапное воспоминание разрушило эти планы. Вот так, да… Неожиданно видение посетило, как когда-то давным давно, в реставрационке ещё, после пары какой-то, где от них требовалось реально что-то там малякать, может, и живопись то была… Короче, Князев разъяснял ему разницу между голубым и оттенком морской волны. Не, ну он, конечно, и так понимал, что это разные цвета, не совсем же дальтоник какой, ё-моё! Но послушать, как увлеченно Андрей рассказывает об этом — это было слишком заманчиво. Они тогда расположились на крышах расположенных неподалеку гаражей. Была та самая неторопливая пора — золотая осень, когда ещё не чувствуется увядание природы, не дрожишь от подступающего зимнего холода… Когда и в жизни всё, кажется, получится, должно получиться. Ведь впереди у них была такая прекрасная дорога! Вернуться бы туда… Миша прикусил язык, ну, хотя бы воспоминания у него никто не отнимет. А вот сам Князь, интересно, помнит? Осознаёт… до сих пор? Внутри всё задрожало, и Мишка поспешно вернулся к воспоминанию, в тот тёплый осенний день. Настолько погрузился, что, кажется, ощутил, как в задницу упирается шляпка ржавого гвоздя. Андрюха же, что был с отросшими патлами (с его лысости год прошёл, пролетел даже — на крыльях, сейчас-то понятно, счастливых дней), лениво развалившись на спине, глядя в ясное небо, вдохновлено вещал: — Понимаешь, Мих, это ж не просто цвет! Морская волна! Это же две стихии сошлись, ведь получается он только при смешении двух — коричневого и голубого. Представь: встретились земное и небесное, материальное и фантастическое. И создали что-то совершенно нереальное, потрясающее по своей красоте. А ведь чуть больше одного или другого — и всё, не получится. Разрушится. Или получится, но не то — совершенно другой оттенок — какое тонкое искусство, понимаешь? Получить из неба и земли — морскую волну, которая сама по себе стихия — всё омоет и отразит, если надо, м? Оттого-то, вывалившись из тёплого осеннего воспоминания в промерзший и слякотный январский Петербург, Миша с тоской подумал, что и они ведь создали нечто потрясающее. А потом «перелили краски». Переборщили, вот и засияла их история совсем другим, безрадостным цветом. Где ж теперь их шут? А вот ушёл он, покинул. Ну, так пусть хоть фон на будущих концертах повисит этот — может, привлечет этого лукавого и умного добряка назад в родные пенаты… Да и… в этом было что-то правильное — в цвете глаз. Их шут — общее же детище, самому Мише не стоило об этом забывать, Андрей-то вряд ли считал себя единоличным владетелем и создателем — теперь Горшенёву это было хорошо ясно. Вон оригинал-то рисунка — на него похож, разве что серьга Княжеская торчит… Однако все мы крепки задним умом… Раньше надо было, гораздо раньше понять. И поговорить, блин, нормально. Теперь вот — хлебай. Князь ни с кем общаться не желает. Уйти из жизни не получилось, стал игнорировать. Вот… А затем, может и поэтому — из-за всех этих размышлений о Шуте их — и приснился ему той ночью странный-престранный сон. Даже чуднее прочих. Ведь Горшок удивляться уже несколько отвык, после всех тех приключений. Так, словно незримый зритель, очутился Мишаня в комнате старинного вида, с мебелью какой-то антикварной. Короче, другая эпоха. А за ткацким станком (тоже пережиток ведь старины глубокой! Мануфактурное производство, ё-моё, зашагало по Европе давным-давно!) обнаружился парнишка светловолосый — чем-то на Княже в юности похожий. Ну или это дело в Михе самом, всюду видел его, блин… Так вот ткач этот сидел и прилежно переплетал узоры, впрочем, мыслями явно где-то в других мирах витая, судя по лицу. Этим, кстати, сходство и усиливалось. Андро также за работой примерно выглядел, отлетевшим… Докрутить и грустно закончить мысль, что теперь-то Князь вообще не туда отлетел, Миша не успел. Внезапно хлопнувшая дверь вырвала паренька из грёз, да и чуть не заставила нитку в его руке оборваться. А в комнату тем временем влетела настоящая фурия — только так мог описать Горшок то явление. Ураган, а не девка какая-то… Валькирия, блин, хотя не, те души викингов в Вальхаллу сопровождали, а эта сама упокоить готова была, амазоночка! Ну, ладно, просто, пусть будет женщина странная — так мало того, он словно уже где-то её видел! А где? Та вообще чудная, парень-то хоть на человека похож, ткач-то! А вот фурия, словно бы какая-то хрустальная, звенящая, но не сталь, а что-то было в ней стеклянное, что ли… И в то же время крепкая и надежная. Взмахнув плотной гривой темных волос, амазонка зеркальная подлетела стрелой к юному портному (не просто ткал ведь, а чинил, ё-моё!), да и выпалила испуганно: — Нам конец! Он вернулся! — ого, чтоб такая дамочка да кого-то боялась… Миша нервно огляделся. Не хотелось нарываться, и во сне не пойми во что ввязываться! Юнец же вздрогнул так, что не заметить было невозможно, и с тоской уставился на явно недоделанную работу на станке. Хотел было сказать что-то, да времени не хватило. Откуда-то снаружи раздались тяжелые шаги, и в комнату с застывшей сусликами парочкой вошёл — и тут Мишка, всё так же остававшийся невольным и, как он надеялся, незримым зрителем, офигел — их Шут. Да-да, это совершенно точно был он — тот, кого нарисовал Андро ещё тогда, давно. А вот глаза у него, сейчас метавшие молнии, были как раз цвета морской волны, что появился с легкой руки напутавших в техзадании дуриков. — Приветствую, дорогие мои, — обманчиво спокойным тоном начало, вообще-то, их с Князем Создание (наводя на мысль, а не их ли пера и дамочка с парнишей?!), подходя ближе и вглядываясь в ткань, — и чего вы тут учудили? Последние слова своим взбешенным тоном ясно давали понять, сколь сильно рассержен вновь прибывший. В голосе аж металл зазвенел да бряцнул по ушам не только проштрафимся товарищам, но и офигевшему от такого поворота Горшку. — Мы бы всё исправили, — забормотал негромко портной, опасливо загораживая свою работу, а фурия ему в этом помогала, спина к спине пригибаясь — высокая, кстати, дамочка. — Уже почти исправили! — Да? — саркастически ухмыльнулся Шут, легко отодвигая обоих, словно те… Не материальные, что ли, а вот он — да. — Я и вижу. Один в дурке, с поехавшей крышей, второй на грани инфаркта… И тоже имеет шансы занять соседнюю коечку! Потрясающее исправление, да вы мастера своего дела! — У любого могут быть ошибки, — попыталась, видимо, оправдаться дамочка. — И вообще, их нити судьбы не оборваны, всё может и восстановиться. Ты ведь не готовую работу увидел, а лишь её часть. Творец может закрасить полотно и написать заново! Так и тут — ничего ещё не предрешено, понимаешь? — амазонка, отмерев от первичного страха, бросилась в наступление, играя бровями так, что Миха завистливо присвистнул, а потом опомнился и затих. Нет, быть обнаруженным он точно не хотел. — А не подскажешь мне, Хозяюшка, — вкрадчиво начал Шут, нисколько не испугавшись натиска этой… О, вот ща Миха понял, кто это, ну ничего себе! А где часы?! Вот это сны! — Почему возникли эти ошибки? Она не ответила, угрюмо сверля его тяжелым взглядом, поэтому тот продолжил: — Думаешь, я не замечу разрывов и связок нитей? Не замечу полотно на грани? Какого Себастьяна, а? Вас всего лишь просили присмотреть за полотном, не лезть туда против установленных схем своими граблями. Особенно тебя, — он кинул острый взгляд в сторону съёжившегося портного, — тебе ещё учиться и учиться. А туда же, полез ведь! В анархисты записался, м-м? За свободу творчества топишь? Только вот не творчество — это, а жизни настоящие! Повёлся на уловки этой… — Создание красноречиво покосилось на молчаливо позванивающую от гнева Хозяйку. — И полез — молодец! — В общем, пока — он перевёл дыхание, поочередно глядя на притихшую парочку, — пока я разбирался с одним слепым, вы мне тут с легкой руки Портного и подкручивания стрелок от Хозяйки обеспечили двух слепоглухонемых, которые ни услышать, ни поговорить друг с другом не могут. И вы всё ещё надеетесь это сшить? — Ну, ткань же не порвалась до конца! — упрямо возразил несносный Портной (у Мишки возникло при этом твердое убеждение, что лучше бы уж молчал). При этом Хозяйка вновь заняла позицию рядом со своим… А кто он там ей, интересно, выглядят как пара женатиков… Причём кто старше — непонятно. Дамочки просто акселератки часто. — На грани! — рявкнул, потеряв терпение Шут. Вот уж не представлял Миха этого персонажа в таком грозном обличьи… Интересно! — Ещё чуть-чуть и поползёт в разные стороны, все остальные нити обрывая! А, демиурги-задроты, я вас спрашиваю?! — Ты не ори, — фурия фыркнула. — Сделанного не воротишь. Это был последний моток времени, больше станок не выдержит. Лучше скажи, что делать! — и Хозяйка ещё сильнее притиснулась к Портному, ещё и ладонь ему на плечо положив, словно поддерживая и заземляя, что ли?! — Есть способ, — лицо Шута исказила болезненная гримаса, но орать и в самом деле перестал, признав правоту. — Не думал, что придется это делать, но… Чтобы полотно выдержало, придется оборвать некоторые нити. Общая канва истории не пострадает… В теории, во всяком случае. — Но… — испуганно прошептал Портной, вскакивая было, но тут его удержала дамочка, видимо, уже принявшая все возможные жертвы… Интересно, какие, блин?! Хоть и сон, но это что-то напрягло Мишку. — Без всяких «но», — устало (и Горшок теперь видел, что действительно выглядит он измотанным, точно в каком-то неведомом бою побывавшим) ответил Шут, — чем-то придётся жертвовать. Может, и кем-то… С этими словами решительно взял огромные ножницы и быстрым взмахом перерезал несколько нитей, пока Портной рядом ойкал, а Хозяйка прижала ладонь ко рту… Второй удерживая спутника от совершения явно каких-то противоправных действий с Шутом. Тот, к слову, не остановился, а ловко просунул и провёл оставшиеся, закрепляя их друг с другом и переплетая заново. Однако всё равно что-то не складывалось в цельный узор. Тогда, поморщившись, Шут надрезал ещё одну нить — не до конца, правда, и в образовавшийся проём пропустил все остальные. Аккуратно отложил ножницы и печально сказал: — Будем надеяться, что устоит… Сможет закрепиться. И, обернувшись к выглядевшей потрясенно и поникше парочке «демиургов», добавил: — Вот мне интересно, а если он сюда попадёт? Отыщет путь, да и посмотрит в глаза? Может ведь — недаром в стольких реальностях побывал — что вы ему скажете? Как объяснитесь? Я б на вашем месте не рассчитывал на прощение. Эх… Дуралеи, сильные и ловкие — тьфу, ё-моё! — легонько бранился этот странный-странный Шут, как вдруг… Сон резко оборвался. Миша изумленно таращился в потолок, не понимая, что это только что было, откуда взялось в его голове подобное, да ещё и ярко так, словно фильм в 3Д посмотрел. Нет, даже чуднее — он ведь реально опасался, что те сейчас его обнаружат, схватят и злость на наблюдателе незадачливом выместят! Создания… Их ведь, но в то же время, пугали они, и казались… Не такими совсем, что ли, ё-моё! Мыслей было очень много, все они пугали и раздражали. Слишком много странного и непонятного спроецировало его подсознание в этот раз. Особенно всякие там кромсания нитей — вновь реверанс в сторону скандинавской мифологии. Правда, Норна из Портного такая себе, ну да, вместо трёх девиц — парочка, что за свободу самовыражения… Где-то он уже это слышал, да. Впрочем, наверное, было бы хуже, приснись ему что с Андреем из реальности нынешней, чужой. Ну, например, увидь он его в смирительной рубашке там, с каким-нибудь отсутствующим выражением лица (буйное воображение тут же дорисовало ниточку слюны), стеклянными глазами, но не как у Хозяйки, а много хуже… Бр-р-р, Шут и вся эта чертовщина однозначно лучше. Может, и вправду возвращается к ним их старый приятель, пусть и в новом костюмчике, а? Так это ж хорошо! Правда, совсем не понравились Мишке ниточки обрезанные, вот не значило это ничего хорошего! И не зря парочка там испугалась… А Портной, вообще, чуть драться не полез! Однако за нервотрепкой, заполнявшей его дни, он все эти мысли тоже отложил. Не хватало ещё, помимо реальности, печься и об нереальности. К тому же активизировавшиеся хейтеры помогли переключиться с режима «хочу побиться головой об стену» на «хочу кого-то прибить». О, да — ненавистникам теперь было раздолье. И это, несмотря на то, что большая часть фанатов сочувствовала, да. Хейтеров было меньше. Но как же они давили! Причем кричало и топало ногами именно это меньшинство, а большинство пассивно помалкивало в тряпочку, изредка что-нибудь высказав, причем тут же оказываясь заклёванными. Страшновато было, кого больше придёт на концерты, не подерутся ли… Не страшно было, если некоторые индивиды осуществят угрозу и закидают его самого какой-нибудь тухлятиной. Это Горшок переживёт. Какого панка помои испугают?! А вот массовые драки могли оргов отпугнуть, а бабло им сейчас нужно… В любом случае — поделать с этим что-то он был не в силах. Фанаты испражнялись, как могли. Кто-то Князя обвинял в том, что сошёл с ума на почве зависти и нереализованности, цитата: «от осознания собственной заурядности». Кто-то Горшка демонизировал, никаким не своим парнем, панком-анархистом называл, а тираном внутригрупповым. Завистливым и мелочным. Мол-де, с самого Акустического начал, что именно он выстрелил, и пошёл теснить-де Андрея, а когда тот сбежать удумал, вообще с цепи сорвался. Испугался, что писать некому будет. Или что тот один успешнее станет. Самое паршивое, что ведь и вправду… испугался. Но не так, как эти с*ки изворачивали! Они отчего-то обесценивали все их годы дружбы, низводя до коллег по группе. Хотя кто-то писал, что все много лет видели лишь явные проблемы с башкой у Горшка, и совсем не замечали на его фоне казавшегося приземисто-адекватным Андрея, а ведь по его текстам и рисункам следовало понять, что человек не менее, а то и более отлетевший. И вообще, писали, что они друг друга стоили. Но вот-де Горшку-то потакали, в жопу дули, а Князя упустили, решили — перетопчется, а тот взял и выдал кризис среднего возраста, показал миру дулю, без долгих рассусоливаний в интервью, что хочет помереть молодым. Писали и похуже вещи. Много. А он всё читал и читал… Панк-мазохист, блин! Миша никак не мог пересилить себя и перестать читать, по совету и Агаты, и Вахтанга, и родителей, до которых тоже докатилась зловонная волна, все эти паскудные комментарии. И там было полно всякого и кроме слов. Ссылки на видосы, например, где кто во что горазд прохаживались, вырезая фрагменты с интервью и концертов из контекста. Настоящая тёмная бездна распахнула свою глотку. То пририсуют к голове Андрея колпак шутовской, снабдив это подписью — где ж теперь ваш любимый шут, то по песням прохаживаются — а написал-то Андрюха в своё время немало про дурку — мол, спрогнозировал, или всегда был психом, просто сейчас всё от смерти мамы усилилось. Иные злорадствовали — так и надо, запереть Князя на веки вечные, чтоб Горшка вниз не тянул. Всегда ведь балластом был. Другие, напротив, делали ставки, когда Миша займёт соседнюю коечку или ляжет в землю. Вот так, язык поворачивался. Писали — да, что он-де только Князем и сдерживался все эти годы, щас вот понесётся по кочкам. Вообще, в него никак не верили. Писали, что Горшенёв — большой ребёнок, и от этого удара не оправится. Скоро крылья сложит. На самом деле, хотелось, да, сложить те в кулак и долбануть кого-нибудь из горе-писак посильнее… Из крайности в крайности народ прямо-таки кидало, то вот ща без психа-дружка и взойдёт звезда Михаила по-настоящему, то — да всё пзда ему, Король и Шут прежним не будет. Это всё так подогревало полыхающую внутри Мишки злость, что он сам себе уже давно напоминал чайник — вот-вот закипит, да и выплеснется. И срыв не заставил себя ждать: от очередной фотки — где был в этот раз не Андрей, а… они с Агатой, стоявшие чуть ли не в обнимку и что-то обсуждавшие — ну да, появилась у них такая привычка, они просто неосознанно жались друг к другу, видимо, компенсируя отсутствие того, на кого всегда опирались. Комментарии были под стать: «Сладкая парочка, быстро же безутешная женушка нашла замену!», «А может, это они всё и устроили специально? Доводили до суицида, да не получилось, так в психушку отправили, чтоб не мешал?», «Убрали Андрюшу и счастливы вместе!», «Охренительный друг — греет постель, чтоб не остыла!», «Там где двое, там третьему места нет!», «Они явно вместе и виноваты!» От последнего коммента и сорвало окончательно крышу. Горшенёв не выдержал, полыхнув злостью, накатал ответ, причем не перелогинился даже с официального аккаунта группы и запулил, не думая, что скажут парни и Вахтанг: — Если кто и виноват, то вы все, доводившие весь год! Суки! Ответочка не заставила себя ждать, накатали там три тонны всякого говна, но более прочего залайкали вот этот ответ: «В отражение посмотрись, Горшок! Не ты ли сучился весь год, третируя своего якобы друга? В своём глазу бревна не видишь, да? А теперь ещё и вину перекладывать удумал? Хейт в Интернете игнорировать можно, а вот тот, что под боком кочевряжится и Тодда ставить силком заставляет — нет! Доволен небось, что теперь весь сет на концертах твой и делиться не надо?! В семейных отношениях есть такая категория — абьюзер. Так вот этот тип низводит все достижения человека, обесценивая и постепенно убеждая его, что тот без второго — ноль без палочки. Ещё и третирует — но не прям всё время, а так — годами может тянуться. Что жертва терпит и не особо замечает, хотя и копится всё. Он, может, и нормальным быть — например, на футбик водить, на интервью с собой брать, вместе что-то мутить и веселиться, но при этом всё равно понемногу, но капать на мозги будет, со срывами особого сучества. А уйти не спешат, ну как же, он же хороший! Ага, манипулятор… Сколько раз ты повторил, Горшок, что скоро помрёшь, тогда делайте, чё хотите?!» Пздц, психолог какой-то, доморощенный, выискался на их бошки. Слова приплёл умные, да кинул сравнение на семейные отношения… Кстати, не он первый. И раньше этим промышляли в комментариях. Мол-де, развода не дал, финансово разъехаться не дал, алиментов отписал кукиш с маслом, «детей» — фанатов — против настроил, зато издеваться в отместку стал. И тут крыть особо было нечем — ведь правы в одном. И сколько не полыхай злостью на хейтеров, но не они довели. И в самом деле, где они были… Далеко. При желании абстрагироваться от травли в сети можно было. А вот он рядом был — и туда же. Довёл Мишка, лучший друг, своими руками, словами и вообще, всем. Потому что не отпустил тогда. Так что, нечаянный взрыв ещё больше обострил ситуацию — мало ему было забот, так теперь ещё и с Ольгой пришлось объясняться, которой добрые люди скинули этот пост с фоткой. И его ответ на него, где Горшок — нет бы опровергнуть всё — совсем на иное обозлился… Жена, пока ещё жена, у которой и так терпение на ниточке болталось, всех собак на него спустила. Вот и оправдывался Мишка, что не урод и не козёл, жене открыто изменяющий с благоверной друга. Наверное, Ольга бы не поверила, всё-таки имелись за Горшком грешки, и тоже тогда «доброжелатели» скидывали фотки… Причем одна из пассий его, как заметили добрейшей души люди, во всём видящие знаки и признаки, походила на Нигровскую… Короче, те случаи — одно, понятно, что быть женой рок-звезды с анархическими взглядами — это мириться со многим, но тут уже в самом деле перебор. Не просто баба какая-то случайная, группис ли, а жёнка Князевская, с которой ещё и дохрена времени проводят сейчас. Короче, дело реально запахло к разводу, причем не просто разводу, а скандальному с тем, что и дочку хрен увидишь — уже в сердцах Олька крикнула, что фиг тебе, подлый изменник! Да в ситуацию неожиданно вмешалась Агата, позвонившая его жене. О чем уж они там вещали на повышенных тонах, разносившихся аж из соседней комнаты, Мишка не знал. Но факт остается фактом — Оля, вроде бы, поверила, что между ними ни-ни, и это позволило Горшку выдохнуть — только вот ещё больших проблем с женой ему и не хватало. Даже приехать завтра к Сашке разрешила. Зато теперь появилась другая — чувство вины перед Нигровской усилилось. У неё, так-то, дел невпроворот, а она тратит время, чтоб решить их с женой вопросы личные. Учитывая всё это, Миша был крайне рад, когда они закончили всю бумажную волокиту и улетели, наконец, в Москву. Подальше от тьмы знакомых, которым не терпелось… Хотя они и так названивали. Но хотя бы точку не осаждали. Москва встретила их чистая, белая, сверкающая в солнечных лучах зимним серебром на деревьях, тротуарах, домах. На контрасте с раскисшим Питером это смотрелось нестерпимо ярко, однако совершенно не радовало глаз, а лишь вызывало возмущение — ну, несправедливо же совсем, что всё вокруг сияет, украшения новогодние ещё не сняли, когда в душе полный раздрай. Уж лучше северная слякоть и хмарь. Ну, по крайней мере для Миши, что думала Агата, прилетевшая с ними, по этому поводу — понятия не имел. Ему вообще казалось, что она не обратила внимание на разницу в погоде. Только укуталась сильнее. Только нос и торчал из этого платка широкого или как там его бабы называют. Пала… Палпа… Короче — похер. В общем, так умоталась, что лица не видать почти. Как увидел — сперва испугался, что за женщина восточная, ан нет! То ли от дубака столичного, сверкающего так спряталась, то ли от мира… Не ему уж точно судить. Правда, вдохнув этот, тяжелый для дыхания морозный воздух, Горшенёв немного приободрился, вероятно, от осознания, что к Андрею они теперь ближе. И даже успеют заехать в больницу до репетиции. Ну, конечно, Агата и так и так успела бы, она, собственно, не для концерта приехала. Однако Миша отчаянно хотел её сопровождать. А вдруг их пустят? К Князю? Впрочем, одинаково с тем, как он этого жаждал, он и трусил отчаянно. А ну как тот их видеть не захочет?! Однако уже с самого начала их ждали сюрпризы, как приятные, так и нет. Самый первый, пожалуй, был вполне приятным. Или нет, Миха не определился ещё, как к Козлову-Бодунову относиться, а им уже представили нового лечащего врача Андрея. Вот так вот, взяли и по каким-то причинам поменяли коня на переправе. А она — врач оказалась женщиной, не старше них, а то и младше, представившаяся Марией Павловной, фамилия с башки вылетела — по крайней мере обстоятельно отвечала на вопросы. Хотя внутри что-то у Горшка ревело — малоопытная и вообще, баба! Но он сдерживался — вон Бодунов давнишний — мужик, старый, аж с проплешиной, а проку? Тоже ведь не понравился… Надо дать бабе шанс. Правда, странно, что о сюрпризце этом Козлов не упомянул… Впрочем, они ему неделю как не звонили — тот их переадресовал к постовой медсестре, заявив, что врачам некогда, а вот Тамара Семёновна — старшая и вообще, в этой больнице тридцать лет работает — всё вам и расскажет. А та, хоть и не отказывалась общаться, всё-таки после втыка от Минздрава они были на особом положении, но очень сжато докладывала. Так вот, о смене лечащего дамочка их не предупредила. Никак. Хотя высказывать это ей в глаза ни Горшенёв, ни Нигровская не рискнули. Суровая бабища — иначе и не скажешь язык. Рука — как у него нога, такая и без санитара заломает. Ладно, эта самая Мария, что Андрею досталась, подробно рассказала и о ходе обследования, и о бытовых условиях, продемонстрировала «график питания» — согласно рекомендациям гастроэнтеролога, то было дробное, насыщенное полезными веществами, дополнительно, как выяснилось, проводилась витаминизация организма — Миша предположил, что это означает капельницы с витаминчиками, и не ошибся. Ну хоть, может, физическое здоровье подтянут, ё-моё! Правда… И тут он вспомнил, как тщетно пытались накормить Князева нормально… Снова внутри что-то нехорошее зашевелилось — ещё и нос уловил запах с пищеблока, не самый, скажем, аппетитный. Сколько Горшок по больничкам мотался — никогда те асами кулинарии не слыли. Правда, тогда и времена-то голодные были — только так баланду уминал, но… Вкус у той… — А он не протестует против еды, не отказывается? — нахмурившись, спросила Агата, видимо, подумав о том же. Мария Павловна немного помедлила, прежде, чем ответить, подтвердив опасения Мишки — заставили есть, они это умеют: — Да, в начале у нас возникли определенные сложности, но сейчас таковых нет, это главное. Андрей Сергеевич ест сам, без энтузиазма, но вполне адекватно и всё. Это же хорошо, да? Миша переглянулся с Нигровской, испытывая двоякие чувства. Кажется, надо радоваться, но отчего-то стало тревожнее. Может ли это означать, что Князь окончательно сдался?! Ведь даже на том видео из приёмки он какой-никакой характер проявлял, а тут, по словам врача, всё так быстро наладилось… Может, и с остальным так же? Послушный внешне, а внутри — пустыня. Хотя тут особо протест не попроявляешь — мигом обломают… Если не сломают. Так и было — по косвенным, сжатым сведениям… Хрен там че наладится! Обломали — это да, но Андрей всё больше замыкался… По словам этой не просто Марии, отчество которой Миха забыл, разговаривать так и не стал. Дамочка, пигалица этакая, молодая, блин, высказала мнение, что диагноз депрессия возможно переквалифицируется в нечто иное. Правда, во что именно — затруднялась сообщить. Это вызвало в душе у Горшенёва бурю негодования — вот ходит вокруг да около. А понимает ли сама, что делает? Может, и мед окончила недавно, м-м? Возраст-то хрен определишь, двадцать пять или тридцать! Про предыдущего, отталкивающего типка Бодунова, успели навести справки, выяснили, что в принципе, вроде как, специалист неплохой. Не звезда в психиатрии, но своё дело знает. Ну, судя по отзывам. А вот об этой же новенькой ничегошеньки не знали. Может, она вообще только после института? Или, вообще, переподготовку какую прошла, сертификат получила, а саму ординатуру проходила по терапии, скажем? А хотелось, чтобы Андрея лечили лучшие, а не опыт нарабатывали. Нет, понятно, что врачам на ком-то надо учиться, клиническая ж больничка, но Миша был категорически против, чтобы этим кем-то становился Князев. И ему было пофиг, что могут там подумать люди — мол, особенный, что ли, Андрюха. Да, особенный. Нечего эксперименты ставить над ним! Кстати, об экспериментах — Мария Павловна, видя их недоверие, объяснила и причину смены врача. По её словам выходило, потому что контакта с прежним врачом не получалось — Князев, несмотря ни на что, разговаривать с Бодуновым, да и с кем-либо вообще отказывался, хотя и не буянил, да и письменные тесты прилежно выполнял на вполне адекватные результаты, кажется, раскусив схему, что нельзя отмечать галочкой «да» в ответе на вопрос «Хотите ли вы умереть?» Но так как он не говорит совсем, то это не показательно и оснований для каких-либо выводов о причинах депрессии не даёт — они решили попробовать другую тактику. Попробовать добиться хоть какого-то правдивого контакта, ведь очевидно же, что Князь очень хитрый попался и тыкал таким образом, чтоб скорее выйти, а там, возможно, всё и повторит… Пошли поэтому через художественное творчество — и даже получили уже положительные результаты: по крайней мере рисовать Андрей не отказывался. А что может лучше показать закрытый наглухо, ещё и строго охраняемый внутренний мир, если не рисунок? Всё-таки железным самоконтролем никто не обладает. Тактика игнорирования, чтоб не нашли чего и отпустили скорее, уже не сработает. Миша горько хмыкнул про себя — вероятно, их вдохновило на это все принесённые и показанные ранее рисунки? Сравнивать и интерпретировать будут, раз уж Князев такой хитрый жучара оказался? Ну а что? Их-то всех провёл — бровью не мигнул… И вот до чего дошло… Нет, хоть и страшно было, что доломают, но ещё страшнее, что это всё повторится, что не добьются результата, не выговорится тот, выйдет, усыпит бдительность и потом снова. Нет, пусть добираются через рисунки до причин. Ну, по крайней мере сказанное останавливало его от желания тут же пойти и сию минуту искать хороших специалистов, хотя бы для консультации, или даже для лечения… Здесь всё же пытаются что-то делать, а не просто пичкают колесами, надеясь, что эндорфины сыграют свою роль, и мир малость просветлеет, и Князев нарушит свою молчанку. Ну, ладно, допустим… Дадим шанс. Агата тоже не выглядела слишком убежденной, но также не спешила всё тут разносить. Хотя, возможно, скептически выглядела она только потому, что им опять не разрешили увидеть Андрея. Да сколько можно! Сами же говорят, что не буйный, в себе, вроде как, раз пытался обдурить тесты, пищу принимающий и в целом явно «начавший принимать своё положение»! Так какого хрена-то? Правда, понимание положения не вязалось с отказом говорить. И вот это-то свидетельствовало о нездоровье. Будь Княже полностью в адеквате, понимал бы, что не отстанут, пока не добьются контакта полного и «формирования устойчивой критики» к собственному состоянию. Но он сбегал от неизбежного, тормозил процесс исцеления, и это было весьма глупо. Поэтому-то и было жизненно важно увидеть его, объяснить Андрею, как ждут, что нужен… И что ради этого нужно себя пересилить и начать разговаривать о своих проблемах с врачами, что они поддержат и дождутся! И прочее, что раньше бы Горшку сопливой хренью показалось, а сейчас казалось, что ничего важнее нет, чем это донести. Но, нет — на все их вопросы и просьбы был отказ, аргументирующийся медицинской необходимостью. Миша был растерян, так же, как и Агата. Ну, правда, не являясь сведущими в этой области знаний, они оба не понимали, как лучше поступить. Добиваться свидания вместе с адвокатом? Или же, действительно, лучше ещё выждать? Из-за этого пришлось уйти несолоно хлебавши, с желанием пробить эту Марию по всем каналам. Вплоть до оценок в меде. Это, впрочем, они сделали… Но позже. А уже на улице Миша резко бросил, закуривая: — Я против! Это, как мне кажется, незаконно. Нельзя вот так, ё-моё, бросить и уехать, позволив им беспределить! Давай позвоню Вахтангу, пусть в Москве кого найдет, адвоката, чтоб разнёс их тут! Агата поморщилась, сигарету стреляя у него — она бросила и снова начала со всем этим, прелестно, да? — Не ори, пожалуйста. Я тоже не в восторге. У тебя есть идеи? — Ну там, хотя бы узнать больше, я не знаю, ё-моё! — Горшенёв заходил взад-вперед. — Ну что это такое, а? Пока мы тут смиренно болванчиками киваем, Андрей наверняка решил, что мы его бросили, сдали в психушку и забыли, как ненужный балласт. Ещё и с облегчением вздохнули! Нигровская аж отвернулась. И Мише тут же стало стыдно — на гнилуху давит ведь. Да и по сути — бросили они Андрея уже давно. Он — так точно. Когда телился и не мог никак разобраться с проблемой, обиды лелеял, предпочитая представлять Княже злодеем каким, не видел очевидных проблем. Правильно Шут сказал во сне — а Миша не сомневался, что это о них с Князем прозвучало — слепоглухонемые. И теперь он ещё и Агату в этом упрекает. Молодец, Горшок, опять налицо, понимаешь ли, стремление на кого-то всё переложить. — Ладно, Агатик, — он постарался придать голосу побольше оптимизма. — Мы справимся, придумаем. Давай, подождём ещё немного, а не пустят к Андрею и через месяц, значит, будем напрягать адвокатов по полной! А пока дадим им шанс доказать эту их необходимость… В конце концов мы будем постоянно интересоваться, даёт ли хоть какой-то результат эта терапия. И проконсультируемся везде, где сможем. Во, для начала у Алёнки спросим. Она ж тоже того, мозги правит. Агата обернулась, сигарету погасив, и как-то потерянно и виновато сказала: — Не та область, Миш. — Ну, значит, знает кого-то! Может знать, — Мишке, почему-то, очень важно было хоть что-то делать. Бездействие убивало. Как и слепое доверие к эскулапам! Так что, не откладывая в долгий ящик это тревожащее дело, тут же и набрал Андрюхину бывшую, подумав мимолетно, что надо было бы сделать это в более спокойной обстановке — рядом, так-то, шоссе — шумно, неудобно разговаривать, заснять опять гады могут — да и продумать получше бы не мешало разговор. Но времени категорически оставалось мало — уже надо было ехать на репу, но, не прояснив хоть чего-то, будет наверняка лажать на прогоне. Не хотелось подводить и всех тех, кто участвовал в постановке. Здесь уже не только его и музыкантов труд вложен — это накладывало определенную ответственность. Уже и так разговорчики шли, что скоро кем-то проклятый Тодд загнётся. Сперва смерть в день премьеры, потом и само сумасшествие Князя омрачило. Так что, да — чувствовалось желание доказать тем, кто нетерпеливо ждал и делал ставки, когда он упадёт… Ну и ответственность за своё детище, пусть и заниматься им было уже со всеми омрачениями далеко не так приятно. Но чувства его могли и потерпеть. Главное, не подвести людей — спокойно отыграть всё оговоренное в контракте. Тут Горшок внутренне чуть не заржал — в последнее время у него прям дох*я ответственности, и его это не парит от слова совсем. Андро бы порадовался такому факту, наверное… Но, как и говорила Агата, Алёна не могла им помочь с консультацией, однако согласилась поискать того, кто может — всё-таки плавала в тех же околоплодных водах, в каком-то смысле. Это, конечно, не могло полностью остудить пыл Мишки, но хотя бы давало ощущение хоть какого-то действия. Мозг молоточками отбивал: «Не бросили, не бросили, терпи, Андрей, и, пожалуйста, начни говорить с медиками, пусть не думают, что ты псих какой законченный!» Впрочем, эта иллюзия дела помогала худо-бедно, поэтому на репетицию он приехал в относительно рабочем состоянии. Агата с ним не поехала — она вернулась в гостиницу, намереваясь завтра снова наведаться в клинику, попытать счастья, а затем улететь в Питер — Миша её прекрасно понимал: разрываться между дочерью и мужем совсем не просто. Так что даже уговаривал вернуться — мол, они-то всё равно в Москве будут ещё минимум неделю — спектакль, точнее, два подряд, как раз через пять дней, так что смогут ситуацию проконтролировать. Слава Агате, что, уже как официальный временный опекун Андрея, додумалась после консультации с юристом оформить на его имя доверенность о получении такой конфиденциальной информации как состояние здоровья и ход лечения. Ещё какую-то бумажку нотариус оформить помог, по которой, если она сама не в состоянии принимать решение будет — мало ли что, не дозвонятся, например, то это право переходило Горшку. Второй экстренный контакт — так он прошёл теперь в карточке Андро… Приятного, на самом деле, мало, хотя и надоумило и его самого озаботится такой вот штукенцией для себя лично. Не дрогнув, Миша оформил всё на батю, не на маму или Ольгу — по счастью, закон такую лазейку предусматривал. Тот, в случае какого-то пздца, рассусоливать не станет. Так что они времени зря в Питере не теряли. Подкованы теперь, поняли, что на худой козе не подъедешь. Повезло, что в первый раз пустили. Новый год был, да и Нигровская в состоянии аффекта… Ну и сам он свидетель срыва — вот Бодунов и дал отмашку запустить. А так, фиг бы они туда ещё раз пустили его без этой чертовой бумажки. Теперь же — права, бл*ть, есть. Нигровская, вообще, его определённо удивляла — Миша чувствовал, что она ему доверяет. И это было ново и необычно, учитывая, как ещё какой-то год назад едва с лестницы не спустила эта амазонка. А тут вот, советуется. Конечно, их отношения за прошедшие полгода и так улучшились — объединило волнение за Андрея, но тут прям совсем они союзниками стали. Соратники в борьбе, ё-моё, за Андрея. Может, это и правильно — так Горшенёв продолжал чувствовать, что не может подвести. Только не снова. Хотя бы не Агату, раз уж с Андреем форменно облажался. Время в Москве в этот раз, по ощущениям, не растягивалось, а, наоборот, шло быстрее. Казалось бы — успел только моргнуть, а уже и спектакли отыграны, и нужно было в Рязань ехать на запланированный концерт. И Агата в столицу приехала снова — как-то негласно они договорились стараться не оставлять Андрея одного. Да, это было глупо — вряд ли Князь понимал даже, что они где-то рядом — не пускали ведь. Миша вообще надеялся, что ему хотя бы передают, что друзья и родные его не бросили, звонят и интересуются, приезжают. По крайней мере, Мария Павловна говорила, что сообщает. Проверить это не было никакой возможности. Приходилось, как и во всем остальном, полагаться на порядочность. Но даже если не сообщают — должен ведь понимать, что всякие там разрешенные фрукты-овощи сами по себе не возникают, а? По себе ж помнил, в больничках такое не пропустишь с учетом официальной пайки и вообще… Передали ж одежду, блин? Или решил Князь, что так они место освобождают? Вот же, бл*дь, могло и так быть! А фрукты — это откуп от совести, ё-моё! Вообще, список продуктов там был весьма ограничен — печеньки-пряники-шоколад — самое то, чтоб гормон радости хоть какой-то получить, а из фруктов так вообще — яблоки, апельсины, мандарины. И все в сумме должно было быть не более 3 кг. Не сильно разбежишься. Как в тюрьме какой. Миша совсем не понимал, почему нельзя принести какие-нибудь бананы там, или авокадо — ну, не убьётся же этим пациент? Если с гранатом — более-менее понятно, можно вместо снаряда использовать — ага, пушечного, и в теории аппендикс заработать, воспаление, то эти то что им сделали?! Типа съешь кость авокадо и помрёшь?! А ниче, что её хрен проглотишь?! Дурь полная, а Андро с его проблемами с весом было бы полезно такие вот «жирные» фрукты есть. Но это было ещё одно из множества бестолковых ограничений, с которым, по-видимому, было бесполезно бороться. Из Москвы лично он улетал с тяжелым сердцем. Да, тут оставалась Агата, она справится. Но чем больше становилось расстояние, отделявшее Мишу от Князя, тем было нервознее. Недаром он чуть ли не чесался, так всё свербило, что надо скорее обратно. Однако собраться и отыграть концерт, в каком бы состоянии — физическом ли, моральном ли — не находился — одно из давно натренированных умений. Так что тот прошёл на «ура», зритель был полностью доволен. Правда, не обошлось без эксцессов. Вахтанг на всякий случай договорился с оргами об усилении охраны — и не зря. Слушатель пришёл напряженный, заряженный не только попрыгать и оттянуться, но и поорать разные гадости. Некоторые пронесли плакаты с особо понравившимися фразами с комментариев… Пара сплющенных банок пива ударила в паре сантиметров от Горшка, одна ударилась в барабан. Особо ретивых, начавших драку, охране удалось вывести — стало поспокойнее, но всё равно до идиллии было далековато. Народ умудрялся и на концерте оторваться, и своё «фи» высказать — поразительные люди, не правда ли? Но Михе было особо ни холодно, ни жарко — никто не пострадал, кроме его гордости — и ладно. Угомонятся, глядишь, скоро. Другое дело, что он весьма живо представил, как Князь выходит, а ему кричат: «Псих, псих!» Пздц какой-то. Впрочем, и с услышанным нестройным сегодня: «Предатель!» — Горшок едва-едва сдержался. Хотелось сказать пару ласковых, но парни смотрели так, да и из-за кулис выступал грузной поступью Вахтанг… Короче, не стал уподобляться и кричать гадости в ответ. От местных журналистов они отбрехались. Горшок просто взглядом тех послал куда подальше, а Ренник с Махарадзе грамотно заявили, что никаких комментариев не будет. Так что, можно считать, что всё не так паршиво прошло. А вот уже после концерта, когда они вернулись в Москву — точнее, вернулись он и Ренник, остальные полетели домой, вот тут-то и выяснилось, что тревога, прочно поселившаяся внутри, была не безосновательной. У Андрея случился новый срыв. По сообщению уже нового врача — третий, бл*ть, за неполный месяц — Княже вполне успешно рисовал себе картинки, Мария Павловна пробовала с ними работать, даже, казалось, добилась некоторого успеха в толковании. И не только. Андрея даже стали оставлять одного с краской. Усыпил, короче, бдительность. Ну и тот в отсутствие тюремщиков, не нашёл ничего лучше, как выразить протест и нарисовать огромного Шута — ну, по крайней мере, так выглядело по описанию, фотки им не показали — на стене. Ладно, нарисовать — хотя это не вполне адекватная ситуация для не отличавшегося наклонностями вандала Князя… Листа, что ли, мало? Но нет, решил, видать, украсить мрачную психушку своеобразным автографом… И ладно — это можно на чудачества и широту творческой души списать. Так ведь Княже это дело потом пытался стереть. Скажете, ничего страшного, у человека разум проснулся, и, пока не запалили, решил убрать? Так оно бы и было, стирай он тряпкой или там ботинком. Так нет… Руками, рукавами… Лихорадочно и отчаянно, упрямо, до разодранных в хлам, еле подживших запястий. Так, что понадобилось аж опять принудительно успокаивать. И запястья перебинтовывать. Ладно, хоть швы не потребовались. Но, говорят, зрелище было ещё то — закапанный кровью пол и маниакально оттирающий рисунок Андро со зверским выражением лица. И ведь сопротивлялся! Сказать, что Миша был в ярости — ничего не сказать. Какого х*ра, а? С тем диагнозом, что Андро поступил, оставить его без присмотра? А если б он эту краску выпил? Или ещё что? Кисточкой б горло вспорол, а? Пздц, ох*ели они — хотя он чуточку и отмер — знать не сломали они Князя. Только вот, похоже, после приступа могли… Явно ведь не по головке погладили, блин. Страшно это было, но и делать-то что было? Реакция такая Андрея нормальной не была, в общество он вернуться готов не был… А будет ли с такой лечёбой-то? Сомнений в адекватности работающих тут специалистов было всё больше и больше. Если это заведение лучшее, что же происходит в других? Тлен и мрак. И то, что по словам врачей, это не было попыткой очередной уйти из жизни, дело не меняло совершенно! Князь и в стенах их желтенького домика умудрился навредить себе, показывая непростой характер и по-прежнему отказываясь с кем-либо общаться. Причём на их просьбы о свидании шел очередной отказ, мол, срыв же был — вы новый можете своим появлением спровоцировать. С чего вам провоцировать? Ну, он же в первый раз решил всё это сделать при вас? Воспоминания — раз, второе — не зря он шута стирал остервенело… В общем, с трудом но убедил их новый эскулап повременить с вызовом адвоката и поднятием бучи. К счастью, новый врач — накачанный мужик, средних лет, без козлиной бородки и, кажется даже, со следами от татуировки на запястье — неожиданно вызвал доверие. Фамилия у того была тоже, как на подбор, то Бодунов, то Плясунова (вспомнил Мишка!), то вот Дикий! Представляете психиатр Дикий Иван Иосифович! Впрочем, тот как-то умел убеждать и успокаивать словам, видимо, обладая недюжей харизмой. И даже сумел, наконец, уточнить диагноз, подгрузив их сложными терминами: аллопсихическая дереализация на фоне тяжелой депрессии. Как пояснил док, Андрей отгородился от реальности. Что-то так сильно не устраивало в действительности, что её он начал воспринимать как сон, сказку, игру какую-то. Только больно паршивую, оттого и подсознательно игнорировал, не общаясь ни с кем, лишь выполняя простые распоряжения, чтоб не раздражали — подыгрывал. Короче, ушёл не просто в себя, а в другой мир, практически. Вот. Это уже больше на Княже похоже было, увы. Не псих какой законченный, а осложнение депрессии… И, тут Горшок зубами скрежетал, этого их лечения. Быть клиентом дурной психбольницы Андро не устраивало — вот тот и совершил побег, при этом телом оставаясь в ней. Не выпилился, так иначе вот… Сумел, блин. И как его теперь возвращать? Помогут антидепрессанты?! Рисунки только с диагнозом помогли, более ничем. А так в чём они продвинулись, пичкая его таблетками? Ах, прибавка в весе 3 кило? Тело лечат, а вот душу, похоже, спугнули, забиться заставив подальше. И даже, если этот Дикий — путный, всё равно было дико страшно, что и он дров наломает. Поэтому, наученные горьким опытом, Миша с Агатой, наконец, пригласили для консультации частных врачей, найденных Алёной. Не без сопротивления персонала — ну, конечно, кому охота в свою конюшню чужих пускать, но продавили, пообещав уже с адвокатом прийти… «Второе, третье мнение», впрочем, с диагнозом коллеги согласились. Так что пришлось мириться, что это именно обозначенная выше хрень приключилась. Желая иметь полную картину, теперь, когда хоть какой-то диагноз был, Миша с Агатой, иногда вместе с присоединявшейся к ним Алёной (а иногда даже и Ренником — если дело происходило в Москве, то ведь останавливались у него, ибо гостишка дело — недешевое, а Лосяра сам позвал), в любое свободное время читали статьи, книги, шерстили интернет в поисках всего, что могло помочь. Правда, теперь реклама всяких там гадалок, ведьм и колдунов всё чаще выходила им. Алёна посмеивалась грустно и говорила, что на Андрее какой-то экран стоит. Причем появился он с конца декабря того года — и она его нормально прочитать не может. И раньше-то не всегда могла, а тут и подавно — тот закрылся сам и наглухо. Вот ещё почему с Дианой его общение ограничивала — не знала, что и ожидать, хотя видела, что чего-то не того. Не то, чтоб Миша верил во всю эту хиромантию, но что-то слишком многое говорило за то, что с Князем что-то случилось в конце декабря 2011… Ну не инопланетяне ж похитили? А ведь и узнать можно лишь у него самого, а это сами понимаете… Капец, как тяжело и, видимо, не скоро. Да и с риском провоцирования. Не раз и не два на этом фоне сдавали нервы у Агаты — Миша никогда не хотел видеть её слезы. Почему-то казалось, что если плачет Нигровская, то всё, никаких надежд. Но у неё, скажем так, понимаешь ли, были все основания… Проблемы — и не только с Андреем, насколько понял, там и с Элисон далеко не всё гладко было — и она попросту замучилась. Опираться приходилось на маму, но та тоже не везде помочь могла… Вот и порой накатывало на ту. Безнадёга — и чувство, когда кажется, что весь мир против тебя. Все те робкие начинания, что у неё были в возвращении к работе, оказались похоронены. Бездна собственных тараканов выглянула наружу — и да, основное время она справлялась, но не всегда. А он сам в такие моменты мог только стоять столбом, нелепо поглаживая, как девочку маленькую, Агату, рыдающую в его плечо от бессилия и страха, по голове, и беспомощно повторять, что они справятся. Должны, бл*ть. Иного не дано. Впрочем, иногда и сам Миша впадал в столь беспомощное состояние, что выть хотелось. Жаль, что не волчара — и мир не поймет, предложив ему соседнюю с Андреем коечку. Может, легче стало б. Руки опускались, и всё тут. А опереться было не на кого. Теперь он сам должен был быть опорой. Той самой, что шаталась, но держалась в самый лютый шторм. Такой, как, например, день рождение Князя. 40 лет, говорят, не празднуют, ну, так они и не праздновали. Виновника-то и не было рядом… Просто сидели с Агатой в кухне её Питерской квартиры и молча пили травяной раствор, пытаясь раствориться в чабреце, ну или хотя бы не встречаться глазами. Миша невольно думал, сколько ещё дней рождения они встретят без Андрея. От этого хотелось выпить чего покрепче травы успокаивающей, но было нельзя — организм изношен, мог и обидеться. Добило его, впрочем, не желание выпить или ширнуться… С этим худо-бедно справиться можно было — ведь цель была проста, чтобы увидеть, как Князь оправится. Ради этого и держался. Нет, другое подкосило. Потому что как раз в днюху неожиданно вышли на канале Андро один за другим, с разницей в минуту, два рисованных клипа. На их песни. Видимо, поставил когда-то на всякий случай отложенную публикацию, и вот, время пришло… Подкралось и ударило их обухом. Там ведь ещё и странноватые примечания обнаружились, написанные, однако, явно узнаваемым стилем Князя. Типа: «Ребятки, если читаете это, значит, что-то пошло не так и я проиграл, клипы немного недоделанные, но это не критично. Лучше бороться, искать и проиграть, чем вовсе не идти. Порой важнее путь, чем цель!» На «Отражении» Мише дьявольски захотелось напиться вдрызг — ясно ж, кто главный герой у Княже. Только там «реальный» Миха выглядывал из зеркала, в то время как в «действительности» жил Гоблин какой-то. Это так Андрей всё время, весь этот год, видел его? Не друга, Мишку-Горшка, а монстра какого подкроватного? И ведь был прав. Горшенёв сжал челюсть, глаза отводя от экрана. Монстр и есть. А теперь сам Андрей не то в отражении каком, не то, вообще, в другом мире завис. Подглядывает в щелочку за реальностью дурки, а сам забился, спрятался в раковину, выходить не хочет. Не от этого ли бежал? Не от Гоблина ли Горшка? Впрочем, второй клип его чуточку примирил… Там Миша вовсе не в виде Гоблина предстал. Знать, не монстром его Княже видел. А клип тот был на «Смельчак и ветер» — ни много ни мало — да, именно та песня. Достаточно старенькая. Смельчак с Михи вышел этакий блаженный и беззлобный, а вот ветер весьма хуманизированный был. Князь там весьма узнаваемый был — шалун и прохиндей, но обоим весело было. Эх, и куда это делось всё, ё-моё?! Было больно. Особенно, когда приехал на свою пустую съёмную халупу. Пока сидели с Нигровской и пили чай, а до этого крутились по делам, было не так хреново. Душу разрывало на куски. Нужно было с кем-нибудь поговорить, выговориться, боль выплеснуть, но не с Агатой же — ей тоже херово. Миша долго сомневался, но в итоге набрал один номерочек — альтернативой-то было напиться или вовсе уколоться, а этого он уже совсем допустить не мог. Вообще-то, по-хорошему, так этому человеку стоило позвонить гораздо раньше, ещё до всей ситуации с Андреем, в конце концов у них тоже было много собственных нерешенных вопросов. А то вот так, крякнет завтра Мишка, выйдет сердечка или ещё какого органа срок, и ничего уже не исправят, не порешают… Горшок даже сомневался, ответит ли. Но Шурка Балунов в своей далекой Америке (а хер знает, сколько у них щас времени) вызов принял. И охренел совершенно искренне от ситуации. Поскольку — удивительное дело — этот товарищ то ли в новогоднем запое пребывал, то ли обиделся на бывших коллег по группе и не следил за их жизнью. Потому что совершенно искренне изумился, выслушав исповедь Миши. Кажется, даже обиделся, что ему раньше о таком, как Шурик метко выразился, «множестве пздцовых ситуаций» не сообщили. Долго и самозабвенно орал, что они два долб*еба, умудрились оба такую х*рню сотворить. Кажется, даже приободрился, чтоб там у самого в жизни не происходило, но голос ожил заметно. Потом Балунов и вовсе пообещал, если Мишка вдруг опять сорвётся и употребит чего, то лично приедет, чтобы выпороть. Не обойдётся столь легким БДСМ, что ему — и это цитата — Князь устроил. Впрочем, приехать Шурик всё равно собирался. Лично проверить, как разберётся со своими делами. Что-то там тоже у котяры нелады. Может, здоровье, может, ещё что. Миха чувствовал себя не в силах ещё и тут покопаться и загрузиться по полной, увы. Хотя уже само то, что он об этом подумал… Наверное, свидетельствовало о какой-то трансформации в мозгу. Но главное — Балу выслушал. Хоть и матерился, и на ор срывался, но выслушал всё, что стремившийся хоть кому-то покаяться (удачно выбрал из вне зоны досягаемости) Мишка вываливал на него. У него и до этого прорывались попытки, и он каялся Агате — по чуть-чуть, чтоб совсем котелок не взорвался. Но и нагружать ее своими признаниями тоже много не мог — чувство вины долбало нещадно. А тут… проговорил всё, что камнем висело над головой. Камень не стал меньше, но разговор этот помог его укрепить и остановить от свободного падения на лохматую голову. По крайней мере, Балу реагировал так, как и надо было ему — не говорил, что он ни в чем не виноват, это бы и сам, несколько изменившийся Мишка не принял… Но и рубить его на щепки самоуничижения тоже не стал — лишь бодренько поругивался, что он дурак, каких поискать, но прибавил, что дело хоть и дрянь, но не безнадёжное. В любом случае Миша пережил днюху Андро, сковырнувшую нарыв! А может, и очередной сон, отличный от привычных кошмаров, приснившийся аккурат после разговора с Балу, помог. Там ведь целое приключение снилось, в духе того, что они с Княже любили иногда сочинять. Не, ну вы представьте — привиделось, что тогда, в 2011, Андрюха совсем ушёл (с концами — тот манифест не в личку кинул, а на сайт запулил!) из группы (тайные страхи, не иначе!), и Мишка очень и очень злился. Настолько, что пожелал тому прямо в интервью молнию словить — во, дурак! А тот и словил. Точнее, не он, а самолёт, в котором летел Князь со своей группой с концерта. Там они не развалились, вполне себе товарищи пытались заново на Олимп рок-н-ролльный карабкаться. Ну или не словил — Миха так до конца и не понял, чё там произошло, но тем не менее самолёт исчез и с радаров, и из жизни. Не нашли его, совсем. Редко, но бывает, увы. Не бывает другого… Того, что пропавший и давно похороненный Боинг взял и через пять лет вернулся — и все пассажиры с ним, не изменившиеся, не постаревшие ни на день, ё-моё. Миша после такого сна даже духом воспрял. Плевать, что это было за наваждение! Наверное, всего лишь подсознание его выдаёт такие миражи, а не должен он благодарить какого-то там Портного, что шил криво… Кстати, интересно, а с какой песни-то Портной? С его ли Короля вечного сна, или той, что вот мелькала у Княже в тетрадке, про иглу и нить… В любом случае — чудные начали видеться Мише истории, аж удивительно. Главное, не это, а то, что в жизни (пусть та и дорисована воображением была) есть место чуду. Нельзя сдаваться, нельзя не верить. Неожиданно решительно Горшенёв подумал, что будет продолжать верить, даже если врачи скажут, что Андрею не помочь — вопреки всему будет надеяться, даже если только он один и будет продолжать верить. Много они Княже знают! Лучше него — никто… Поэтому больше Андрея он так не предаст. Этого не повторится. Будет верить, будет биться. Ах, если бы это ещё могло бы уменьшить чувство вины и тоски! Миша лихорадочно жаждал действий — даже к Вахтангу пошёл с настойчивым требованием увеличить количество концертов. Во-первых, это отвлекало бы от казавшейся хуже любого дурного кошмара действительности, во-вторых, лишние деньги, особенно, в свете неопределенного срока лечения Князя будут только кстати. Верно же, блин? Махарадзе на это неодобрительно вздохнул, но пообещал пересмотреть график, добавить, по возможности, концертов. Не стал отказывать, за что ему спасибо. Парни тоже возбухать не стали — молодцы, ё-моё. Конечно, это означало, что он нечасто сможет бывать в Москве, но, так как их всё равно к Андрею не пускали, смысла особого в этом не было. Решиться и пробиваться с боем они пока не смогли, хотя прошло уже почти два, бл*дь, месяца, как Княже скрылся в недрах прожорливой психушки… Но писали люди, что и подольше, бывает, не показывают. Увы. Смысла не было. К тому же и с адвокатом возни тоже долго. Начнешь — хорошо, если через месяц чего добьётся. Даже Миша это нехотя признавал. Жизнь продолжалась, хоть, по мнению, Горшенёва это было несправедливо. В общем, они как-то приспосабливались, со скрипом, с болью, но входили в некую рутину. Даже мотание постоянное между Москвой и Питером (не считая другие города) стало уже чем-то привычным. В конце концов они — кочевники. Всегда были. Вокзалы, аэропорты, сидушки — всё это родное, привычное… Правда, долго в таком темпе просуществовать им не дали. Агата неожиданно проявила решимость и сказала, что если не сбавит темп, то: «Лошадь, Миша, сдохнет, а слезть не выйдет, потому что этот пресловутый Конёк-горбунок — ты!» В качестве аргумента, что денег им хватит привела детализированные выписки со счетов Андрея. Сперва те Горшенёв понять не мог, потом вчитался получше… Оказалось, весь прошлый год Князю постоянно понемногу приваливало от различных букмекерских контор… Более того, выяснилось, что женка-то его тетрадку расчехлила, да и поставила. Выиграла, кстати. Это загадочное происшествие прибавило куда больше вопросов, чем было раньше. Заявлять о таком пророческом таланте в психушку они не стали. Зато Вахтангу поведали. Во-первых, потому как неизвестно реально сколько в итоге понадобится денег, а во-вторых, потому что страшновато было, что выйдут на них конторы и поминай, как звали… А Махарадзе мог придумать схему, как безопасно, не вызывая подозрений, и понемногу получить этот… Хоть часть Михи и вопила, что читерство, но он её заткнул. Короче, пассивный доход. Деньги — это, конечно, тлен, бумажки, но… Чё б без них делали, всюду ведь в их пути лапа мохнатая, ну почти, протягивалась… Потом он и вовсе узнал, что Вахтанг, почитав дневник, неожиданно прикупил и себе немного долларов и биткоинов — поверил, что ли, и в эти прогнозы?! В любом случае скучать не приходилось. Только-только начинало все устаканиваться, а руки чесаться идти биться с дуркой, чтоб Князя увидеть, как новый поворот судьба подкидывала… Потому как в конце февраля у Андрея в очередной раз сменился лечащий врач. На этот раз Агату предупредили об этом заранее, обосновав тем, что нужен более опытный специалист — случай сложный. Признали, сволочи, блин… Нигровская, впрочем, не слишком радовалась — ей казалось, что такие перемены частые не идут на пользу. И вообще, последний врач их удовлетворял. Этот самый Дикий имел хоть и не самый идеальный послужной список и впечатляющие дипломы, но отзывы на него были хорошие, а это порой важнее. Новый же был какой-то то ли доцент, то ли профессор — хрен разберёшь. Светило науки полуставочное, короче. Но Князю-то с этого что? Частые смены врачей вряд ли сказываются хорошо — тут Миша с ней был согласен. Они даже начали снова подумывать, чтобы всё-таки перевести Княже куда-то в частную клинику в Питер. Параллельно все же начали процесс, чтобы добиться свиданий — ей же Ктулху, хуже, чем с арестованным обращались! Однако, в этот раз их сумели удивить — буквально через полтора месяца, пока ещё не успели ни чего-то добиться ни с клиникой до конца определиться, в первой декаде апреля, Нигровскую вызвали в больницу. Не пригласили — прям вызвали. Агата, естественно, сорвалась и вместе с Мишкой, который боялся отпускать её одну, потому и отложил всё, срочно приехали. Как выяснилось уже на месте — десять дней назад проходила специальная врачебная комиссия и Андрея — охренеть не встать — решили выписать под наблюдение. Вот так просто. То ни тебе бананов, ни свиданий, то забирайте быстрее! Горшенёв было понадеялся, что Андрею стало лучше, но этот самый светило нетерпеливо пояснил, что состояние не сильно изменилось, просто комиссия посчитала, что гражданин Князев больше не опасен сам для себя. Да, пребывает в своих каких-то мирах, да, бл*ть, почти не реагирует на окружающий мир, но это ж ничего, граждане! Довольствуйтесь тем, что есть: обслуживает себя сам, ест, если тарелку поставить перед ним, рисует — и даже не предпринимает попыток навредить себе. Короче, забирайте товарища. У многих и того нет. Миша от этих слов, которыми, видать, психиатр пытался убедить, что им повезло, что убиться не собирается более, откормлен и вообще, домашний зверёк к лотку приучен, испытал чувство опустошенности. Фактически, эта самая комиссия только что почти открыто сказала, что сделать ничего не могут. Всё, баста, выплывайте дальше сами, как хотите. Горшенёв сцепил зубы — наверное, это понимает и Агата — нельзя было расклеиваться. И бить врачей тоже нельзя. Особенно, психиатров… Может, те и невиноваты, что ничего нельзя сделать. Может, они и не доломали Князя… А если и доломали, то, ударив одного урода, он ничем не поможет тому. Разве что койку освободившуюся займет… Всё это было ужасно, и тем не менее не осознавал до конца Горшок насколько… Когда они впервые увидели Андрея после столь долгого времени (три с лишним месяца прошло, кошмар, да и только!), Мишу дрожь пробрала. Нет, сперва, когда только увидел — даже успел дать себе шанс понадеяться на почти нормальность Андрея. Ага, потому что когда он, сопровождаемый санитаром, (а может,и не им — больно паренек щупловат был — студент, скорее) вошёл в комнату, где им с Агатой велели подождать, то был похож на прежнего себя. Ну, может, не на того вполне упитанного парня, но и болезненной худобы больше не наблюдалось. Только болезненная бледность. А вот стоило только тому голову поднять… Сразу стало всё ясно. Не Княже это, так, оболочка. Кукла послушная, марионетка. Да, делает всё, что говорят — сказали куртку надеть, надел, спокойно, методично, как робот какой-то, но в глазах видно — далёк он от всего этого. От них далёк, это они ногти грызли, волновались от встречи — хоть бы хны друже. Отреагировал на подлетевшую к нему Агату не более, чем на столб… То есть аккуратно обошёл! Если бы не кратковременные вспышки — когда Андрей словно бы на несколько минут фокусировался на отдельных предметах, даже лицах — Горшенёв вообще бы впал в отчаяние. А так, промелькивало что-то, что не давало взвыть. Параллельно пришлось сразу организовывать множество моментов — квартиру насколько можно обезопасить, потому что, несмотря на все заявления врачей, перестраховка не помешает. Вот Ренника пришлось напрячь, чтобы домой отвёз. Не хотелось снова слива какого, кому-то чужому довериться… Тот и не против, кстати, был, сам поинтересовался, чем помочь — вот Горшок и подгрузил. В общем, жизнь снова круто поменялась, надо было заново привыкать к чему-то новому, пугающему… Однако не к такому, как полная невозможность хоть на что-то повлиять. Тут уже многое от них зависело — хоть и страшно было, но всё-таки Горшенёв уверен был, что так будет лучше для всех. И Княже там не сгноят, и они попробуют всё… Сами, реально, занятые. К тому же пока Андрей тихо-мирно спал у него на плече, у страдающего, в том числе и от хрупкости этой картины, Миши было какое-то странное ощущение, что путь их только начинается с этого момента. Может, он и прав. К сожалению, слишком многое казалось зыбким, блужданием среди болот. Но в одном Горшенёв был твердо уверен — если понадобится ради возвращения Андрея нырнуть за ним в его мир и за уши вытянуть, переубедив, да хоть полонез станцевать — он это сделает. Уж теперь присмотрит за своим другом. Он должен.

***

«Знаю я, ничего в жизни не вернуть И теперь у меня один лишь только путь…»

Камнем. Со Скалы. Ага, только вот отыграть без струн финальный аккорд этой дурной пьесы под названием «Бытие одного незадачливого Художника-Музыканта» не удалось. В плывущей хороводом нестройных мыслей голове особенно выделялась и билась одна, самая чёткая и клеймом зудящая — он проиграл. Эта мысль всё затеняла, единственная ясно слышимая и подсвеченная софитами в этом проклятом театре теней. Всё остальное словно плавало в вязком белесо-сером тумане. Андрей не видел и не слышал-то почти ничего. Точнее и видел, и слышал — просто не замечал. В голове же лениво пережевывалось, как он к этому пришёл. Мишка, даром что, скорее всего, уже вмазанный, сумел его-таки лишить права на спокойствие и на вечность. Сам же к ней стремится, чего ж других задерживает? Эгоист, как есть эгоист. Ему можно — остальным поперёд батьки — нет. Ну да ладно… Это он не нашёл его тетрадку. Глядишь, надыбает и поутихнет. На оставшийся ему срок хватит. Может, и подольше протянет, делом занятый. Альбом же есть теперь с чего писать! А вот самому Князю отныне всюду дно — сверху, снизу, сбоку, спереди и сзади! Не дали покончить со всем быстро и без особых проблем, мучений для окружающих… Теперь не оберутся. Все. Да ещё и Лось откуда-то взялся, если б не это явление Ренегата народу… А ведь у него ж почти получилось. Князев чувствовал, как почти удалось вывернуться из цепких Михиных пальцев — у, спрут какой, кракен, бл*. И тут Леонтьев тушей придавил. Впрочем, и эта мысль быстро упорхнула, подавленная основной: всё кончено. Оставалось только бесцельно сидеть и ждать развязки этой дурной трагедии, именуемой жизнь попаданца Андрея. Мог бы и с самого начала понять, что всё бесполезно. Все его усилия сводятся не просто к нулю, а в минус уходят. Вот взялся спасать Горшка, а что в итоге? Тот спасен? Нет! Может, семья его в полном составе и счастлива? Сам он бодр, здоров и рассекает в своей группе? Тоже нет. Короче, всё врут писаки. Сказки придумывают, а реальная жизнь, даже с включением в неё фантастических элементов, всё расставляет по местам, ещё и под зад пинает. Так что, Князь, капитулируй. Прекрати трепыхаться и пытаться спасти того, кто не хочет. К тому же, быть может, как правильно парни заметили, да и фанаты писали — вообще он сам причина всех Мишкиных бед. Всем ведь беду приносит. В этом своём возвращении блудного Андрея… Никому лучше не стало — значит, надо удалить себя как калечащий элемент, лишнее звено в этой цепи. Сегодня не вышло, значит, потом докончит. Ошибку надо исправить. Только вот главная ошибка — он сам. Пребывание Князя с его знаниями в этом мире. Неизвестно ещё, не поменял ли он чего не только в личном, но и глобальном плане… Птеродактиль вместо бабочки. Что ж, неведомые сучности наверняка знатно повеселились, издеваясь над всеми ими. Над ним. Заставив поверить его, что не поздно и что счастье может быть. Андрей даже не замечает, в какой именно момент приезжает скорая. Просто в какой-то момент уши пронзает звук сирены, а потом люди в синей форменке подходят близко-близко. Такое ощущение, будто та — будка Тардис, и материализовалась из ниоткуда… Только-только ведь по земле катались, а когда в их бульон добавился Лось, он прекратил сопротивляться. Без толку. Тот слишком здоровый. Закрутили и держали. И после того, как подняли, придерживали, чтоб не убёг. Будто бы Князев и раньше не понял, что сегодня Скалы не будет — можете расходиться. Ладно, убиться не дали, хотя для него всё равно всё кончено, но скорая-то зачем? Бесполезная трата ресурсов… Андрею хотелось внезапно найти какой-нибудь водоём и там раствориться. Да, точно. Хорошо, положим, в Горшке собственничество взыграло, убиться не дал. И Лось ретивый его поддержал. Правда, непонятно, на хрена. Княже со своими связками давно в группе как кобыле пятая нога. Нафига? Так, может, специально вызвали, чтоб помучить? Ну, как он их мучил в последнее время, став проблемой почище Мишки. Сдать в психушку решили — как пить дать. Яша именно это и озвучивал. А тут и повод есть, а чего… Всё просто. Сдать, чтоб не мешал. С глаз долой из сердца вон. Чтоб Горшка не нервировал и бабло зарабатывать не мешал. Отлично — Золушка-попадашка, твоя карета-тыква подана! Причём подозрительно скоро. А может, вообще здесь стояла? Мимо проезжала? Это когда ж они её вызвать-то успели? Может, ещё в клубе, как обнаружили кровь в туалете? Неужто такие Шерлоки? Да не… Где-то на самой границе сознания трепещет, словно та дурацкая прошлогодняя бабочка из подъезда, мысль, что сам по себе факт таких временных провалов — только что, кажется, перестал брыкаться, и через секунду уже Мишка его к врачам приехавшим подталкивает — это не есть хорошо. Но думать не хочется. Голова болит, причём сильно, а иные мысли, кроме рефрена о проигрыше, не задерживаются. Залетают — да… Например, та, что вместо уже знакомой смерти и, возможно, нового круга сансары или мизерного шанса выскочить и набить морды сучностям, его ждёт пробивка очередного дна в этом мире. Что ж, пускай. В больнице он не будет виноват в смерти Горшка. Тот уже сам себя угробит. Как это уже некогда сделал. В психушке Андрей не навредит никому из девочек. Никто не повторит судьбу мамы по его вине. Так отчего же не сдаться? Просто принять как данность и отдаться на волю случая… Стать фаталистом. Если мирозданию сильно надо — оно в бараний рог скрутит, всего обломает, а сделает. И всё-таки что-то внутри это принимать отказывалось. Бороться, даже когда всё тщетно и сил нет? От смешанных чувств его ведет. Горшок не даёт упасть и сейчас, посильнее стискивает пальцы на моментально обжегших болью раскромсанных запястьях — ну, да, снова остановил от падения. Бл*дь. Боль на секунду возвращает ясность, а потом волна чернухи погребает под собой всё. Это фиаско. Ни вниз, ни даже здесь вот, просто на землю сесть нельзя. Полное безволие и покорность судьбе, другим людям… Как только чучело из него ещё говорящее не сделали. Ну ладно, стихи пишущее автоматически. Удобное и не рыпающееся. Мельком отмечает запачканные кровью пальцы Горшенева — сначала на минуту пугается, думая, что тот травмировался где или хуже того — Андрей его покалечил, вырываясь… Но потом уставший разум всё-таки соединяет своё запястье со следами крови на руках у Михи. А это значит, что и у него самого всё напиталось и заметно. Так понимает, что теперь-то уж точно все, сейчас его в травмпункт сперва какой отвезут, где узнают все и всё. А потом и в психиатричку. Сейчас у них на него только слова Михи и Ренника — можно под дурака закосить, что не сброситься пытался, а новогодней столицей любовался… Ну, знаете ли — любит он поезда! А тут пришёл Горшок и бычить начал, творческие разногласия… Можно было отбрехаться — да. Но запястья такого шанса не давали, разом подтверждая версию парней. Раньше эта мысль вызвала бы страх и ярость, желание действовать, пытаться, уличив момент сбежать — да хоть под колеса какой-то из проезжающих рядышком машин. Раз уж ряды у моста сомкнули, отрезая Лось и Горш. Но сейчас — ещё больше лишает сил и желания хоть как-то шевелиться. Какая, впрочем, разница, узнают или нет. Один хрен — всё кончено. Смысла нет, жизни нет, Мишка не сегодня-завтра умрёт, как бы он ни присматривал. И останется только лечь и верным псом сдохнуть на могиле, воя от боли. Может, наоборот, без него подольше протянет? Мысль о том, что нужен дочкам — не задерживается. Что он им дать может, кроме денег и проблем? Отец из него никудышный, а теперь, как выяснилось, и вовсе — опасный для родных, лучше уж совсем без него. Алёна и Агата справятся. Они — сильные. Мысли совсем улетучиваются. Андрей понимает, что опять время куда-то подевалось: потому что они — ну, он с врачами скорой помощи — уже едут куда-то. Нет рядом Горшочка, запихнул его, как пенёк какой в машинку. Ручкой, наверное, даже помахал — скатертью дорожка… Теперь никто на совесть давить не будет — колись, не хочу! Смотреть за тем, чтоб Князев не убился, тоже не надо — можно в отрыв уйти. Ответственности никакой. Тем временем фельдшеры или кто там они закатывают рукава у его запястий, что-то спрашивают. А он и не слышит почти, да и то, что успевает уловить — звучит бессмысленно. Реально, ну что даст его попытка оправдаться?! Не с такими доказательствами на руках… Во всяком случае. Запястья перебинтовывают, заставляют обратно на каталку лечь. А когда он сесть успел? Неожиданно Князева разбирает хохот, который он не в силах подавить: смотрите-ка, тело само действует, словно мозги стали отдельным живым организмом и сами приказывают телу. «Сесть, срочно», — командует главный центр управления по нейронной связи. «Так точно», — отвечают мышцы. А сам Андрейка — так… Сторонний наблюдатель и тот — с провалами в памяти. Пассажир в маршрутке, где все стекла плотно затонированы и хоть что-то видно, лишь когда затылок водилы убирается с узкого просвета в шторке. Смешинка, очевидно попавшая в рот, вылетает так же быстро, как и залетела. Он не успевает даже заметить, как переглянулись и зашуршали препаратами медики. И снова Князев будто проваливается — следующая вспышка осознания настигает на улице, от морозного воздуха и нестройной какофонии петард, когда его практически под руки ведут к каким-то дверям. Зданьице — краснокирпичное — какое-то старинное, похоже, вон, кладка какая, да и древностью пышет. Зарисовать бы… Хотя… Нафига? Кому его порисульки нужны? Никогда их никто всерьез не воспринимал. Так, а намазюкай-ка нам, Княже обложку… И то, на Театре демона мордой продергал кое-кто — это ему не то, и то не то! А Тодда обложку малевать Мишка и не рискнул попросить. Зачем? У него же там столько профессионалов! Так, куда там должны были его привезти? Ах, да, в травмпункт, точно. Руки шить… Ещё бы душу также можно было б… Но нет, не бывает таких Портных. Есть мозгоправы — сперва сломают все границы, затем что-то новое вылепят… Эх… Вряд ли в больнице выйдет уморить себя голодом — этот вариант побега от реальности отпадает. Но, может, хоть бдить не так будут… И это оставит простор для кое-какого люфта. Главное — не говорить. Ничего. Все слова могут быть использованы против. Совсем уж в чокнутые запишут… А так, суицидник. Ну да, бывает, блин. Не всех и в дурку кладут — кого-то просто на учет берут… Невольно он начал думать позитивно. Оптимизация же — зачем на него койку тратить? Продолжает машинально идти, не сопротивляется. Правда, когда заводят внутрь, хлопок входной двери оглушающе-тяжело бьёт по ушам, заодно заставляя проясниться и зрение. Предметы больше не расплываются — это хорошо. Легче выстаивать будет в борьбе за своё право сохранить минимальное достоинство. Каких-либо сил всё равно нет, даже на то, чтобы сесть на кушетку, к которой подвели. Тело попросту не слушается команд. Будто нашло себе приказчика получше, чем его больная душа. Пока один из его сопровождающих зачитывает лист сопровождения — Андрей не вслушивается, не интересно совсем, ну чего он о себе не знает? Второй неожиданно сильно нажимает на плечи, заставляя всё же сесть. Это вызывает неприятные какие-то чувства: мало того, что тело само собой действует, так ещё и другие люди повелись физически контактировать и воздействовать. Управлять им. Как марионеткой или куклой чревовещателя какого. Так, детки, сегодня к нам в гости пришёл поросёнок Хрюша! Тьфу, пропасть! Ладно, надо просто подождать, перетерпеть, может быть, сейчас разберутся с этим недоразумением и отпустят. И он потащится назад, к Михе. Или новый мост искать. Он пока не решил. Одно ясно — надо б всех оградить от его кармы плохой. А этим целям соответствует и новый мост, и принудительная госпитализация. Правда, в последнем случае о достоинстве говорить не приходится. Даже о минимальном… Поэтому первый вариант — лучше. Или хуже? Князь чувствовал, что сходит с ума уже по-настоящему. Его раздирало. Просто потому, что он не был уверен, что, освободившись, не побежит, поджав хвост, к Горшочку… Уговаривать, орать и щелкать наручниками — биться до последнего мотка своих нервов. Впрочем, что так, что этак — всё одно, ничего уже не исправить. И Мишка сгинет, и он сам умрёт. Вопрос только, как скоро эти события произойдут. И кто будет первым трупом в группе?! От нечего делать прислушался к медсестричке ли, санитарке, на звонок ответившей, не прекращавшей заполнять у стойки какие-то документы. Дофига бумажек! А потом его пробрало, так как голос усталый дошёл до мозга: — Первая психиатрическая слушает… В смысле первая психиатрическая?! А где травмпункт? Где шанс объюлить, оправдаться или, вообще, подкупить? Телефон-то с ним… Подмигнул бы травматологу, подарочек на Новый год предложив… А тут нате — что-то подсказывало Князю, что взятку в биткоинах тут лучше не предлагать, точно упекут и надолго. Дурка — вот она. Уже распахнула перед ним свои челюсти и незаметно проглотила, правда, не прожевала, но… Шанс вспороть той брюхо и выйти невредимым был настолько призрачным, что хотелось выть. Случилось то, чего он больше всего боялся. Не смерти ведь, а вот этого… Долго-долго и несчастливо, в забвении и позоре. И даже перечисленные им раннее плюсы, что никто не пострадает и он не будет виноват в смерти Горшка… Всё это не перекрывало охвативший его ужас. Казалось б, смирился, что жизнь кончена, но… Почему-то осознание этого факта, что Андрея привезли в психушку, причем прямой дорогой (то есть не имели и тени сомнений, бл*!), серьёзно выбивало и так некрепко держащуюся под ногами почву. Они его в дурку сдали? Вот так просто? Может, подслушанный разговор намерениями ненадолго опередил действия? И скорую реально заранее вызвали, чтобы упаковать его в дурную психбольницу? И без прыжков с мостов и рук изрезанных? Прекрасно, то есть, и сбор анамнеза был не нужен? Слов, чтоб оговорить, достаточно? Интересно, а чё напели?! Андрей от возмущения аж попытался встать, ключевое слово — попытался. Застывший рядом санитар, вестимо, ощутимо сильнее, чем раньше (синяя форменка незаметно для вновь провалившегося Князева уехал, сбагрив пациента), усаживает на место. Нет, бл*ть, он не кукла! В ушах появляется какой-то шум, вот как в ракушке, если приложить к уху. Точно океан забушевал, но отдаленный — приглушенный. Сердце дико колотится. Все отработанные, грубоватые касания, пусть и сквозь одежду, жгут, словно калёное железо. А может, так и есть — он же явно уже клейменый, не огнём, диагнозом каким. И отсюда теперь не выпустят. Так и помрёт тут — клиентом дурной психбольницы. В лучшем случае, если удастся обмануть и не выдать своего попаданчества — на недели, в худшем — на постоянку тут пропишется. А как же… Как же Мишка? Резкая дрожь пронзила тело, от недавних мыслей, что тому лучше без него будет и вообще, не Андро ответственность, не осталось и ошмётка. Миха же теперь по-любому быстрее умрёт, может уже сегодня или завтра, реально, а не гипотетически, как представлял. Возьмёт и передознётся — в знак протеста, чтоб Князев не смел опережать его в вечности! И пофиг, что недавно думал, что один хрен умрёт. Теперь это стало слишком реальным, окончательной точкой, что ли. Маршрута, который не закончился на мосту, а продолжал лететь в пропасть и без него. Может, и убыстрившись даже. Нет, такого нельзя допустить — уже не просто дрожь прошивала, Андрей чувствовал, как его начинает колотить крупно-крупно, точно на сильном морозе. Собравшись с силами, умудрился как-то в прыжке увернуться от попытавшегося ухватить его медбрата, вскочил, отскочив от треклятой кушетки. Уже даже не страх, а какой-то совершенно необъяснимый, животный ужас заставлял отшатываться всё дальше и дальше, пока не уткнулся в стену. Некстати, вспомнилось, что дверь тут тяжеленная и, кажется, с магнитным ключом… Не выйдет — всех впускать, никого не выпускать — режим. Белые халаты, запах хлорки, незнакомые лица окружили неистовым хороводом — их слишком много, чтоб вычленить и сфокусироваться хоть на одном субъекте — а они всё говорили и говорили, пытаясь дотронуться… Но он всё продолжал упрямо отбиваться от настырно тянувшихся рук. — Вы не понимаете! — шептал истерично, чувствуя, что окончательно разорвал связки к хренам собачьим, — Он же умрёт! Мне нельзя здесь быть, мне туда надо. В июле, бл*ть. Умрёт в июле или раньше. Из-за меня, понимаете? Это я не тот выбор сделал — и всё запорол! Он, может, уже сейчас умирает! Золотой укольчик воткнул и доволен! Отпустите! Собственные дельные мысли, что надо молчать — тогда, может, и отпустят побыстрее, померкли. Всё существо Андрея охватила лютая паника. Что вот щас его схватят, запакуют и не выпустят из этого кирпичного гроба, а Миха там один умрёт. А они даже не помирились. Совсем. Бл*дь, вот зачем прыгать пошёл? Надо было хотя бы помириться — не так было б всё паршиво и тревожно на душе… Раздрай обрушился бешеным натиском. Глупость совершил. Огромную. Дождался б возвращения домой, там бы тихонько всё и сделал… И Новый год бы никому не испортил! Дурак, как есть дурак! Кругом виноватый… Оттого сейчас на собственную жизнь и здоровье плевать было, как, блин, и на крохи достоинства… Единственное, что хоть как-то трогало — это Миша, бл*дь! Оттого необходимо было докричаться, доказать всем этим людям, как они неправы. Не его ведь спасть надо, Мишку. Не он тут умирает! Он всего лишь созависимо болен… Ну и дурак, а это не лечится. Старался как мог заплетающимся языком это передать, срывая последний голос. Но они ж и слышать ничего не хотели. Как и сам Князев — правда, не по своей воле: гул в ушах становился всё сильнее. Реальность расплывалась уродливыми пятнами, гирлянда на стойке бесила стократно. Елочка, гори, с*ка, бл*! И как повесили-то в приемнике дурки? Не боятся, что повесится на той кто? Хотя тут и степлер… Им можно в лоб или нос засветить… — А может, вас просто нет? — ну, вот, опять какой-то дурацкий смешок вырывается. Только колпака ему не хватает, о да… Андрей отчаянно пытался не смеяться, но не выходило. Может, такая реакция на стресс, на тот пздц, что он пережил за год? На то, что он, вообще-то, давно прах у себя, а всё это просто глюк?! Его буквально разрывало от ужаса и почему-то, одновременно, веселья. Можно не бояться дурку, если той нет… Он прах! А уж они и тем более прах праха! — Да, точно, вы ненастоящие! — кричал он исступлённо весело, откуда-то взяв остатки голоса. — Сейчас я закрою глаза и вас не будет, вы просто моя галлюцинация! Или я сам — галлюцинация! Декарт, выкуси! Он и в самом деле надеялся, что это просто очередной глюк или неприлично затянувшийся выверт умирающего разума, но нет, кажется, его хватало всё большее количество рук и, несмотря на всё сопротивление, вполне успешно потащили к дверям — но не к тем, что вели к Мишке, и к свободе — к другим. И затащили-таки, демоны! Замуровали! Князев не прекращал попыток освободиться и внутри какого-то нового круга персонального ада, хотя сил становилось всё меньше и меньше, а ужас, наоборот, рос в геометрической прогрессии. Когда его завалили насильно на кушетку, да и прижали к ней же, не давая даже дернуться… Куда там Реннику — тот почти нежно рёбрами хрустел, бл*дь. Когда почувствовал укол в мышцу — задницу аж свело — уже начал понимать, что и тут тоже… проиграл. Впрочем, через какое-то время ему стало вообще ни до чего. Голова стала тяжелой-тяжелой, тело тоже, даже пальца поднять не мог, какое уж тут сопротивление. Мысли отставали от тела, но и они исчезли совсем, точнее, они будто бы были, где-то рядом, но он ни одну не мог подцепить, не за что было хвататься. Слишком скользкие, слишком хаотично притуплённые… С трудом осознал, что его уже давно отпустили, оставив лежать. Андрей чувствовал только как страшная тяжесть, будто три санитара размером с Вахтанга разом навалились, а ещё жуткая усталость накатывает, а потом глаза сами собой закрылись, отправив в сон без сновидений.

***

Пробуждение было тяжелым. Глаза никак не хотели открываться — хоть руками помогай, да веки, блин, приподнимай сам себе, в отсутствие каких демонических прислужников. Только вот и руки ощущались какими-то странно пустыми и легкими. В противовес этому голова ощущалась булыжником, тяжелым и неподъемным. Во рту странная вязкость, словно дикое похмелье словил. При этом боли не было. Ну такой, как после хорошего загула — так, неприятные ощущения, но и те были зашлифованы чем-то. То ли горстью таблеток, то ли тело не проснулось, но боли в самом деле не было. Заползла на самый краешек сознания, никак не оказывая на него привычного, отрезвляющего влияния. Так и валялся, плавал в отупении, подёрнутом дымкой какой-то. Пока не понял, что долго так в неизвестном, судя по ощущениям пятой точки, месте лежать не стоит просто так. Звуков почти никаких не доносилось, не считая тихого писка лампочки, а это информации дать не могло. По счастью, глаза нашему Вию кое-как удалось продрать, и даже без помощи рук — чудеса техники и никакого мошенства. Андрей равнодушно огляделся, стараясь меньше тревожить всё-таки саднящую голову. Боль накатила, стоило только открыть глаза — сначала свет резанул до слёз, потом и от движений этих паршивенько стало. Комнатушечка, маленькая, без окон и дверей! Точнее, дверь была, но вот ручки в ней не было — очевидно открывалась только снаружи… Сказал бы, что чулан, да похоже на мини-версию палаты больничной. Дверь бы и вовсе имела шансы слиться со стенами, но в ней зияло небольшое окошечко, закрытое не стеклом, а решёткой. Мелькнула и тут же пропала мысль, а чё он снова, что ли, в аквариум угодил? Какая-то странная камера… Хотя пёс этих москвичей с их обезьянниками знает! Место никак не опознавалось, впрочем, всё это было совсем не интересно. Князю, вообще-то, было удивительно пофиг. Будто кто-то внутри рубильником чиркнул и все чувства убил… Ну, не все. Ошмётья кое-какие плавали в напоминавшем супец сумасшедшей хозяйки месиве, что звался его разумом. Мелькали какие-то обрывки мыслей — клуб-концерт-туалет-кровь-дурь-мост-Миха-Лось-кровь-скорая-дверь тяжеленная, как плита-красные кирпичные стены-чужие руки, хватающие. На чём-то одном сосредоточиться было сложно, ну и по х*р. Потому что Андрей никак не мог зацепиться, зачем ему это. Сам он очевидно на кровати узкой лежал. Впрочем, благодаря РЖД, не жаловался, привык втискивать телеса на любую ширь… Тем более телес, то, почитай, не осталось. Вот — наплывами идёт! Какая-то гигантская мысля… Идёт и куда-то ныряет, растворяясь… Лежал в какой-то камере одинокой, всеми покинутый, а при этом не ловил паничку… Хм, ладно. Не слишком мягко, не слишком жестко. Никак. Попробовал на удачу пошевелить руками-ногами — ну, пусть и легкость какая-то, но, определенно, конечности он чувствует и управлять ими может. Наручников не наблюдается, как и иных фиксирующих средств. Воображение отчего-то живо подкинуло рубашку смирительную… Тут даже сквозь толстую кору пох*изма что-то укололо. Не хотелось б так… Лучше наручники, блин! Очевидно, его шевеления не остались незамеченными — камеры, что ли, стоят? Или ходит-бродит специальный человек да заглядывает внутрь с периодичностью хрен знает какой… Плевать — на это, в особенности. Потому что уже через несколько мгновений в двери глухо щелкнул замок, и она открылась, лязгнул и предохранитель, чтоб дверь не защелкнулась, пока пришельцы внутри, заперев всех тут весёлой компанией. Вошедших было двое: крепкий, но при этом не амбалистый парень лет 25-30 и массивная женщина постарше. Много постарше. На обоих — светло-голубая медицинская униформа. Ага, ну, точно больничка. Князь испытал разочарование. Менты были б сейчас куда милее… Там хоть сроки заточения предельно ясны, а тут… Только ты им попадись, добрым докторам. И тебя вылечат, и меня — всех вылечат. — Очухался? — неласково бросила тётка, назвать её женщиной было… Ну, не провернулся язык. Особенно после такого приветствия, тёплого и радушного. Наверное, почти везде в гос и не только в госучреждениях имелись такие владычицы морские, у которых по струнке ходили и посетители, и практиканты, и даже начальство… Давили своим: «Я видела все твои косяки молодости и то, как на корпорате под юбку к Петровне заглядывал, тоже!» Парень же, хитро прищурился и картинно произнёс (неужто в актёрский не взяли и пришлось в больничке бледнеть?!): — Добро пожаловать в карантинное отделение нашего космического корабля Первая психиатрическая. Приготовьте посадочные талоны к проверке! — ну, точно… местный шут. Гороховый… Андрей болезненно скривился. А если не приготовить? Может, выкинут?! Но нарываться и спрашивать не стал — мамзель и так больно разъярилась. — Леонид! — рявкнула женщина, вероятно, она была главной. — В КВН своём шути, здесь ты на работе! — Понял-понял, молчу, — поднял руки тот, как бы сдаваясь. — А КВН, Тамара Семеновна, я бросил, как сюда устроился подрабатывать! Но потребности, как видите, остались… — он нарочито печально вздохнул, но, не увидя понимания на лице старшей, поспешил сменить тон, пока не получил: — Вставай, давай, — без всякой шутки бросил… О, а это уже ему, вероятно. И Андрей, до этого лишь равнодушно наблюдавший за происходящим, решил продолжить свои попытки привести тело в вертикальное положение. Злить дамочку не хотелось. Ну, сесть удалось, хотя всё ещё штормило. При попытке же отделиться от кровати повело сильнее, и на помощь пришёл этот паренёк Лёня (Леонид звучало похоже на Леопольд, а эта волна ассоциаций оканчивалась для Андрея в неприятном мультяшном месте, где кот напился озверина и устроил мышам знатную взбучку… Но потом устыдился, всех простил и те как прежде стали над ним издеваться — печальная история, выданная ну очень странно себя ведущим мозгом!), уверенно подхватив под локоток. — Давай, болезный, не падай. Тебе, в общем, хорошую дозу вкатили, так что давай медленно, ножками, правой ногой, левой. Маршировать не требуем… А вот идти желательно самому, чтоб кровь циркулировала. Ну, молодец. От медбрата (ну, не врач же? Раз в подчинении у тетки этой. Да и прыщавый больно. Хотя, может, студент? Студент-медбрат — вот это, наверное, вернее. КВН, надо же, в дурке каждый день, как этот самый… Ладно, Княже опять не туда увело) разило прямо-таки оптимизмом. Князев невольно подумал, что будь ему не так пох*й на всё, это, наверное, даже раздражало бы. Смысл в этой похвале, да и во всём позитивном настрое, если ноги заплетаются? И мы медленно ползём… А куда, кстати? — Идем, — недовольно скомандовала начальница (как не надзирательница-то? Хотя, наверное, на полставки так и было). Медленно, но верно маленькая группка двинулась вперёд. Врач или старшая медсестра, тётка властная, в общем, что фору Фрекен Бок бы дала, шла впереди, сурово поджав губы и весьма выразительно поглядывая изредка на практически тащившего на себе Князя медбрата. Идти было реально трудно и долго (или так казалось), поэтому Андрей даже выдохнул было облегченно, когда его куда-то завели и… нет, на стульчик приземлили. Помещение то, потому что запах ошибиться не даст точно, сортиром оказалось. Тамара (как санитар-то, тётя, хотя… Может им и начинала — и над ней смеялись, вот и сделала карьеру всем назло!) с ними не пошла, по счастью. Пройдя мимо длинного ряда умывальников и не встретив там Мойдодыра — ну, мало ли… Чет его прямо на советские мультики потянуло, назад в детство, где хорошо было… Так стоп… Завели в сортир — ну, хорошо же это! Пузырь, хоть и не пил ничего, считай, лопнуть готов был. Только вот это хорошо безжалостно ошиблось, стоило чуточку углубиться в недра не тайной комнаты… Да уж таким б местечком василиск побрезговал бы. Не то, что грязно — нормально. Просто пздц. И тут даже прижавший его пох*изм пошатнулся. Дело в том, что сральники все располагались без единой перегородки… Дружно в ряд, опорожняет кишечник наш отряд! Ни встать, ни… Ладно ему всего-то пузырь главное, чтоб не разорвался… Это не так страшно. Уговаривая себя, таким образом, кое-как пережил первое, но не последнее унижение… Впрочем… В таком состоянии нестояния без пацана он бы завалился и расшибся… Несмотря на некоторую притягательность этого варианта, помирать в многоместном сортире, став жертвой казенного гальюна, не хотелось! Не такое уж и унижение, короче. Чуть облегчив состояние, они с Лёней поползли уже бодрее. На этот раз его завели в кабинет. Приземлили на мягкий такой стульчик. Тут, вообще, в кабинете том много че мягкое было… Или сглаженное. Например, стол круглым был, типа, чтоб об угол не ухандокались… Интересно. То есть, вариант схватить шариковую ручку и устроить всем концерт не по заявкам они не рассматривали? Напомнив себе, что такие телодвижения опасно предпринимать — провалится попытка, откачают, но контроль усилят… И будет ещё хуже. Хотя куда уж — непонятно. Но лучше не рисковать, а пока осмотреться. Да, туман в башке чуточку прояснился, и мыслить стало легче. Аккуратно усадил пацан, надо сказать. Не успел, может, ещё образоваться в этом царстве, как его владычица? А, впрочем, тот сейчас отошёл ему за спину. Не оставил один на один с обладателем кабинетика. Несколько минут Князев тупо смотрел на мужика в белом халате. Ну, логично, врач. Затем тот прервал изучающее его молчание, и последовали вопросы, как зовут, сколько лет, какое сегодня число, месяц, год? На последних вопросах Андрея мотнуло в ужас, а вдруг подозревают?! Потом он унял это чувство — нет, это всё стандартная форма, видел же фильмы — угомонись, пришелец… Так-то ответить он мог и даже вполне адекватно на злобу стенам, но… Х*рня какая-то, короче. Чё, сами не знают? Он же не труп неопознанный. Говорить не хотелось, да и вязкость во рту никуда не делась. И вообще, меньше сп*зданешь, может, и не докопают до корня всех бед. Тогда врач, представившийся Бодуновым… А вот имя-отчество вылетело из головы… Догадавшись, во, умный-то какой, что он тут неизвестно сколько часов, суток ли без росинки валандается, налил ему воды и придвинул стакан. Пластиковый. О, это было кстати. Андрей его практически выхлебал, правда, если и стало лучше, то ненамного. И после второго — тоже. Может, вязкость и ушла, а вот всё остальное, гнилостное, что тихонечко поднимало голову из-под проясняющегося мира… Вопреки ожиданиям доктора, с фамилией идеально подходящей наркологу, но не психиатру, на вопросы Андрей так и не стал отвечать — внутри что-то начало подавать еле слышные сигналы опасности: «Молчи! Наговорил уже!». Князь не понимал или не помнил — а может быть, всё вместе, почему — но к внутреннему голосу предпочел прислушаться. К тому же ему не понравилось, какие вопросы сменили «стандарт». Очевидно, то была попытка развести его на эмоции и подать голос, но он сдержался. Ну подумаешь, эта бородка козлиная прожамкала, пялясь в экран компа, особо суицидальные выдержки с его песен. Вон даже до Танца — и то докопался. А потом взял и сп*зданул: «Вы с юности испытывали тягу к членовредительству?» Машинально потерев перевязанные запястья, он зыркнул на Бодунова так, что тот снова сменил тактику, а Леонид за спиной подозрительное зашевелился… А, понятно, блин, решил, что он щас будет рукам вредить… Чтоб не провоцировать Князев демонстративно сложил руки на коленях. — Андрей Сергеевич, — устало вздохнул врач (ага, так всё ж знают же его, вон и тексты прогуглил, гад… ну и какого, блин, всё это представление разыгрывают?), — играть в молчанку не в ваших интересах. Просто в этом случае мы будем возиться дольше, ясно объясняю? — он пригвоздил его взглядом. Князев задумался и, дабы не быть совсем уж болванчиком бестолковым, кивнул, поморщившись — голова моментально закружилась. Но так и продолжил хранить молчание. В конце концов внезапно онеметь — это не преступление. С этим в дурку не кладут. Правда, если он будет придерживаться этой линии, то ему выдадут дощечку и мел (грызи сколько хочешь, ниче не будет) и заставят писать… Увы, косить в этом случае под немого смысла не было. Только подчеркнуто игнорировать, давая понять, что все осознает, но общаться не намерен. Видимо, осознав, что сегодня от него ничего не добьется, Бодунов, в компании с присоединившейся к ним прежней тёткой-медсестрой, перешёл ко второму этапу своей деятельности — замерили давление, температуру, заглянули в горло, посветили в глаза, послушали легкие, в волосах покопались (вшей, что ли, искали?). Попал, в общем, Княже на внеплановую диспансеризацию… Угу, полный техосмотр в дурке — прекрасно звучит, ё-моё. Собственно, к этому Андрей отнесся, более пофигистично, чем к прочему: ну, обследование, чё, раньше, что ли, никогда не проходил? Всё равно уже запястья обнаружили… Иные шрамы особо погоды не сделают — ему и так «талончик» в этот чудный «евпаторий» выдали… Или есть пожестче желтые домишки? Отчего-то погружаться в новый дивный мир дурок так глубоко не хотелось… А хотелось домой, к маме. Но это совершенно точно возможным не было… Андрей обреченно прищурился. Кстати, и это тоже было любопытно — здесь его ещё ни разу не посетила галлюцинация, точно, что ли, чердак протёк, а колеса помогали? Нет, верить в это не хотелось… Его вечная тень, Г-2013, обязательно объявится! Без него как-то одиноко было… Или тот обиделся, что он решил покончить с собой? Сложный вопрос. В любом случае за этими мыслями осмотр тянулся почти спокойно, в себя погрузился и абстрагировался от внешних раздражителей — ну, колют, ну, молоточками по ноге фигачат… Первый раз равнодушие к окружающему миру поколебалось, когда следом за всеми этими процедурами велели раздеваться. Именно так. Велели. Не попросили. И, да — полностью. Серьёзно? У Андрея внезапно появилось что-то посильнее пофигизма — отвращение. Незаметно так подкатилось. Совершенно не хотелось этого делать при Тамаре и Бодунове этом мутном, тем более, что ни ширмочки какой никто не поставил (ага, сортир вспомни, Князь, уже побежали-разбежались — надо было им надпись намалевать: Забудь про стыд, всяк сюда входящий!), да и не собирался, похоже. И, вообще-то, он, конечно, не ханжа, но оголяться в присутствии трёх посторонних людей, одна из которых женщина, совсем не входило в его планы. Многого хотят. Поэтому даже не дёрнулся. Мелькнуло, правда, в голове — отчего не переодели его до сих пор… Неужто отмечали Новый год так весело, что лень санитарам было похлопотать… Или какой-то сакральный смысл был в этом разденься, оголись, покорись, яви нам своё смирение — и вот это больничное нечто… Рубище натяни, чтоб, даже если сбежишь, все знали, что ты псих и стуканули куда следует. — Андрей, поймите, это стандартная процедура, так положено, — до него не сразу, донесся голос этого Бодунова, в этакой ласково-утешительной манере, может, опять мозг выпадать стал? Плохо, значит, их колеса помогают… Беда. — Не ломайся, Бейонсе, — тихо шепнул ему на ухо, воровато косящийся на Тамару, студент. Князев едва не вспыхнул. Охренели, что ли? И не ломается он… Просто лишний раз греметь костями и светить шрамами не хочется. Хотя часть из них обработки требует… Наверное. Он вздохнул. — Не устраивай концерты, — тем временем припечатала медсестра, — всё равно ж придётся, даже если силой. Мускулов в этом здании хватает, а вот ты — кожа и кости. Не хотелось бы повредить случайно. Князь растерянно посмотрел вокруг — Леня за спиной притаился, эти здоровенные оба по бокам — и понял — да, если надо, видимо, и разденут сами. Это выглядело ещё омерзительнее, поэтому, неуверенно, непослушными руками стал снимать одежду. Рядом фыркала сомнительно Тамара… Ну да, стриптиз такой себе вышёл… Леонид в очередной раз пришёл на помощь, помогая выпутаться из вещей. Теперь, кроме отвращения, прибавилось еще и чувство абсолютной уязвимости какой-то. Наверное, прямо по их методичке? Ну, мало ли… Вдруг он скрывает у себя какие-то травмы или бритву вшил в одежду… Предосторожность. К слову о металлическом. Серёжку, кстати, тоже заставили снять и, вместе с остальными вещами, запаковали в пакет. Андрей тоскливо проводил тот взглядом. Что-то теперь подсказывало, что не скоро увидит их вновь. Ещё и подписать что-то сунули. Он, не будь дураком, почитал. А вдруг там согласие на госпитализацию? На хрен ему то? Понятно дело, что те за принудиловкой в суд обратятся, но упрощать задачу не хотелось… Нет, всего-то фитюлька, что сдал на хранение вещи. Ладно. Поставил автограф, отстраненно подумав, что, возможно, это последний в его жизни. М-да, уж. Ну, зато запомнил. А то эдак ставишь те направо и налево, не зная, какой точку поставит… А тут… Знаешь, блин. Только легче от этого знания не стало. А эта действительность, ощущавшаяся уже просто изощрённой пыткой, никак не кончалась. Загнали на весы — языками поцокали на вес. До этого на шрамы — обрабатывать, кстати, не стали, хотя, мазнув по бедру взглядом, Князь отметил, что оно раскраснелось. Ладно — до гангрены всё равно не доведут, сдохнуть не дадут, увы. А теперь вот смотрели на весы и строчили что-то в карте. Будто б глаз у них не было, ага, кости оценить. Ну да, он похудел, и что? — Тамара, — спросил док, — гастроэнтеролога вызвали? — Будет через полчаса, — нейтрально выдала женщина, видимо, с Бодуновым та не сильно дерзкой была, хотя и тоже особо не церемонилась. Может, тоже знала его, если не птенчиком желторотым, то без проплешины на башке. Действительность была реально противной и обволакивающей, как вязкое желе какое-то. Князь попытался отрешиться. Как в детстве — представить, что нет чудовищ под кроватью (лучше б щас подкроватного монстра встретить, чем сюда угодить — монстру он бы тумака дал!), так и тут — нет реальности, где ты стоишь голый в кабинете, под неотрывными взглядами (как без софитов-то?), где у тебя из всех щелей берут мазки, анализы, где хочется блевать, но чувствуешь, что от этого во много раз больше проблем обретёшь. «И хуже бывает!» — только эта мысль и помогает. Могут обколоть чем похлеще и будешь лежать, слюни ронять, а они сами всё, чё надо, у тебя возьмут. Оттого и приходится, сцепив зубы, молчать, повторяя про себя: «Меня здесь нет, меня здесь нет». Это немного помогает, совсем отвлечься не получается — сложно это сделать, когда тебе сначала, как ребёнку, ногти обстригают (боялись, видимо, что продолжит расчёсывать свои царапины — обрубают чуть ли не с мясом, чтоб подольше не возиться — ну, спасибо, хоть не рубашка смирительная!), потом под предводительством санитара Леонида (Андрей решил для себя его так обозначить, студент-санитар-КВНщик, тётка Тамара, Властительница отделения — медсестра, скорее всего, старшая, врач — Бодунов с козлячьей бородой — нет, не запутается!) ведут в душевую, предварительно выдав какую-то хламиду, которая едва жопу закрывает и тапочки, когда-то белые, сейчас серые, бл*ть. Андрей не знает, что его больше раздражает и утомляет — невозможность остановиться, передохнуть (чёт он устал от всех этих телодвижений) или же необходимость подчиняться чужим указаниям, невозможность ли остаться наедине — всё время под присмотром, даже в душе, бл*ть, нет ни дверцы, ни хоть какой-то шторки. Это просто огромная комната без окон, вся в кафеле, с узкими водостоками и закрепленной в одном положение без шланга (а вдруг удавятся!) лейкой-распылителем. Таких там было пять — коллективная помывка, бл*дь, чтоб время надсмотрщиков не тратить. Да и санитар стоит в каком-то метре, насвистывая что-то веселое, но готовый, если что, оттаскивать его от попытки разбить башку о плитку… После душа ему наскоро обрабатывают, спасибо, не зелёнкой — вообще красавчик был бы — порезы, затем выдают комплект унылого серого цвета, состоящий из футболки и штанов. Чудесно просто. Заметив его горящий негодованием взгляд, Лёня, видимо, желая как-то обнадёжить, говорит: — Да ты не парься, временная пижамка. Вот, передадут тебе твои вещи — и переоденем. Тут у нас ничего, нормально с этим. Не твой, конечно, рокерский прикид — заклёпки не положены, но от футболки с черепком никто в конвульсиях биться не будет. Даже, — и он понизил голос, — Тамара Семёновна. Это, кстати, нисколько не утешает, а заставляет пульс, напротив, зачастить — вот он пока тут, хрен знает чем мается, а что там с «его»? Что сказали Агате? Подумать страшно… А Мишка? Он же не успел, наверное, ещё, в вечность-то уйти? Ему б сказали же, да? Об этом? Не успел подумать, как тут же осознал — даже если с Михой что случится, он об этом вряд ли узнает. Ну, разве что, придёт из своих кто-то навестить. И то могут не сказать же… Хотя Андрей и сам прочтёт по глазам, случись что. Главное, чтоб пришёл кто-то. Ведь не запрещено же это здесь, правда? Надо просто спокойно дождаться, пока кто-нибудь придёт (и лучше всего заберут отсюда, бл*ть, пусть хоть под опеку какую, пусть хоть недееспособного, по-любому, главное — заберут! Так как начало уже не впечатляло, и весь ужас ситуации начинал понемногу доходить — может, он тут и не причинит никому несчастья, но эгоистичная составляющая всё ж-таки сильнее оказалась), просветит, что там творится в мире. Агата ведь его тут не бросит? Она может… Всё ещё жена ведь — право имеет… Другой вопрос, а сдался ли он ей?! Сам же прогнал, блин. И вот вопрос теперь… Заберёт или нет? А пока оставалось только принимать и подчиняться, повторяя новую назойливую мысль — «это всё не со мной, это не реально». Одномоментно пытаясь не думать и не представлять, что может быть там, за стенами дурной психбольницы. Вдруг уже и не к кому спешить? Вдруг жена спешно разводится «в связи с невменяемостью», а группа аккуратно правит сайт с составом… Дальше взгрустнувшего Князева опять сопровождают во всё тот же кабинетик, где уже присутствует, кроме знакомых лиц, ещё одно новое — ещё одна женщина, Андрей не запоминает ни имени, ни фамилии, даже возраста, только понимает, что это тот обещанный специалист. Его снова осматривают, расспрашивают — с прежним же нулевым результатом. Игра в молчанку продолжается, хоть Андрей и понимает, что это глупо и опасно: мало ли, какие есть средства здесь для таких упрямцев. Но говорить, кажется, ещё опаснее. да и чё они ему сделают? Будут электрошоком бить, пока голос не подаст?! Хм… Нет, всё-таки надо было меньше всяких там Кукушкиных гнёзд смотреть и читать, особенно, памятуя судьбу автора. Поперекидывавшись разными терминами (жонглировали, что ли?!), врачи дружно отправляют его в сопровождении Тамары и Леонида на рентген, УЗИ и ещё что-то там. Да уж большая больничка — и непрофильное оборудование держат. Князев не сопротивляется — вот, может, убедятся, что не болен, так и отпустят? «Самообман — вещь ненадежная», — противно шепчет внутренний голос. И вправду, это ж не с гастритом загреметь, а с попыткой с моста сброситься, а перед этим долгим членовредительством — за время всех манипуляций туман в голове несколько проясняется… и Андрей мало-помалу вспоминает, хоть и смутно, как со стороны смотрит, события предыдущего… Вечера? Дня? Ночи? Ориентироваться во времени по-прежнему трудно, особенно зная, что его загрузили снотворным, поэтому он условно называет всё это «предшествующими событиями». Да и устал он, если честно, очень сильно, будто несколько городов объездил и каждый вечер эдак недельку по концерту давал. Это какая-то непроходящая усталость, совершенно точно. Очнулся уставшим, и с каждой минутой всё больше устает. Изматывает вся эта их больница, сильно-сильно. Хотя и шагают недалеко и не торопят его. Результаты обследования его тоже мало волнуют. Однако отмечает по пути, что все двери — и между отделениями, и в кабинеты — толстые металлические, интересно, как пожарку проходят… Каждый раз открываются-закрываются на ключ. Случись что — постояльцам точно пздц, пока ключи найдут. Поэтому совсем не удивляет, когда на входе в, видимо, «его» отделение в конце пути встречает точно такая же. Подталкиваемый сзади бдительным санитаром, он вынужденно делает несколько шагов в неприветливо распахнутую дверь (как ни пасть-то?). Где его сразу, с порога, обдает смесью таких ароматов, что впору вешаться да хоть на штанах казённых растянутых — запах лекарств, говна и рыбы какой-то, что ли. Такой знакомый ядрёный рыбный аромат — так пахло в школьной столовке, тогда — да, ел! Но это когда было, за это время желудок и нюх успели привыкнуть к хорошему. Правда, в последнее время и на «хорошее» смотреть было тошно. Андрей нервно косится на своих сопровождающих — тошнить стало ещё сильнее, а эти даже не морщатся, привыкли, видать. Может, и сами столоваются за милую душу… Особенно студент — те вообще непритязательные. Здесь суровая медсестра их, наконец-то, оставляет, отчего Андрей мысленно вздыхает в очередной раз с облегчением — женщина эта, являющаяся, несомненно, символом и стержнем этого места, его сильно нервирует, само её нахождение рядом. По крайней мере с Леонидом как-то не так тревожно. Нормальный парень — мало ли, че в дурку работать пошёл — денег на учёбу, например, не хватало… Пока не успел «деформироваться». Радость жизни с него не выветрилась, цинизм не залетел. Эх. — Краткая экскурсия по отделению! — бодренько возвещает меж тем санитар, раскручивая его на приподнятую бровь. — Вот здесь, — машет рукой в сторону двух палат по центру и, понизив тон, заговорщицки заявляет, — острые палаты. Там буйные. Для верности подтягивает ватноногого Андрея к одной из них и буквально заставляет заглянуть в окошечко, шепча напористо: — Не советую попадать, честно. Тебя-то пока определили в небуйные, так что давай так, ведёшь себя тихо и спокойно. Режим не нарушаешь, предписания выполняешь. Быстрее возвращаешься к своим гитарам и барабанам. Понимаешь? Князев молча смотрит в палату, где лежат привязанные за руки (а некоторые и за ноги) обнажённые люди. Хорошо, если простынкой укрыты. «На вязках» — вспоминает как-то скупое упоминание Мишки о психушке. Вообще, он не особо любил рассказывать, что там с ним творилось, но иногда прорывалось что-нибудь, случайно. Никто не расспрашивал, видели, что тема болезненная. Да и понимали, что совсем не курорт там — настолько каждый раз Миха возвращался… другой. И дело не в физическом состоянии — хотя худел он каждый раз знатно. Он же весь какой-то никакой был, словно пришибленный. А ведь то не совсем психушка была, а нарколожка… Тут-то иначе может быть, а вот в какую сторону — Ктулху знает. Эх, неожиданно подумалось… Знать бы, что так получится — надо б, наверно, было хоть какой-то опыт перенять. Ну, хоть на словах. Андрей фыркает, чем вызывает подозрительный взгляд распинавшегося и в красках описывавшего «прелести» карцера Лёньки. Принял на свой счёт, выходит. — Ты давай, хоть кивни, — вздыхает, — чтоб я понял, что ты слышишь и не доставишь проблем. Вас же, творческих, сложно лечить-то! Не поймешь, где для вас норма, зато и к вашей ненормальной… ну… творческой одним словом жизни проще вернуться. У вас там на котелок протекающих немало. Относятся к этому проще. Типа — ну, чудак, ну, достанут, но на концерт ещё больше народу придёт. Ты ж не учитель… Не парься, — прибавил, видя, как скептически на него смотрит Князь. Всё-то у него просто, блин… Хотя и прав. Желающих прийти на концерт, посмотреть на «психа», будет только больше. Успевай бабло считать. И журналистам можно чего сп*здануть — я ведь псих, вон справка… Эх, пацан… Мал ты ещё. Ну, а чего бы не кивнуть? Понимает ведь, и никакого желания попадать в данные палаты не возникает. Совершенно. На этом экскурсия не заканчивается. Как выяснилось, притопал он в отделение как раз к ужину, точнее, практически пропустил его — время почти полдевятого вечера — успевает заметить на часах над сестринским постом. Есть тем более то блюдо дня, далекое от праздничного, новогоднего, не хотелось совершенно. И Князев было понадеялся, что участь эта его минует. Но Леонид доходчиво объясняет раздатчице в столовой, которая как раз уже хотела закрывать дверь, что вот этот пациент на особом питании и вообще, голодный уже вторые сутки (всё-таки надолго его вырубили! Странно, желудок вообще никак не реагировал, кроме как, тошнотой, правда, тошнить нечем было…), посему его всё же заводят внутрь и ставят тарелку с чем-то невразумительным: какое-то водянистое пюре с рыбной подливкой. Прекрасно! Есть, в общем-то, и так не хотелось, помним, да, а вот это блюдо уж и подавно. В конце концов можно хоть в этом оставить его в покое. Андрей объективно не может это съесть, его от обычной-то пищи выворачивает, а это чудо кулинарии, по ощущениям, уже кто-то до него успел съесть. — Ты пойми, — говорит внимательно наблюдающий за ним Лёня, — На вид хуже, чем на вкус, тут всегда так. Вполне сносно тут кормят, не Мишлен, конечно, но и не гадость какая. Правду говорю. Да и не съешь сам, придётся воздействовать. У нас тоже свои обязанности. Не все из них приятные. Эта уж точно ни тебе, ни мне не понравится. Не поверю, блин, что панки такие капризные бывают! У меня одногруппница Ленка по вам тащится, давай, не позорь панк-рок, ешь! Андрей отводит взгляд от тарелки — ну, не может он себя пересилить, это ж реально помои какие-то. Что до панк-рока… Ну, так он и не панк. В этом мире, правда, не открещивался, но знающим и так очевидно. Так что придётся Ленке этой самой разочароваться — вообще пофигу. — Ок, понятно, — вздыхает санитар, а потом кричит в коридор: — Сень, поди сюда! На зов через несколько минут является ёще один санитар. Крепкий, плечистый, куда как крупнее студентика. Может, самый, что ни на есть профессиональный, в отличие от этого будущего Бодунова номер два. Андрей оценивающее посмотрел, м-да, на Лёньке бородка тоже будет смотреться жутко! — Ну? — спрашивает подтянувшийся, видимо, Арсений. — Смотри, и остальных предупреди, — махнув на него, начал студентик. — Вот этот товарищ на грани анорексии ходит, так док говорит. Короче, если есть не хочет, значит по отработанной схеме, ясненько? Князев устало думает, что вот даже этот, не успевший до конца обработаться дуркой Леонид о нём, как о животном каком говорит, или о вещи. В общем, кто угодно, но не человек. И всё-таки не верит, что реально силком запихнут в него эту бурду. Это не гуманно, и в байки, что та вкусная, просто на вид и запах — сопли — не поверит. Вкусная, если не есть окромя неё ничего пару недель… Эх, напрасно, не верил, как выясняется. С двумя крепкими ребятами не справиться. Он, конечно, пытается, но даже будь в прежней форме, не уверен, что получилось бы отстоять своё право на голодовку. А сейчас — так вообще. Так что отвратительную мерзость в него запихнули. Насильно, оставляя ощущение тошноты усилившимся раз в 10. Правда, избавляться от «мерзости» Андрей тоже не спешит. Как знать, не повторят ли экзекуцию… Ну, нахрен — второй раз это точно глотать не желает! Прежняя мантра о нереальности происходящего возвращается. Может, именно благодаря ей, а может, потому, что понимает: всё равно сделают всё, что им надо, безропотно проглатывает таблетки. Так же безропотно открывает рот, поднимает язык, показывая, что проглотил. Слегка усталый, кажется, Леонид поясняет, что ему придется их пить трижды в день. А ещё укольчик на ночь, снотворное, бл*, получите-распишитесь. Хотя Князев и без него почти вырубается — так устал от этого долгого-долгого хождения по мукам. После этого его, наконец, отводят в палату. Никогда бы не подумал, что будет радоваться койке в дурке, но так и есть — там, хотя бы, его некоторое время не будут трогать. И действительно — не трогают, лишь вкатили укол и, наконец-то, ушли. Наверное, снотворное — это благо, иначе он бы вообще не уснул. Переоценил собственную истощённость. Потому что палата не старая камера-коморка, а общая. На тринадцать человек, кто-то мычит, бормочет, кто-то храпит, кто-то свистит, как чайник, кто-то смеётся… а с улицы через забранные решетками окна доносится шум оживлённой дороги (шоссе, что ли?!), душно (батареи на максимум, такое ощущение, ввинченные), отвратно пахнет, свет до конца не приглушают, оставляют некий ночной, как в поезде, в плацкарте, только там понятно, а тут хрен знает зачем. Пздц, одним словом. Андрей какое-то время смотрел на трещину на потолке, пытаясь хоть как-то отрешиться от чудовищной реальности, что его едва не размазала, как это отвратительное пюре и рыбий фарш по тарелке. Получилось, вроде, или всё же укол вырубил, но, так или иначе, отключился. Подъём был резкий и быстрый — в семь утра включили верхний свет и с противным криком: «Мальчики, подъём» начали всех тормошить. Угу, и пофиг, что некоторым мальчикам под семьдесят — был там дедок какой-то Гэндальфа напоминавший… Может, он и есть. Андрей хмыкнул. Психушка ж. Щас вот познакомится с Наполеонами, с Элвисами… Красота. Ладно, Летов же вышел отсюда? И он выйдет… Правда, на его текстах это сказалось, как и на музыке, но эту часть Андрей предпочитал упустить. Вышел — и это главное. Ладно, будем паиньками, глядишь и срастётся… Подъём — значит, подъём, палата общая… Ну так в казарме и хлеще было, ничего… Встал и огляделся. С тех, кто не вставал, не грубо, но решительно и безжалостно сбрасывали одеяла, заставляя проснуться. После чего, как в пионерском лагере повели, блин, в туалет. Чуда не случилось, тот как и в первом «наблюдательном» блоке был без окон и перегородок. Просто маленькая комнатушка с двумя умывальниками и тремя унитазами. Князев почувствовал, что, кроме столовой, это будет его второе здесь нелюбимое, если даже не первое, место. Тот факт, что в отличие от душевой, из кранов текла только холодная вода — не прибавил любви. Впрочем, взбодриться помогало. Другое дело — предельно ясно было, что тут ему никто успокоиться водой не даст… Решат, что утопиться захотел и всё… И за всем бдят. За каждым шагом, всё равно, что в шоу Трумана, только явно. Прием пищи, кстати, разделен на две «смены», опять же как в школе — и, конечно же, Андрея загоняют в первую. Более того — с ним рядом во время каждого приема пищи находится санитар, внимательно следящий, чтобы всё съел. Сегодня это не Лёня — на парах, поди ж, человек, на свободе… Ленке своей жаренные факты передаёт, поди! Эх… А, впрочем, всё равно не скрыть место своего пребывания. Только его случай дряннее, чем у Летова. Тот-то с властью бодался, якобы, а он… Загремел по личным причинам — не оберёшься. Впрочем, ещё недавно Князь совсем свою жизнь не планировал, да и не видел, а тут вон те… Цели появились. Свалить отсюда. А вот порции у него маленькие, но кормят его гораздо чаще, чем других пациентов. Даже отдельно открывают столовку. Там их парочка, таких худых, для откормки. Пару раз и женщин видел. Вот, кажется, настоящие дистрофички. В обычное время не видать совершенно, но вот вне очереди откармливаться вместе приводили — видимо, с женского. Пищеблок-то один. На некоторых смотреть страшно даже ему, вот уж точно картинка живая, рисуй зомби — не хочу… На самом деле, не хочется. Печально это всё. Они ж себя так довели из-за красоты, комплексов… А сам Андрей… Из-за нервов. Сопротивляться смысла нет — запихнут ведь. Поэтому кое-как запихивает в себя малосъедобную пищу, пытаясь представить, что он где-то в совершенно другом месте. Например, в средневековом городе на большом празднике. Шуты, мимы, циркачи — главное, как можно более далёкое что-то от этих стен представить. Тогда можно справиться. Ещё и к каждому — санитару, пациенту ли — придумать иную сущность… Например, вот та вытянутая девчоночка с острыми ключицами и носом — вылитая Мальвина, те же синие-синие волосы, правда, неаккуратно отросшие, но кто ж приглядывается… Эх. А раздатчица — полная и весёлая, пусть будет трактирщицей. А санитар — тролль лесной. Это самовнушение помогает и в других аспектах: при глотании таблеток, при посещении психолога — пару раз в неделю, кроме лечащего психиатра, который каждый день обстоятельно с ним беседует (ну, как беседует — у них по-прежнему односторонний разговор, док спрашивает, Андрей — молчит, иногда кивает или качает головой), его отводят и к этому специалисту. Впрочем, там он тоже молчит. Тесты какие-то делает. Ну, там, нарисовать что, выбрать вариант ответа на листочке… Пример, блин, столбиком посчитать — головоломку решить… Право, реально, будто в начальную школу вернулся. Поддавшись порыву, однажды, устав от всего этого, каллиграфическим почерком выводит на тесте: «Свободу поэту!» Специалист, увидев это, приободряется и начинает его вопросами колупать, повторяя, что ежели хочет той, надо начать говорить… Князя всё это раздражает. Он отчаянно боится сп*здануть лишнего, потому решает взять их измором. Ну, а какие у тех основания? Молчать, как бы не преступление, в остальном же адекватен, зачем койку занимать?! На самом деле — можно приспособиться и к такому режиму. Когда каждый день как день Сурка, только вот лица больных порой меняются. Одни уходят — другие приходят. Но костяк — один и тот же: дедок, что ещё в первый день примелькался — бодрый, хитрый, ну точно — Гэндальф. Тот мирный был, правда, у него бред повторяющийся был — он там план выполнить не мог… Видимо, на почве гиперответственности и того… Ну, из тех кто более-менее себя сам обслуживал, да и санитарам за сигареты помогал — это шебутной пацан, что мнил себя мессией, что мир спасает, подметая пол, ага… Один историк был, не кандидат наук — целый профессор. Крыша протекла на почве как раз-таки успешного присвоения звания, примерещилось тому, что он новый Пётр Великий и должен спасти Россию… В общем, разные кадры. И такие, как Андрей, несостоявшиеся суицидники лежали. У кого запястья в лохмотья — с хирургии перевели, у кого следов не было, но вид нездоровый имели, может, с токсикологии подарочки… Недолго, правда, лежали — выписывали всех… Кого через две недели, кого через четыре… А его всё никак. Увы. Но и молчанку прерывать уже делом принципа было, Князев упрямый, они его не сломают. Делать тут особо нечего, общаться с местным народцем он не мог, по причине всё той же молчанки. Хотя народ, как говорится, к нему тянулся, ладно, хоть не узнавал, ё-моё! Сигареты ему особо нужны не были, чувство тошноты только-только оставлять начало… Но от нефиг делать думал приобщиться к общественно-полезному труду, авось скорее отпустят… Так, нет — Лёня, качая головой объяснил, что он физически пока недостаточно здоров. Вот и пух от скуки и тревожных мыслей о том, что там за стеной… Вообще, можно было читать — тут есть небольшая коллекция книг неизвестных и скучных советских авторов (но на безрыбье и их проглотишь, не в прямом смысле, а то были тут такие, кто порывался), есть телевизор — но там тем более нечего смотреть (муть какая-то шла, причем новостных или спортивных каналов там не было — одно киномыло да мультики), да и не особо хочется. Можно спать — ну, если уснёшь без укольчика и без того проспав восемь часов тяжелым медикаментозным сном, конечно. Неудивительно, что Княже так просился в «хозяйственную роту», а хрен… Пару раз в неделю открывают «игровую» комнату, там всё неплохо, на первый взгляд — шахматы, шашки, пинг-понг, гитара. От последней оторопь берет, в груди неприятно сжимается ком, и воздуха становится критически мало, посему Андрей избегает и этого места. Хотя санитары уже не раз и не два предлагали ту ему под присмотром… Ну да — струны ж! Чем только научили сбегать с места, откуда сбежать нельзя. Ну, у него был узаконенный побег до койки и демонстративного на ней валяния. Всё лучше, чем душу лихорадить. И, наконец, можно было просто, в свободное время, заниматься физкультурой. Сперва на него смотрели, как на психа, ну да, в дурке-то — иронично, а потом кое-кто даже начал повторять упражнения… Андрей Князев — законодатель моды в психушке, прекрасно, чё. Нет, но логика-то в этом была, да? Зачем суициднику заботиться о своём теле и «качаться»? Чтоб стать сильным и справиться с санитарами? Сомнительно — тех тупо больше. Но вот план свой он воплощал… Делал простейшие упражнения, не возбранялось же. Ещё не запрещалось маятником ходить по коридору, туда-сюда, Князев подсчитал — из одного конца в другой ровно 70 шагов. Такой подсчёт помогает от мрачных и тоскливых мыслей, а они, несмотря на все антидепрессанты, посещают вполне часто. И, конечно, большая их часть связана с Мишкой. Если бы только знать, что с ним всё в порядке, что тот ещё жив… Было б не так мучительно, наверное… Но узнать не от кого — никто не приходит. И это сковывает душу льдом. Молодец, Княже, преуспел в отпугивании от себя людей, за какой-то год — всех отвадил, перечеркнув иные года — красавчик, чё! Хотя и посещения здесь имеются, дважды в будни, один раз в выходные, и вообще… Не складывалось, что, мол-де, забыли все про него. Вон одежду ему нормальную передали, хотя это наоборот повергло в ещё большее отвращение и отрицание: не хотелось, чтобы его вещи соприкасались как-то с этим местом… И если первое можно было списать на какую-никакую, а человечность, то дальше-то никто не заставлял никого впрягаться. Ну, кроме совести, да… Её соображения могли толкать. Видеть не хотят, ага, но вот посылками откупаются… Вон передачки регулярно передают, так что, кроме чёртового дробного питания, да веселых капельниц с витаминами (кстати, ещё один вид досуга — лежание или хождение с ней!) ему теперь ещё и впихивают все эти яблоки, апельсины, печеньки, которые он попросту скоро возненавидит. Хотя эти фрукты и лучше всего того, чем тут кормят. Его бы воля, только этим и питался, минуя шедевры местных поваров, но нет… Запихивают и то, и другое. Так что передавать регулярно — передают. Но не приходят. Их не пускают? Или сами не хотят? Если второе — а это, наверное, правдоподобнее, то почему? Боятся страшные новости сообщить? Или просто не хотят видеть, рады, что от проблемы избавились? Да уж, под этим соусом вообще передачки поперёк глотки становятся… Откупаются от него… Хоть бы, блин, если не пускают, в печеньку записку вложили какую! Но нет ничегошеньки — даже самой завалящейся весточки… Как бы ни было это больно, Андрей всё же надеется, что верно второе предположение. Пусть лучше уж просто всем пофиг на него, к одиночеству-то он привык, да и заслужил, наверное… а вот справиться с известием о Мишкиной смерти вряд ли получится… И Князев, машинально, каждый раз при возникновении этой мысли косится на двери острых палат. С течением времени так невмоготу становится, что мелькает мысль, что, может, и специально не пускают… Доломать хотят, сопротивление низвергнуть. Чтоб униженно спрашивал ртом, а где его родные?! Наверное, всё-таки можно было наступить себе на горло, да и рискнуть спросить у лечащего, но и тут был нюанс… Увы, теперь у Андрея уже несколько проблем: помимо очевидной депрессии, которую и лечили этой горстью препаратов, малого веса, который корректировали усиленным откармливанием, ещё и после долгого отсутствия нормальной речи, кроме простого страха говорить, чтобы не закопать себя ещё глубже, Князев неожиданно понимает, что попросту не может этого сделать. Хрен знает, что произошло, может, от таблеточек всё или связки окончательно сказали адьёс (проверял как-то, в уголок укромный забившись на пару минут — ни звука не раздалось, только какой-то хрип неясный) — в конце концов не только навык речи куда-то пропал, что ещё можно было бы физически объяснить. Более прочего пугает Князева то, что странные вещи происходят и с его сознанием. Во-первых, он продолжает проваливаться и теряться во времени. Иногда выпадая из реальности на часы. Типа вот проснулся, умылся, хоба — уже ужин…причем снаружи всё по-прежнему, то есть тело что-то делало, ело, пило, выполняло команды — жуть! Во-вторых, обострились сильно все чувства. Точнее, не обострились а изменились. Звуки порой делаются то слишком громкими, нестерпимыми, побуждая зажать уши, то словно сквозь толщу воды доносятся. Словно он — неисправная колонка. Примерно та же херь и с цветами: то слишком яркие, нереалистичные, слепящие глаза, то блеклые, едва различимые. Это пугает — не был психом, так сделали… А вот тень Горшка так больше и не пришла, хотя он и рад бы, наверное, был… От этого звенящего одиночества в окружении кучи людей всюду и всегда, от множества мелких внешних раздражителей просто хотелось выть. А беды с башкой и вовсе изводили… По-хорошему, наверное, стоило бы об этом поговорить, рассказать врачу, может, реально в таблетках дело. Но, во-первых, страшно, что так вообще не отцепятся и в край залечат, а во-вторых, по вышеозвученным причинам, он не способен этого сделать. Можно было бы, наверное, написать — кроме всяких там тестов, ему теперь дают бумагу и краски. И даже дают возможность порисовать, пусть и в присутствии медсестры или санитара. Видимо, это связано с тем, что врач сменился. Это Андрей не сразу, но замечает. Разница-то, она на лицо, как говорится. Был плешивый Бодунов… А теперь до него пытается достучаться относительно молодая девчонка, ни имени которой, ни фамилии не знает и даже не интересуется ими. Какая разница-то? Всё равно говорить не может. Про себя обозначил мадам док, хорошо, не Жоржетт. Хотя она наверняка представлялась, когда знакомилась. Должно быть, опять тогда выпал из реальности. Да, можно было бы написать, но что-то решительно протестует внутри. Может, просто слишком страшно узнать реальность, где Михи больше нет, может, понимает, что тогда уж точно не отстанут, будут требовать письменно отвечать на вопросы, затаскают на допросы-осмотры. В который раз задумался… А что Князев может им сказать? Повторить бредово звучащие фразы про скорую Мишкину смерть, что в приемке нёс на бис? Или сделать вид, что чудесным образом «излечился»? Первое грозит постоянной здесь пропиской, да и всё равно никто не поверит. Если б они только могли поверить, он бы в красках расписал бы всё, что будет, поэму б накатал… Лишь бы не дать свершиться судьбы приговору. Но не его вариант, увы. У него и так-то их не особо много. Можно, конечно, было «подсказать» санитарам результаты грядущих спортивных событий… Но где гарантии, что его не запишут в совсем психи, раньше, чем пророчества начнут сбываться. Да и если начнут? Решат просто, что удачливый сумасшедший — и только. Самое место в психушке. Ещё и специально держать будут, как курицу, несущую золотые яйца… Нет… Не вариант. Второй вариант, скорее всего, тоже не прокатит — ну, не дураки здесь работают, отнюдь. Да, возможно, не самые хорошие люди — ну часть уж точно какая-то… омертвелая душой, но и дело своё знают. На кривой козе не объедешь. Как того замотанного полицейского психиатра не проведёшь. Здесь реально, попробуй докажи, что нормальный. Там-то наоборот было — попробуйте доказать, что псих… Поэтому Андрей просто рисует, чтоб было, чем мысли занять. Чаще всего Шута. Куда ж тот подевался?.. Их добрый защитник… Он больше не ощущался, его руки не обнимали и не дарили утешения. Словно, после того, как Миша убрал того с задника, тот покинул не только Горшка, но и Князя… Будто и он сделал что-то не так, не сумел отстоять, сохранить детище? Наверное… Пробует воскресить, но тот и на бумаге выходит каким-то ненастоящим, что ли. Раньше смотрел на свои рисунки и видел образ живой, а сейчас перед ним лишь мёртвое изображение, где ни жизни, ни дыхания. Один картон, то есть альбом… Может, это потому, что и их с Мишкой шут давно умер? Или сам Миха? Но даже когда там Горшочек умер, шут жил, и тень Мишки в нём, а здесь… Сама дружба умерла, поэтому всё?! Андрей не понимает. Пробует снова и снова, с каждым не получившимся рисунком впадая во всю большую панику. Однажды ему приходит на ум светлая мысль — дело в размере. Не в нём что-то поломалось, а не передает бумага из-за малого формата. Что там жалкое А4, когда за годы привык видеть на большом фоне Шута, даже всё то время (года два) с Анархией и Тоддом не вытеснили из памяти ощущение наблюдающих больших лукавых глаз, поэтому, наконец, дождавшись, когда его почему-то оставляют одного — впрочем, это не интересно, считай, повезло ну или расслабились, голубчики, что он дофига смирный — примеривается красками к стене. На краткий миг ощущает легкость и прямо-таки воодушевление — прежний Шут, добрый их приятель, видится ему. Хорошо вышел, хоть и холст не самый подходящий и краски… А потом присматривается повнимательнее, отходя чуток для оценки: глаза у него такие же, как и у остальных — мёртвые. Мёртвые карие глаза, мёртвые Мишкины глаза. Застывшие на века, никогда больше в них лучики смеха и веселья не зажгутся — свет внутренний померк. Любимый шут мёртв, окончательно и бесповоротно. Ему внезапно до тошноты становится больно. Нужно вот это немедленно убрать, не видеть этих глаз, этого лица. Слишком ранит, слишком жжётся… Слезами — кажется, те безмолвно из него вытекают… Мужики не плачут, да? Плевать. Он лихорадочно трёт ладонью, рукавом рубахи краски, которые, удивительно быстро подсохнув, стираться, вообще-то, не спешат. Пристали намертво, хоть ты тресни. И неживые глаза с укоризной по-прежнему наблюдают за ним, отмечая тщетность попыток. Оттереть, исправить ошибку, спасти. «Ты проиграл!» — отдаётся звоном бубенчиков в гудящей голове… Андрей чувствует, что задыхается под этим взглядом, но продолжает отчаянно тереть, руками, бумагой, всем, чем под руку попадется. Только бы убрать этот посмертный образ, что застыл в своей укоризне! Возможно, он снова куда-то проваливается, по ощущениям, даже глубже, чем Алиса в кротовой норе, потому что даже не сразу замечает контрастно алую кровь, измазавшую некогда желтенькую стену и рисунок шута. Не сразу и понимает, что кровоточат собственные запястья. Бл*дь — матюг всё же успевает оформиться… А затем на шум возни, как оказывается, прибегают санитары и пытаются оттащить его от стены. Но и этого Андрей им тоже позволить не может — тогда вот это уродское изображение, издевательски улыбающееся, останется здесь навеки. Устрашать своей меткой этот приют для больных душ. Впрочем, Князев как всегда забывает, что тут он — слабое звено, хоть и упрямо качался этот месяц или сколько там прошло, но персонал всё равно очень даже обучен справляться с непокорными. Кажется, вырубают его уже несколькими уколами. Пробуждение похоже на самый первый раз, когда очутился в этом чудном месте. Только с небольшими, но весьма важными отличиями — запястья, перевязанные потуже свежими бинтами, так же крепко зафиксированы, примотаны ограничителями к перилам кровати. Хоть и мозги едва-едва варят, но боль на этот раз чувствует: то тупо ноет, то свербит, а ещё дико чешется нос… Бл*дь, совсем некстати вспомнилось, как он Мишку «лечил». Пздц. Может, в самом деле, воздаяние за самоуправство?! Ну, вот, с*ка, и познакомились, «острая» палата. Хуже уже точно некуда. Последнее дно с треском пробито, весь прогресс похерен, ведь зазевались же, оставили, значит, психом полным не считали — глядишь, отпустили бы… Но нет, втемяшилась идея фикс с шутом, может, в самом деле псих он, и правильно в дурке лечат?! Всё внутри аж колом встало от холода. Нет, не должен… Угу, ни один псих не признает, что он псих. Прекрасно. Интересно, сколько его здесь продержат?! Андрей пытается понять, видел ли он, чтобы пациентов из этих палат переводили в другие — и не может вспомнить. Ещё одна замечательная новость… Может так случиться, что и он теперь тут застрянет навсегда. Завязнет, как муха в янтаре, только вместо янтаря склизкий кисель или заливное под рыбу с душком… Гадость — одним словом, и ничего хорошего или красивого. Но, если так подумать, он уже застрял — не живет, не знает ничего. В вакууме сидит, пришельцы нападут — не узнает, пока они стены дурки не снесут… Эта реальность становится всё уродливее и уродливее. Невыносимее. Неожиданно, в голову приходит мысль, та, что в первый раз посетила его при поступлении: а если это и вправду не его реальность? А один из затянувшихся снов? Тех, что было много в последние дни до Нового года, мрачных, увы, по большей части, но до этого и хорошие мелькали — яркие и сочные спелые краски… Если это так, надо постараться проснуться. Князев очень надеется, что у него получится. К тому же, делать здесь больше нечего — лежишь и лежишь, иногда рот открываешь, даже для туалета утку приносят. Жизнь определенно выдала ему самый зашкварный сценарий из возможных. Так, может, это и не его жизнь? Все эти провалы, перепады красок, запахов, цветов и звуков — не свидетельства ли, что он в матрице какого-то затянувшегося кошмара? Не могло же всё столь ужасно быть в реальности, чтоб настолько отвильнуть от виденного и запомненного им?! Но у него не получается — сны его всегда однообразны — сплошной туман и мрак. Ходишь, бродишь по такому, а всюду одно и тоже — выхода нет, а там уже побудка и всё по заданному кругу — лекарства, капельницы, утка. Он уже совсем отчаялся, когда, наконец, происходит что-то странное. Из привычного уже тумана выплывает женщина, которую как будто видел где-то раньше… Смутная ассоциация пробегает с дамочкой в пальто на платформе в метро, той, что крикнула тогда совершенно зря, выведя его из ступора, своё: беги! Несмотря на кольнувшее внутри раздражение, рад очень этому человеческому лицу, привету из прежней жизни… Внезапно отмечает, что та очень красива и грустна. Грусть ей не к лицу — совершенно. Хотелось даже что-то сделать, пошутить, чтоб больше не ревела… А ведь у неё больные и заплаканные глаза. Нет, Андрею не хочется, чтобы она плакала. — Пойдем, — звенит стеклянной нитью её смутно знакомый голос, что звучит откуда-то словно издалёка… Впрочем, далеко — это же означает подальше из этого пропахшего поражениями и разложением места, оттого и столь маняще прекрасно, насколько, вообще, может что-то существовать на свете. Андрей тут же вцепляется в протянутую руку и послушно следует за знакомой незнакомкой. Не потому, что покорность вошла в привычку, а потому, что сам того хочет — скрыться, убежать… Прочь от боли и горя, от мёртвых глаз шута, которого, неизвестно, закрасили или нет… Ведь краска въелась. А та уводит его всё дальше и дальше по склизкому туману, пока, наконец, не упираются в так же внезапно выросшую из ниоткуда дверь. Та открывается сама собой перед ними, являя чудный мир, с шумящим зелёным лесом, безбрежным синим морем, расположенными вдалеке белоснежными городами, сверкающим солнцем. Здесь тепло. Поют птицы, шумит ветерок, и на душе становится легко-легко. Эта реальность не кажется сном. Скорее, она явь напоминает. Но Андрей знает откуда-то — это тоже ненастоящее, однако он может отсюда начать искать свой путь домой. То место, где всё пошло, как надо. Где можно жить и умирать без боязни… Хотя последнее желательно как можно позже. Где Миха жив, где у них всё получилось, где они никогда не расцеплялись — потому что Андрей уверен, что именно так и должно было быть с самого начала. Он просто забыл, да. Так и было. Пока что-то не хрустнуло, и он не оказался в насквозь больной реальности… Где его не ждало ничего хорошего, где всё равно, что заживо погребли и откупались дарами, но не веночками, а фруктами… Так что Князь без сожаления отправляется по тропинке не из жёлтого, кстати, а нормального такого серенького кирпича, искать свой Изумрудный город. Ненароком отмечая, как растворяется куда-то открывшая ему дверь дама. Видимо, этот путь он должен пройти один… Что ж, спасибо и на том, что не оставила в том аду на Земле. Впрочем, та реальность кошмарного сна его не оставляет. Иногда он краем глаза замечает её. Когда, например, медсёстры и санитары чего-то требуют. Они все кажутся ему почему-то призрачными, сотканными из тумана фигурами. Даже изредко вычленяемые — более яркие Тамара и Леонид — тоже лишь тени. Впрочем, Андрей делает всё, что они требуют, лишь бы не мешали искать его настоящее. И не затянули обратно в этот нескончаемый кошмар. А к глюкам он давно привык, не берёт его больше всё это. С ними вполне можно жить, если всё не наоборот — и ты не живешь в аду, и тебе лишь изредка мерещится что-то прекрасное. А пока он смело идет туда, куда ранее не ступала его нога, постоянные, но уродливые ржавые пятна не так волнуют. В конце концов и Солнце их имеет. Не бывает же, что всё полотно шито одинаковыми прекрасными нитями… Впрочем, они действуют изощренно. В какой-то момент Андрею, кажется, что он сидит в машине зажатый между Агатой и Мишкой, прижимается к тёплому боку Горшенёва… Совсем не мёртвого — усталого и печального — да, но даже не вмазанного, трезвого. Знают ведь, чем разбередить душу! Несмотря на страх, что затянет обратно, Андрей украдкой сжимает лапкой руку Мишке. Рука тёплая, не мертвецкая, как он опасался, и сжимается в ответ, а сам Миха изумленно и с такой болезненной надеждой смотрит… Ну и пусть глюк. Пока он своего не найдёт, такое хорошее видение ему пригодится. Напоминание, к чему идёт. Однако нельзя надолго задерживаться — утянет ведь. А тот кошмар по-прежнему слишком страшен — безголосый, бесправный, лишенный всего… Нет, спасибо. И Князь с жалостью небольшой отходит, продолжая свой путь и поиск сквозь пёстрый хоровод причудливо сплетенных нитей… Миров много — каждый из них по-своему интересен, однако оставаться там надолго и терять время нельзя, поэтому приходится запастись терпением, превратиться в ищейку и искать… К слову, о собаках… И его внезапно утянуло куда-то...