Тот, кто вернулся с рассветом

      Дорога домой заняла четыре дня. Когда он шёл сюда, это было из-за того, что он заблудился, а сейчас потому что устал. Семь дней на горе Фудзикасанэ, четыре дня пути туда, четыре обратно — немного больше двух недель непрерывного напряжения, бессонницы и голода. Даже его дух, закалённый прошлой жизнью, не мог игнорировать физическую усталость девятилетнего тела.       Он шёл медленно, останавливаясь каждые несколько часов, чтобы передохнуть. Питался тем, что удавалось найти в лесу — дикими ягодами, грибами, один раз поймал рыбу в ручье. Иногда его кормили неравнодушные жители деревень, мимо которых он проходил. Катана, которую он нёс завернутой за спиной, была не его, но теперь, после того как он официально стал истребителем, ему должны были изготовить настоящий клинок из руды, меняющей цвет. Об этом всем выжившим сказали девочки перед уходом: «Через месяц ждите кузнеца с катаной».       Танджиро кивнул тогда, не выказывая волнения. Он знал, что его клинок станет чёрным — как в прошлой жизни.       Когда лес начал редеть, и в просветах между деревьями показались знакомые очертания горы, на которой стоял их дом, Танджиро почувствовал, как к горлу подступает ком. Он не плакал на горе, когда вокруг умирали люди. Не плакал, когда убивал демонов. Но сейчас, глядя на дымок, вьющийся из трубы их дома, он не мог сдержать слёз.       Дом. Мама. Папа. Незуко. Такео. Сигэру. Ханако.       Они живы. Все живы.

***

      Он подошёл к калитке, когда солнце клонилось к закату. На крыльце сидела Незуко, с огромными глазами и косичками, которые мать заплетала каждое утро. Она что-то рисовала палкой на земле, сосредоточенно нахмурив бровки.       — Незуко, — позвал Танджиро, и голос его сорвался.       Девочка подняла голову и увидела брата — грязного, худого, с мешком за спиной, с уставшим, но улыбающимся лицом.       — Танджиро! — закричала она и бросилась к нему. — Ты вернулся! А мы думали… мама плакала… папа искал тебя в лесу… а я говорила, что ты вернёшься!       Она повисла у него на шее, обхватив руками за плечи, и Танджиро почувствовал, как её маленькое тельце дрожит от рыданий. Он обнял её в ответ, прижал к себе.       — Я обещал, — прошептал он. — Я всегда держу обещания.       Из дома выбежала мать. Киэ увидела сына и остановилась на пороге, прижав ладони к лицу. Слёзы текли по её щекам, губы дрожали, но она не закричала — просто стояла и смотрела.       — Мама, — сказал Танджиро, отпуская Незуко и делая шаг вперёд. — Я дома.       Киэ сорвалась с места и упала перед ним на колени, прижимая к груди, целуя в макушку, в щёки, в лоб.       — Ты жив, — повторяла она сквозь слёзы. — Ты жив, мой мальчик. Я так боялась…       — Прости, — прошептал Танджиро. — Прости, что напугал. Но я должен был.       Из дома вышел отец. Танжуро стоял в дверях, скрестив руки на груди, серьёзный и суровый. Но Танджиро видел, как дрожит его нижняя губа.       — Заходи, — сказал отец коротко. — Мать согреет воды, я натоплю баню. А потом поговорим.       — Папа…       — Потом.       Танжуро шагнул к нему и обнял — крепко, по-мужски, с силой, от которой затрещали кости.       — Живой, дурачок, — прошептал он в тёмные волосы. — Живой.

***

      Вечером, когда младшие уснули, Танджиро сидел на энгаве рядом с отцом. Они пили чай — горячий, травяной, с мёдом. Небо над горами было тёмным, звёздным.       — Ты не скажешь, где был? — спросил Танжуро.       — Не могу. Пока не могу.       — Опасно?       — Очень.       Танжуро кивнул. Он не стал спрашивать про оружие — старую катану, которую Танджиро спрятал в сарае — про непонятную форму, что отправилась в тот же сарай. Он видел, что сын изменился. Стал старше, жёстче, собраннее. И отец принял это — как принимают неизбежное.       — Возвращайся, — сказал он наконец. — Что бы ни случилось, возвращайся домой. Живым.       — Обещаю.

***

      Через несколько недель к их дому пришёл человек в маске и с огромной шляпой, к которой были привязаны стеклянные погремушки, что издавали перезвон при каждом движении.       — Сталь сама выберет свой цвет, — рассказывал он. — У таких как ты, обычно клинок окрашивается в красный цвет.       Танджиро поклонился. Он знал, что его меч снова окрасится в чёрный, как и раньше. Теперь история повторится. И он снова услышал крики разочарования Хаганедзуки, и страдал от щипков с его стороны. Родители смотрели на это с улицы, но не могли вмешиваться. Это было делом их сына, а они доверяли ему.

***

      Тем временем в доме Урокодаки, на горе Сагири, жизнь шла своим чередом. Сабито вернулся с финального отбора живым — с глубокой раной на плече, но живым. Урокодаки, когда увидел ученика, переступающего порог, не выдержал — старый учитель заплакал, прижав мальчика к груди.       — Я думал, ты погиб, — хрипел он. — Я думал, я снова отправил детей на смерть…       — Я жив, учитель, — Сабито терпел объятия, хотя плечо болело. — Жив. Но не только благодаря себе. Меня спас один мальчик.       — Мальчик?       — Ему было девять. Он появился из ниоткуда, когда демон почти убил меня. И одним ударом отрубил ему голову. — Сабито посмотрел в глаза учителю. — Его дыхание… я никогда не видел такого. Вокруг стало светло, как днём. Золотой свет.       Урокодаки нахмурился. Он прожил долгую жизнь, слышал много легенд, но дыхание, дающее свет… Такое могло быть только у древнейших техник. У техник первого истребителя демонов.       — Ты узнал его имя? — спросил учитель.       — Он назвался: Камадо Танджиро. Но больше я о нём ничего не знаю. После отбора он исчез так же внезапно, как появился.       Урокодаки покачал головой. Камадо — фамилия, которую он не слышал раньше. Но дыхание, дающее свет… Эта техника уже давно была утрачена и было невероятно услышать о ней сейчас.       — Если он истребитель, ты обязательно встретишь его снова, — сказал Урокодаки. — Корпус не так велик. А пока — залечивай раны и тренируйся. Ты должен стать сильнее, чтобы больше никогда не попадать в такую ситуацию.       — Да, учитель.

***

      Гию и Макомо узнали о спасении Сабито от него самого в тот же день. Они сидели на энгаве, глядя на закат, и Сабито рассказывал всё в подробностях — как он сражался, как демон был силён, как он уже попрощался с жизнью, и как вдруг из темноты вылетел мальчик.       — И ты говоришь, он был даже младше Макомо? — переспросил Гию, хмурясь.       — Да, — усмехнулся Сабито. — Но дрался как демон. Нет — лучше демона.       — Не может быть, - Макомо от удивления прикрыла рот ладошкой.       — Может. Я видел своими глазами.       Гию замолчал, обдумывая услышанное. Он знал, что Сабито не лжёт — его друг был честен до глупости. Значит, где-то существует девятилетний мальчик, который владеет дыханием, от которого ночью становится светло как днём. И этот мальчик спас Сабито.       Спас Сабито.             Гию вдруг почувствовал, как в груди разливается тепло. Незнакомое, почти пугающее тепло. Он посмотрел на друга — на его растрёпанные волосы, на живые, смеющиеся глаза, на шрам на плече, который тот трогал, морщась от боли.       — Я рад, что ты жив, — сказал Гию тихо. — Если бы ты умер… не знаю, что бы я делал.       Сабито повернулся к нему. В его взгляде мелькнуло что-то удивлённое, потом тёплое.       — Я тоже рад, — сказал он. — И я не собираюсь умирать, понял? Не раньше, чем стану столпом.       — Ты станешь, — Гию почти улыбнулся. — Ты сильнее меня.       — Это да, — Сабито хохотнул и ткнул друга в бок. — Но ты и Макомо тоже не слабые. Давайте тренироваться вместе. Завтра с утра.       — Договорились.       Они смотрели на закат, и в голове Гию медленно, словно нехотя, созревала мысль. Он вдруг понял, что за эти годы Сабито стал для ним больше, чем другом. Больше, чем братом. Сабито был тем, ради кого Гию просыпался по утрам, ради кого учился новым формам, ради кого улыбался — даже когда не хотелось.       Он не сказал этого вслух. Не сейчас. Но в его груди поселилось что-то новое — хрупкое, трепетное, как первый снег. Он не знал, что это, но поклялся себе, что будет беречь это чувство.

***

      Прошёл год. Сабито, Гию и Макомо тренировались бок о бок, и их мастерство росло не по дням, а по часам. Сабито действительно был сильнее — его дыхание воды было глубже, удары быстрее, рефлексы острее. Урокодаки часто ставил его в пример другим ученикам. Но Гию не завидовал. Он гордился другом и радовался его успехам.       А по ночам, оставшись один, Гию думал о Сабито. О том, как тот смеётся. О том, как треплет его волосы. О том, как однажды, когда Гию проиграл в спарринге, Сабито положил руку ему на плечо и сказал: «Ничего, в следующий раз ты меня победишь». И в его голосе не было снисхождения, была только вера.       Гию не знал, что Сабито тоже думал о нём. Тоже по ночам ворочался на футоне, вспоминая, как Гию улыбнулся в тот вечер на поляне — первый раз за много лет. И как сердце Сабито замерло от этой улыбки.       — Ты влюбился, идиот, — сказал он себе тогда и рассмеялся.       Но признаться не решался. Боялся, что Гию не поймёт. Боялся, что разрушит то, что есть.

***

      Макомо быстро поняла, что между двумя парнями происходит что-то странное. Они слишком долго смотрели друг на друга. Слишком часто краснели. Слишком очевидно находили поводы быть рядом.       — Вы двое — идиоты, — заявила она однажды за ужином, глядя, как Гию кладёт лучший кусок рыбы в миску Сабито.       — Что? — не понял Гию.       - Глупые мальчишки, — беззлобно сказала Макомо и откусила свой рис. Учитель, скажите им, чтобы они уже наконец признались.       Урокодаки, который делал вид, что его здесь нет, тяжело вздохнул.             — Я не лезу в личную жизнь учеников. Но она права: вы оба стали невыносимы.       Оба парня не понимали, чем могли быть вызваны эти слова учителя и подруги, но быстро оставили затею разобраться в этом, ведь знали, что если Макомо не хочет говорить прямо, то её не заставит даже учитель. А он сейчас был на её стороне, поэтому это было ещё заранее бесполезно.

***

      Танджиро же ничего не знал об этом. Он жил в своей деревне, в горах, далеко от усадьбы Урокодаки. Он сражался с демонами в окрестностях своей деревни и соседних сёл. Никто не знал о нём — он не искал славы, не привлекал внимания, писал только отчёты о выполненных заданиях. Он просто делал работу. Убивал тех демонов, которые попадались на его пути.       Но иногда, глядя на запад, туда, где находилась усадьба пламени, он думал о Кёджуро. О том, что тот жив, здоров и скоро они встретятся. И каждый раз его сердце начинало биться чаще.       — Подожди меня, — шептал Танджиро ветру. — Я стану сильнее и приду к тебе. И в этот раз я не позволю тебе умереть.       Ветер не отвечал. Но Танджиро чувствовал — его слышат.