Дорога к миру внутри

Двадцатое августа встретило город тяжелым, бархатным зноем, который, казалось, сжал время в густой сироп. Занка стоял у зеркала в своей комнате, разглядывая отражение. Синий костюм сидел на нем безупречно — свободный в плечах, но идеально облегающий талию. Он выбрал его не случайно: темно-синий, почти цвета своих глаз, ткань струилась при каждом движении, не сковывая, но придавая статус. Занка серьезно подошел к этому выбору, потому что понимал: сегодняшний вечер — не просто ужин. Он провел ладонью по воротнику, чувствуя прохладу шелка, и в который раз повторил себе: не выделяться. Быть тенью. Не показывать характера. Одно неверное слово, один лишний жест — и он снова станет изгоем и проблемой для своей семьи. Лето заканчивалось. За окном медленно кружились первые пожелтевшие листья, предвещая скорую осень с ее учебой, бесконечными тренировками и необходимостью снова доказывать свою силу. Дома он мог притворяться — делать вид, что парочка новых приемов — это предел его возможностей во время дневного боя с манекеном. Но в академии... там придется выкладываться по-настоящему. И эта мысль давила на грудь. После тех прогулок с Хе в его душе поселилась странная, щемящая пустота. Он не мог до конца определиться: стоит ли ему вообще стараться стать лучшим в этом деле, которое ему внушили родители? Может быть, где-то там, за горизонтом, есть другое мастерство, где он сможет раскрыться, где его талант, если он вообще есть, найдет применение? Или же правда заключалась в том, что он — ничтожество, как и твердила ему семья? Он откажется от всего, отпустит эти бессмысленные амбиции, и, возможно, тогда станет легче. Возможно, груз, который он носил с детства, наконец, спадет с его плеч. Он стоял, уставившись в одну точку на полированном паркете, и его пальцы нервно теребили край рубашки. Мысли путались, накладываясь друг на друга, когда резкий, громкий стук в дверь вырвал его из оцепенения. Занка дернулся, словно его ударили током. — Выходи. — голос брата был сухим и безразличным, как скрип несмазанной петли. Он поправил волосы, провел рукой по затылку, пытаясь унять дрожь в пальцах, и глубоко вздохнул, набирая в легкие воздух, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. На улице его ждал черный автомобиль с тонированными стеклами. Занка скользнул на заднее сиденье рядом с братом, чувствуя, как прохладная кожа сиденья липнет к спине сквозь тонкую ткань пиджака. Вся семья — отец, мать, старший брат и сестра — выглядели безупречно. Словно сошедшие с обложки глянцевого журнала, они сидели в идеально выверенных позах. Впервые за долгие месяцы они были собраны вместе, но Занка с горечью понимал: только из-за этого чертового мероприятия, только ради сохранения фасада перед чужими людьми. В салоне повисла звенящая, гнетущая тишина. Никто не произнес ни слова. Никаких указаний, никаких «как прошел день», даже взгляды были устремлены в окна. Эта тишина была хуже крика. Она давила на виски, заставляла дыхание сбиваться. Занка беспокойно заерзал. Если они не поедут за Хе, как он объяснит это подруге? Поймет ли она? Обидится? Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы боли. Что вообще будет? Он так глубоко ушел в свои тревоги, потерялся в вязком море собственных страхов, что не заметил, как машина остановилась. Только глухой удар закрывающейся двери вернул его в реальность. Они стояли у массивных кованых ворот, украшенных затейливым узором, за которыми угадывался силуэт огромного стеклянного особняка. В лучах заходящего солнца его фасады горели огненным закатом, отражая багровое небо. Занка вышел первым, неловко переминаясь с ноги на ногу, и уставился в землю, разглядывая мелкую крошку гравия под ногами. Сердце колотилось где-то в горле. — Занка. Он узнал этот голос. Теплый, чуть хрипловатый, без каких либо эмоций. Он резко обернулся, и время для него остановилось. Хе стояла в нескольких метрах, и закатное солнце окутывало ее фигуру золотистым светом. Она была в длинном черном платье, которое, казалось, было сшито специально для нее. Тонкая, струящаяся ткань обтекала каждый изгиб ее хрупкого тела, подчеркивая женственность плеч и изящество линии шеи. Занка замер, не в силах отвести взгляд. Его глаза скользнули по вырезу, остановившись на ее ключицах — острых, аккуратных, словно выточенных искусным скульптором. Кожа на плечах была бледной, почти прозрачной, с едва заметными синеватыми прожилками вен, и на ней играли рыжие отблески света. Все в ней было будто нарисовано тонкой кистью: плавные изгибы, мягкие, женственные линии, совершенство, от которого перехватывало дыхание. Это было привлекательно? Нет. Это было пугающе. Это завораживало и пугало одновременно, потому что он чувствовал, как тонет в этом совершенстве. — Ты все же пришла, — произнес он неуверенным, сорванным шепотом. Слова рождались где-то глубоко в груди и выходили с трудом, будто их приходилось выталкивать силой. В горле пересохло, язык прилип к небу. — Дома все равно нечем заняться, — пожала она плечами, поправляя выбившуюся прядь волос. Ее голос звучал ровно, но Занка уловил в нем легкую, едва заметную обиду. — А здесь, говорят, закрытое мероприятие. Да и как можно было не поехать, когда машина приехала — Понятно... — выдохнул он, проглатывая вязкий, колючий ком, застрявший в горле. Он сделал шаг вперед, несмело, почти робко, и взял ее под руку. Его пальцы дрожали, когда он коснулся ее локтя. Кожа была прохладной и гладкой. — Идем. Он повел ее к зданию. Особняк был футуристическим — огромные панорамные стекла, хромированные балки, отражающие окружающий пейзаж. На втором этаже уже кипела жизнь: музыка, смех, звон бокалов. Десятки людей в дорогих нарядах медленно кружились в танце или стояли у высоких столов, обсуждая что-то важное. На первом этаже было спокойнее: несколько гостей, прислуга в безупречной форме с подносами. Сквозь прозрачные стены было видно, как бармен виртуозно жонглирует бутылками, выливая золотистую жидкость в хрустальные бокалы. Второй этаж открывался широким бальным залом. Оттуда, с просторного балкона, на них сверху вниз смотрел высокий мужчина в строгом костюме. Он стоял в одиночестве, держа в руке тонкую сигарету, и его взгляд, пристальный и тяжелый, ощущался почти физически. Занка почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок, и инстинктивно придвинулся ближе к Хе. Они начали подниматься по широким каменным ступеням, выложенным полированным мрамором. Каждая ступенька казалась ему бесконечной. Чувство тревоги, липкое и неприятное, разрасталось в груди, сжимало ребра. Сегодня случится что-то непоправимое. Это было не просто предчувствие — это была уверенность. Старший брат грубо толкнул его в спину, заставляя идти быстрее, и Занка, сцепив зубы, шагнул внутрь зала. Свет ослепил его. Три огромные хрустальные люстры, подвешенные под высоким потолком, излучали теплое, золотистое сияние, которое заливало каждый уголок помещения, не оставляя места ни теням, ни тайнам. Бальный зал был огромен. Несколько больших круглых столов, накрытых бежевыми скатертями с вышитыми вензелями, стояли в идеальном порядке. Возле каждого — шесть изящных стульев с бархатными спинками, но оставалось место еще для двух гостей, словно хозяева ждали кого-то важного. В центре столов возвышались композиции из белых цветов — лилии и зелень, собранные в пышные букеты, источающие тонкий, сладковатый аромат, смешивающийся с запахом дорогих духов. Бокалы, расставленные с математической точностью, отражали свет, создавая сотни крошечных радуг на отполированном до зеркального блеска полу. Сам пол был настолько гладким, что отражал людей, стоящих на нем, создавая иллюзию, будто они парят в воздухе, плывут над бездной. Это место выглядело великолепно. Элегантно. Дорого. Но в этой элегантности чувствовалась ледяная, выверенная пустота. Это был банкет для высокопоставленных лиц, где каждый жест отрепетирован, каждая улыбка взвешена на невидимых весах лицемерия. Занка, продолжая сжимать руку Хе, провел ее к дальнему столу. Он чувствовал на себе десятки взглядов — любопытных, оценивающих, презрительных. Он помог ей сесть, коснувшись ее плеча, и опустился рядом. Они сидели в тишине, когда разговор, сам собой, свернул к их первой встрече. — Хах, да, поэтому ты мне и понравилась при нашей первой встрече, — сказал Занка, пытаясь придать голосу легкость, непринужденность. Хе посмотрела на него. В ее глазах, темных и глубоких, промелькнуло что-то похожее на грусть. — Нет, — сказала она спокойно, без тени сомнения. — Не понравилась. Его смех, натянутый и неестественный, оборвался на полуслове. Он попытался возразить, запротестовать, но слова застряли где-то в горле. — Конечно нравилась... Да ладно, это уже не имеет значения, — пробормотал он, отводя взгляд. — ... — Хе молчала. Она смотрела на него, и в этом молчании была горькая, острая правда. Она не понравилась ему. Тогда, в первый день, он не испытал к ней теплоты. Он испытывал к ней совсем другое — раздражение, неприязнь. Он был сбит с толку. Она замолчала первой, словно давая ему шанс сказать правду. Признаться, что она для него — больше, чем просто друг. Но Занка молчал. Слова застревали в горле, превращаясь в колючий, саднящий ком. — Прости... я... — выдавил он, и эти слова, тяжелые и рваные, резали его изнутри, как осколки стекла. Он попытался продолжить, но его грубо прервал голос сестры. — Еще раз привет, Хе. Может, отойдем? — Кека стояла прямо за его спиной. Ее голос был спокойным и радостным. — Хочется получше ознакомиться с девушкой моего младшего брата. Хе удивленно моргнула, переводя взгляд с Зайки на Кеку. — Девушкой? Простите, вы, наверное, имели в виду подругу? — спросила она, и в голосе ее зазвенело напряжение. — Девушку, подругу, как тебе удобнее, — с натянутой улыбкой продолжала Кека, смотря на Хе спокойным взглядом. — Но все же, я хотела бы познакомиться поближе с будущим членом семьи. — Члена семьи? — Хе рассмеялась растерянно. — Простите, вы что-то путаете. Мы просто друзья. Она перевела взгляд на Занку. В ее глазах было недоумение. Она искала в нем объяснений, ответа. Занка почувствовал, как у него перехватило дыхание. Холодный пот выступил на лбу, скатываясь по виску. Он сжал руки под столом в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли. Кровь прилила к лицу, но тело покрылось мурашками. «Я не думал, что все испортится так быстро». Он глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться. Он понимал: истерика, еще одно неверное слово — и все рухнет окончательно. Нужно говорить спокойно, ровно, как учат в их семье. Но голос предательски дрожал, когда он заговорил: — Да, Хе не моя девушка. Мы просто гуляли, — начал он, чувствуя, как каждое слово отдается болью в груди. — Прости, Кека... что я соврал. Он поднялся из-за стола, резко, неловко задев бокал. Тот качнулся, но не упал. Занка смотрел на сестру снизу вверх, чувствуя себя ничтожеством, мухой, которую сейчас раздавят. Она молчала. Молчала и смотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде было ледяное, презрительное разочарование. Ее молчание давило на него тяжелее, чем любой крик. Оно проникало под кожу, впивалось в душу. — Кека, мне правда жаль, — попробовал объяснить он, но она уже развернулась, демонстративно, медленно, и направилась к столу отца, не удостоив его даже взглядом через плечо. Занка сорвался. — Да поговори ты уже со мной! — крикнул он, не выдержав этой унизительной, гнетущей тишины. Его голос прозвенел в зале, заставив нескольких гостей обернуться. — Занка Ниджику, не устраивай истерик при людях, — ответила она, даже не обернувшись. Ее голос был холодным, отстраненным, как металл. Каждое слово било его по лицу, оставляя на коже воображаемые ожоги. — А то что?! — закричал он, уже не контролируя себя. Слезы ярости обожгли глаза. — Я устал! Меня достало все это! Вы никогда не считали меня достойным! Что я еще должен был сделать?! Вы всегда ждали от меня лучших результатов, но при этом не радовались ни одному моему достижению! Во время учебы вам было плевать на мои победы, но стоило мне проиграть один раз — вы все тут! — его голос сорвался на хрип, он почти рыдал, смотря на спину сестры. Она стояла неподвижно, как статуя. — Я сказала, успокойся. Мы поговорим дома, — отрезала она. — Нет! Я хочу сейчас! — орал он, в отчаянии сжимая края стола. — Я устал от того, что вы не слушаете меня! Вы даже не спросили, хочу ли я продолжать это дело! Вы просто отправили меня, готовили с детского сада, а я тогда хотел совсем другого! — Ты прав, — в разговор вступил отец. Его голос, тихий и опасный, раздался за спиной Кеки. Он подошел, положил руку на плечо дочери и мягко, но властно отодвинул ее в сторону. Кека послушно отошла. — У тебя не было выбора, как и у других членов семьи. Мы все продолжаем это дело. Другого нам не нужно. Или ты хочешь предать семью, Занка? Отец посмотрел на него, и в его глазах застыло презрение. Он смотрел на сына, как на грязь под своими идеально начищенными ботинками. — Так получается, ты не рад своей семье? — продолжил он, чеканя каждое слово. — Хочешь сказать, что сможешь стать лучшим в другой сфере? — он усмехнулся, и этот смех прозвучал как пощечина. — Ты везде был плох, сын. К этому делу тебя готовили, надеясь, что ты хоть с чем-то справишься. Это у тебя в крови. — Он сделал паузу, наслаждаясь своей властью. — Или ты думаешь, у тебя есть талант к чему-то еще? — Вы даже не дали мне шанса! — выкрикнул Занка, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я не хочу всего этого! Я не хочу находиться в этой семье! Я вам еще докажу, что могу быть лучшим в своем деле! Я докажу, что вы были не правы! — И в чем же? — отец наклонил голову, глядя на него с холодным любопытством. — Думаешь, справишься без нас? Занка открыл рот, но слова не шли. Он стоял, дрожащий, сжигаемый стыдом и ненавистью, и не мог найти ответа. Он повернулся и побежал. Сбежал. Он слышал, как за спиной кто-то ахнул, но это уже не имело значения. Быстрыми, спотыкающимися шагами он слетел с лестницы, чуть не упав, выбежал на улицу, вдыхая прохладный воздух, который обжигал легкие. Вскоре он перешел на шаг, просто шел вперед, в темноту, пока не оказался в каком-то безлюдном переулке. Только там, в тишине, он остановился. Он закричал. Долгий, душераздирающий крик вырвался из его груди, заполнил ночную пустоту. Он кричал до хрипоты, пока слезы градом не покатились по лицу, оставляя соленые дорожки на пыльных щеках. Он кричал на весь мир, на отца, на себя. Когда голос сорвался, он рухнул на колени, уткнулся лицом в колени и зарыдал. Что дальше? Назад нельзя. Отец зол. Репутация разрушена. Всё, что он строил с таким трудом, рассыпалось в прах за один вечер. Он прислонился спиной к холодной, шершавой стене, чувствуя, как выступы впиваются в лопатки. Истерический смех вырвался из его горла — тихий, надломленный. Смех перерастал в рыдания. Все разрушено из-за его истерики. Сейчас они там, в этом светлом зале, презирают его. Занка сорвал с себя пиджак. Он скомкал его, сжал в руках, а затем с яростью, с животной злобой начал бить им о стену. Вжик-вжик — ткань терлась о грубый кирпич. Он кидал его на землю, топтал ногами, хотел порвать в клочья. Это было безумие, но это помогало. Боль в мышцах перекрывала боль в душе. Через несколько минут, окончательно обессиленный, он рухнул на землю рядом с изодранной тканью и уставился в небо. Он лежал так долго, пока звезды не начали расплываться в глазах. Тело болело, в горле саднило, а в голове была пустота. Потом Занка вспомнил про телефон. Дрожащей рукой он вытащил его из кармана брюк. Экран был в паутине трещин. Единственное сообщение от Хе горело на экране, и это было единственным напоминанием о том, что все это — реальность. Он хотел ответить, извиниться, но экран погас. А затем засветился снова, показывая неизвестный номер. Занка уставился на него, чувствуя, как сердце пропускает удар. Он принял вызов. В трубке было тихо. Только чье-то тяжелое, неровное дыхание. Оно было близким, почти осязаемым. — Кто это? — неуверенно, хрипло прошептал Занка, поднимаясь на ноги. Он побрел дальше, не зная куда, но чувствуя, что его ведут. Он шел по пустынным, плохо освещенным улицам, пока не остановился. Впереди, под тусклым светом уличного фонаря, стоял Джаббер. Тот был в легкой одежде несмотря на то что на улице уже начинало холодать, и в его руке горел экран телефона. Он стоял неподвижно, как статуя, и его улыбка в полумраке казалась хищной. Расстояние — метров пятнадцать, двадцать — было не особо большим, и Занка видел каждую черточку на его лице. Совпадение? Вряд ли. Сердце бешено заколотилось, готовое выпрыгнуть из грудной клетки. — Прости, что заставил тебя ждать, — раздался голос Джаббера одновременно из трубки и спереди, прямо там, где он стоял, Занка видел шевеление его губ реальности. Спокойный, чуть хрипловатый, почти ласковый. Он отключил телефон и убрал его в карман. — Нам пора домой. Джаббер не двигался. Он стоял и ждал. Ждал, пока Занка сделает выбор. Занка замер. «Домой? Что значит — домой? К нему?». Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь. В прошлом, возможно, он и был бы рад сбежать к Джабберу, к единственному человеку, который, как ему казалось, его понимал. Но сейчас... сейчас они были по разные стороны. Он видел в этом человеке угрозу. Он чувствовал, как тот хочет его, как хочет командовать им. Они стояли так целую вечность. Занка ждал, сам не зная чего. Толчка? Или знака, что все это — просто бред, страшный сон? Джаббер же ждал его выбора. И Занка сделал его. Он рванул с места, не назад, а вперед. Он побежал на Джаббера, вкладывая в бег всю свою ярость, всю свою боль. Джаббер, увидев это, широко улыбнулся, разведя руки в стороны для объятий. — Зааанка! — пропел он с блаженной улыбкой, не замечая бешенства в глазах младшего. — Так и знал, что ты выберешь меня! Занка врезал ему с маху кулаком в челюсть, почувствовав, как кости хрустнули под пальцами. Следом — второй удар, в скулу, третий — в нос. Он повалил его на холодный асфальт, навалился сверху, сжимая ворот его футболки одной рукой, а второй продолжал наносить удары. Каждый удар был пропитан ненавистью. Он бил, не сдерживаясь, не думая о последствиях. — Отъебись от меня! — орал он, захлебываясь слезами и слюной. — Как же вы меня достали! Я никому больше не позволю указывать собой! Он остановился, тяжело дыша. Его кулаки были разбиты, ссажены, в крови. Он смотрел на разбитое, окровавленное лицо Джаббера. В его глазах плескалось безумное торжество. Все кончено. Он свободен. Он смог защитить себя и думая, что это конец, расслабился. Но краем глаза он заметил движение. Рука Джаббера дрогнула к его ноге поглаживая щиколотку. — Ооо, Занка... — прошептал Джаббер, облизывая разбитые губы, слизывая кровь. — Таким злым ты мне нравишься еще больше. Занка замахнулся для нового удара, но Джаббер оказался быстрее. Мощный удар в солнечное сплетение согнул Занку пополам, выбив воздух из легких. Он согнулся, пытаясь вдохнуть, и в этот момент Джаббер перехватил его, развернул, и секунду спустя стальная хватка сомкнулась на его горле. Теперь они поменялись местами и Джаббер восседал сверху на слабом теле. Вдохнуть стало невозможно. Воздух перестал поступать. Паника, липкая и черная, заполнила сознание. Занка начал вырываться, царапаться, впиваться ногтями в чужую кожу, оставляя на ней кровавые полосы. Он чувствовал горячую кровь на кончиках пальцев, но хватка становилась только крепче. Джаббер, казалось, не чувствовал боли. Он опустился ниже и уткнулся носом в висок, вдыхая его запах и марая своей кровью. — Занка... ты такой милый, когда злишься, — мурлыкал он, и его голос вибрировал у самого уха. — Я бы поиграл с тобой еще... но нам правда пора. — Его тон внезапно сменился на наигранно-грустный, почти сожалеющий. Тело Занки обмякло. Сил не осталось. Он перестал сопротивляться. Темнота накрыла его, мягкая и вязкая, лишая последних ощущений. Джаббер, почувствовав, что парень снизу ноша перестал сопротивляться, довольно улыбнулся. Он поднялся на ноги и подхватил обмякшее, легкое тело на руки, прижимая к себе, чувствуя, как бьется чужое сердце о его грудь. Он медленно, не торопясь, пошел по улице. — Занка... Занка, — шептал он, поглаживая его по спине, вдыхая запах пота, крови и дорогого одеколона. — А ведь я собирался похитить тебя только в следующем году. Но ах... — он вздохнул с притворной грустью, — грех упускать такой шанс. Теперь мы вместе. И нам никто не помешает. Ты еще полюбишь меня, как в детстве. Вот увидишь. Он нес его домой слушая тихое и слабое дыхание младшего. Ночной воздух был прохладен, но от Джаббера исходил жар. Путь был неблизким, но он шел уверенно, иногда сверяясь с картой в телефоне. Он чувствовал, как чужая голова безвольно лежит у него на плече и иногда спадает в сторону, как чужие руки свисают вниз и медленно качаются взад-вперёд. Наконец, он вошел в свою квартиру. Захлопнул за собой дверь, запер все замки. Комната, куда он внес Занку, была приготовлена заранее — мягкая кровать с белоснежным постельным бельем, плотные шторы на окнах, приглушенный, уютный свет лампы. Джаббер аккуратно уложил бессознательное тело на кровать. Его пальцы дрожали от возбуждения, когда он начал раздевать Занку. Медленно, смакуя каждое движение, он расстегнул пуговицы на рубашке, обнажая бледную, гладкую грудь, движущуюся из-за дыхания. Он стянул с него брюки, оставляя лишь в нижнем белье. Затем, взяв свою футболку, он осторожно надел ее на Занку, вдыхая его запах, вплетающийся в запах ткани. Затем он взял кандал — с мягкой, бархатистой оплеткой, чтобы не натереть кожу. Он защелкнул его на тонкой, хрупкой лодыжке Занки, фиксируя ровно настолько, чтобы тот не мог сбежать, но чувствовал себя в безопасности. Или, по крайней мере, думал, что в безопасности. — Прости, милый, — прошептал он, поднимая его ногу и целуя щиколотку. Его губы задержались на бледной коже, ощущая биение пульса. — Это чтобы ты не убежал. Я потом все сниму. Обещаю. Джаббер забрался на кровать, перекладывая безвольное тело на себя. Он обнял его, прижимая к груди, и заскользил холодными пальцами под футболку. Он касался кожи — гладкой, горячей, живой. Изучал каждый изгиб, каждое ребро, впадину на спине. Его ладони запоминали его тело, впитывали его тепло, словно он хотел навсегда запечатлеть эти ощущения в памяти. Он хотел всего и сразу, но в голове звучал голос рассудка, который останавливал его. Зайка мог проснуться в любой момент. Нужно ждать. Он перевернул его на живот, осторожно оттянул край нижнего белья, обнажая бледную, нежную кожу ягодиц. Его ладонь легла на это тепло, скользнула вниз, сжимая, изучая. Он сжал бедро в руке, впиваясь ногтями в плоть, оставляя полумесяцы, и услышал тихий, болезненный стон. Джаббер вздрогнул, испугавшись, что переборщил, и ослабил хватку. Сердце колотилось где-то в горле. Он сидел так несколько минут, просто гладя его спину, чувствуя, каждую косточку. Затем, медленно, он вернул белье на место, укрыл Занку одеялом и поднялся с кровати. Он вышел на кухню, где было темно и тихо. Джаббер вытер пот со лба, провел рукой по лицу. Он взял свой телефон избавляясь от ненужных данных, ему теперь не нужно было следить за Занкой, ведь тот теперь только с ним. Он оставил чужой телефон там на улице, чтоб их не смогли найти, от одежды же избавится потом, сейчас хотелось посидеть дома. Когда со всем было покончено, он сделал звонок. — Мне нужен отпуск, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно. — На неделю. Я себя плохо чувствую. С этого дня. Я не смогу выйти на работу. Он ожидал споров, вопросов, но голос на том конце был неожиданно радостным. — Хорошо, — ответил Зодил. — Отдыхай. Не переживай. Джаббер нахмурился, но отбросил сомнения. Сейчас главное — Занка. Он попросит Фу присмотреть за ним. Фу хоть и глуповат и может показаться слабым, но приказы выполняет отлично. Вернувшись в комнату, Джаббер снова лег на кровать, притянул к себе спящее тело и укрыл их обоих одеялом. Он смотрел на его спокойное, беззащитное лицо, разглядывал каждую ресницу, каждую линию, и в груди разрасталось теплое, щемящее чувство. Он чувствовал себя счастливым. Наконец-то. Теперь они точно будут вместе. Никто и ничто их не разлучит.