Пока не растает снег

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      Палата интенсивной терапии пахла стерильностью, хлоркой и чем-то сладковатым, что смешивалось с запахом лекарств, просачивающихся через капельницы. Тишину нарушал только ровный писк монитора – сердечный ритм, медленный, но стабильный. Свет за окном был серым, снег всё ещё падал, но уже реже, и его хлопья бились о стекло и таяли, оставляя влажные дорожки.       Луиза сидела на стуле у кровати, и её голова была опущена, руки сцеплены на коленях. Она не спала уже третьи сутки – веки её были тяжёлыми, а пальцы дрожали от усталости, но она не могла уйти. Она держала руку дочери – осторожно, поверх повязок, и чувствовала, как тонкие пальцы Алисы чуть сжимаются во сне.       А потом – Алиса открыла глаза.       Это произошло не мгновенно. Сначала дрогнули ресницы – тёмные, длинные, опущенные на бледные щёки. Потом веки приподнялись, и серые глаза, мутные от остатков седативных препаратов, сфокусировались на потолке – белом, с трещиной в углу, которую Луиза никогда раньше не замечала. Алиса моргнула несколько раз, и её взгляд начал скользить по палате – по монитору, по капельнице, по руке, которая была перевязана белым бинтом, по маминому лицу.              – Мама? – голос Алисы был хриплым, почти неслышным, как шёпот сухой травы. Она попыталась приподнять голову, но не смогла – шея не слушалась, и она опустила голову обратно на подушку.       Луиза вздрогнула, как от удара, и её руки сжались вокруг пальцев дочери.       – Я здесь, – сказала она, и голос её сорвался. – Я здесь, солнышко. Ты проснулась.       Алиса смотрела на мать, и в её глазах было замешательство – она не понимала, где находится, почему пахнет лекарствами и почему рука так сильно болит.       – Что… – начала она, но в этот момент память ударила по ней, как удар током.       Обрывки – резкие, рваные, без начала и конца. Снег. Лай. Тяжёлые тела, падающие на неё. Зубы, смыкающиеся на руке. Хруст – влажный, страшный. Собственный крик, который никто не слышал. И запах – псины, мокрой шерсти, железа. Алиса дёрнулась на кровати, и её левая рука, перевязанная бинтом, дернулась, и боль, острая, как нож, пронзила плечо. Она застонала сквозь зубы, и её глаза расширились от ужаса.       – Не двигайся, – сказала Луиза, вставая и придерживая дочь за плечи. – Не двигайся, слышишь? Ты в больнице. Ты в безопасности. Собаки больше не здесь.       – Собаки, – прошептала Алиса, и её голос дрожал. – Они… они напали на меня. Я упала. Они были повсюду. Я не могла… я не могла…       – Тише, – сказала Луиза, и её голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. – Тише. Ты в безопасности. Всё закончилось. Ты выжила.              Алиса смотрела на мать, и в её глазах стояли слёзы – не от боли, а от ужаса, который всё ещё жил в ней.       – Крим, – сказала она, и голос её дрогнул. – Где Крим? Я слышала, как он лаял. Он бежал ко мне. Он…       Она замолчала, потому что увидела лицо матери. Луиза замерла, и её пальцы, которые держали руку Алисы, чуть ослабли. Она не знала, что сказать – она знала, что должна сказать правду, но правда была такой тяжёлой, что она не знала, как поднять её.       – Крим, – повторила Алиса, и в её голосе появилась настойчивость. – Где Крим, мама?       Луиза закрыла глаза на секунду, а потом открыла их и посмотрела на дочь прямо.       – Крим погиб, – сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым. – Он защищал тебя. Он не дал собакам добраться до тебя. Он был храбрым, Алиса. Он спас тебе жизнь.       Алиса смотрела на мать, и слёзы начали течь по её щекам – медленно, беззвучно. Она не плакала вслух, она просто лежала и смотрела в потолок, и её лицо было бледным, как снег за окном.       – Крим, – прошептала она ещё раз, и это слово было как молитва.       Луиза не знала, что сказать. Она просто держала руку дочери и смотрела, как слёзы падают на подушку, оставляя тёмные пятна на белой наволочке.       В этот момент в палату вошёл Мэтьюз – хирург в белом халате, с усталыми глазами и блокнотом в руках. За ним стояла медсестра с лотком, на котором лежали шприцы и бинты.       – О, вы проснулись, – сказал он, и его голос был спокойным, без ложного оптимизма. – Это хорошо. Давайте проверим, как вы.       Он подошёл к кровати, взял Алису за запястье и посчитал пульс – его пальцы были сухими и прохладными. Потом он посветил фонариком в её глаза, и Алиса поморщилась, но не отстранилась.       – Реакция есть, – сказал он, обращаясь к медсестре. – Давление стабильное, пульс – в норме. Как вы себя чувствуете? Голова болит? Тошнота?       – Всё болит, – ответила Алиса, и голос её был хриплым. – Рука… и голова.       – Это нормально, – сказал Мэтьюз, делая пометку в блокноте. – У вас множественные укусы, глубокая потеря крови. Мы наложили швы, но восстановление займёт время. Главное – вы дышите сами, без аппарата. Это очень хороший знак.       Он повернулся к медсестре и что-то сказал тихо, а потом снова посмотрел на Алису.       – Мы будем проверять вас каждый час. Если боль станет сильной – скажите, мы дадим обезболивающее. Сейчас вам нужен покой.       Он вышел, и медсестра последовала за ним, оставив Луизу и Алису в тишине палаты. Алиса лежала и смотрела в потолок, и её дыхание было ровным, но глаза были влажными.       – Мама, – сказала она через минуту, и голос её дрогнул. – А Норд? С ним всё хорошо?       Луиза замерла. Она не знала о Норде ничего – она не думала о нём, она думала только о дочери, о её жизни, о её дыхании. Она посмотрела на Алису и увидела в её глазах страх – не только страх за себя, но и страх за того, кого она любила больше всего, кроме семьи.       – Я не знаю, – честно ответила Луиза. – Я не проверяла. Мы были… мы были заняты тобой.       Алиса закрыла глаза, и её лицо напряглось.              – Он ждал меня, – сказала она, и голос её стал тише. – Я обещала прийти. Я хотела дать ему яблоко.       Луиза сжала её руку.       – Мы проверим, – сказала она. – Я позвоню в клуб. Я узнаю.       Она встала, вышла в коридор и достала телефон. Она набрала номер конного клуба, но трубку никто не брал – только автоответчик, записанный мужским голосом, который говорил: «Клуб закрыт по финансовым причинам. Все вопросы – по электронной почте». Она перезвонила ещё раз, но результат был тот же. Она попробовала найти номер тренера, но абонент был недоступен.       Она вернулась в палату, и Алиса посмотрела на неё с надеждой, которая таяла на глазах, когда Луиза покачала головой.       – Я не дозвонилась, – сказала Луиза, садясь на стул. – Но я попробую позже. Может быть, они просто не работают из-за праздников.       Алиса кивнула, но её лицо оставалось напряжённым. Она чувствовала – где-то глубоко внутри, там, где живёт страх, который не имеет имени – что что-то не так.       – Мама, – сказала она тихо. – Я хочу знать. Я хочу знать, что с ним.       – Я узнаю, – пообещала Луиза, и в её голосе была твёрдость, которой она не чувствовала внутри. – Я узнаю. А сейчас – отдыхай. Ты должна поправляться.       Алиса закрыла глаза, и её дыхание стало ровнее. Она не спала – она просто лежала и думала о Криме, который лежал в снегу, и о Норде, который ждал её в деннике, не зная, что она не придёт. И снег за окном падал всё так же ровно, как будто ничего не случилось.       Мелисса пришла на следующий день после того, как Алиса открыла глаза. Она вошла в палату тихо, как всегда, и в руках у неё был свёрток – мягкий, тёплый, завернутый в льняное полотенце. Она остановилась у порога, посмотрела на внучку, которая лежала на кровати с закрытыми глазами, и её лицо осветилось слабой улыбкой.       – Ты проснулась, – сказала она, и голос её был низким, как гудение пчёл в улье. – Я так рада.       Алиса открыла глаза и повернула голову к бабушке. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в них мелькнуло что-то тёплое, когда она увидела Мелиссу.       – Бабушка, – сказала она, и голос её был хриплым, но живым. – Ты здесь.       – Я здесь, – ответила Мелисса, подходя к кровати и садясь на стул, который Луиза освободила, уступая место. – Я принесла тебе кое-что. Я хотела подарить это на Рождество, но не успела закончить. А потом… потом я сидела и вязала, и думала о тебе.       Она развернула свёрток, и в руках у неё оказался плед – мягкий, шерстяной, цвета тёмного мёда с вкраплениями белого, как зимний лес. Вязка была ровной, плотной, и по краям шёл узор из листьев – Мелисса вывязывала его почти вслепую, ночами, когда не могла уснуть.       – Я хотела, чтобы тебе было тепло, – сказала она, осторожно накрывая пледом ноги Алисы поверх больничного одеяла. – Здесь холодно, а ты любишь тепло.              Алиса провела здоровой рукой по плед у, чувствуя мягкую шерсть, и её пальцы дрогнули.       – Спасибо, бабушка, – сказала она, и в голосе её появилась хрипотца от слёз, которые она сдерживала. – Он красивый.       – Я знаю, – ответила Мелисса и погладила её по голове, как делала всегда, когда Алиса была маленькой. – Ты поправишься, и мы поедем к ульям. Помнишь, как ты любила сидеть у них и слушать, как они гудят?       – Помню, – сказала Алиса, и на её губах появилась тень улыбки.       В дверь вошла медсестра – молодая, с короткой стрижкой и быстрыми движениями. Она посмотрела на пледа, потом на Мелиссу и улыбнулась.       – О, какой красивый, – сказала она. – А мы тут как раз хотели помочь Алисе привести себя в порядок. Миссис Шастнат, вы не против, если мы её немного поможем? Мы можем приподнять её, чтобы она могла сесть, и мы помоем её губкой – она несколько дней лежала, это поможет ей почувствовать себя лучше.       – Конечно, – сказала Мелисса, вставая. – Я выйду и подожду в коридоре. Но если что – я рядом.       Она вышла, и медсестра вместе с другой помощницей осторожно приподняли Алису, поддерживая её под спину и под голову, чтобы та могла сесть. Алиса застонала от боли в левой руке, но медсестра говорила ей тихо: «Всё хорошо, мы аккуратно, потерпи». Они протёрли её тёплой влажной губкой, сменили наволочку на подушке, причесали растрёпанные волосы и уложили их в мягкий хвост на затылке. Алиса чувствовала, как тепло воды смывает с неё липкий холод больничной тишины, и её дыхание становилось глубже.       – Спасибо, – сказала она, когда медсестры закончили и опустили её обратно на свежие простыни. – Мне уже лучше.       – Отдыхайте, – сказала медсестра, проверяя капельницу. – Мы принесём вам чай через час.       Мелисса вернулась в палату и села рядом с внучкой. Она взяла её руку – здоровую, правую – и сжала её в своих ладонях, тёплых и сухих.       – Ты молодец, – сказала она тихо. – Ты держишься.       – Я знаю, – ответила Алиса, и в голосе её была усталость. – Я просто хочу, чтобы всё это закончилось.       – Оно закончится, – сказала Мелисса. – Всё когда-нибудь заканчивается. Даже самая длинная зима.       В коридоре Луиза сидела на скамейке и смотрела на телефон. Она не спала уже несколько дней, и её глаза были красными, но она не могла уйти, потому что знала: если она уйдёт, то не сможет вернуться. Рядом с ней стояла коробка с бумагами – отчётами, которые она должна была заполнить для начальства.       Начальница – пожилая женщина по имени доктор Элизабет Хейл (однофамилица, но не родственница) – подошла к ней и села рядом. Она была крупной, седой, с руками, которые помнили много операций, и с глазами, которые видели много смертей и рождений.       – Луиза, – сказала она мягко, – я знаю, что ты не можешь уйти. Я распорядилась, чтобы тебе дали бумажную работу – пусть она будет здесь, с тобой. Ты будешь числиться на работе, но будешь рядом с дочерью. Никто не будет тебя трогать. Я всё уладила.       Луиза подняла голову и посмотрела на начальницу. В её глазах мелькнула благодарность, но она не могла найти слов.       – Доктор Хейл, – начала она, но Элизабет перебила её.       – Ты знаешь, я помню, как ты рожала её. Это было в моей смене – скорая перепутала адрес и привезла тебя в неотложку, а не в роддом. Ты была такой испуганной, а я сказала: «Не бойся, я принимала роды и не в таких условиях». И ты родила здоровую девочку. И сейчас она поправится. Я в это верю.       Луиза сжала губы и кивнула. Она не могла сказать ни слова, потому что знала – если она заговорит, то заплачет.       – Спасибо, – выдавила она наконец, и её голос дрогнул. – Спасибо за всё.       – Иди к ней, – сказала Элизабет, вставая. – Я пришлю кого-нибудь с чаем.       Луиза вернулась в палату и увидела, что Алиса сидит с закрытыми глазами, а Мелисса держит её руку. Она села на стул с другой стороны и положила свою руку поверх бабушкиной. Три пары рук соприкоснулись на белой простыне, и в палате стало тихо.       Через час в палату вошёл Дэвид. В руках у него был небольшой пакет – из плотной коричневой бумаги, перевязанный бечёвкой. Он посмотрел на Алису, на пледа, на Мелиссу и Луизу, и его лицо, осунувшееся и бледное, осветилось улыбкой, которую он не мог сдержать.       – Привет, – сказал он, подходя к кровати. – Ты выглядишь лучше.       – Папа, – сказала Алиса, и её голос стал мягче. – Ты пришёл.       – Я пришёл, – ответил он, садясь на стул, который придвинула Луиза. – Я принёс тебе подарок. Это не Рождество, но я хотел, чтобы ты его получила.       Он протянул ей пакет, и Алиса взяла его здоровой рукой, развязала бечёвку и заглянула внутрь. Там лежала книга – старая, в твёрдом переплёте, с потёртыми краями, и на обложке был изображён конь, скачущий по полю.       – Это «Чёрный Красавчик», – сказал Дэвид. – Я помню, ты говорила, что хочешь прочитать её на английском, в оригинале. Я нашёл её в букинистическом. Думал, что ты будешь рада.       Алиса провела пальцами по обложке, открыла первую страницу и увидела пожелтевшие страницы с мелким шрифтом. Она поднесла книгу к груди и прижала её, как драгоценность.              – Спасибо, папа, – сказала она, и её голос дрогнул. – Я прочитаю её, когда смогу.       – Не спеши, – сказал Дэвид. – Она никуда не убежит.       Они посидели ещё немного в тишине, и только писк монитора нарушал её. Алиса держала книгу в руках, и на её лице было спокойствие, которого не было раньше.       Прошло два дня. Алиса начала понемногу есть твёрдую пищу, и её голос стал крепче. Луиза и Дэвид чередовались у её постели, а Мелисса сидела с ней по вечерам. И в один из таких вечеров Дэвид, который занимался расследованием, наконец нашёл время, чтобы разобраться с конным клубом.       Он позвонил в клуб несколько раз, но трубку никто не брал. Тогда он поехал туда сам – здание клуба было закрыто, на воротах висел замок, а на двери – объявление о банкротстве. Он поговорил с соседями, которые сказали, что клуб закрылся ещё до Рождества, что все лошади проданы, и что владельцы уехали в неизвестном направлении. Дэвид почувствовал, как холод пробегает по спине. Он знал, что Норд был для Алисы всем, и что она не простит себе, если он пропадёт.       Он начал собирать информацию. Он нашёл список учеников клуба, которые могли знать что-то о продаже лошадей. Одна из них – Роуз Блоссом – была особенно известна тем, что всегда была в курсе всех дел, потому что её мать была близка с владельцами. Дэвид помнил, как Алиса иногда жаловалась на неё: «Эта Роуз – она вечно строит из себя пай-девочку перед взрослыми, а с нами – как собака». Но он знал, что Роуз могла что-то знать.       Он нашёл её адрес – она жила в том же районе, в нескольких кварталах от них. Он поехал к ней без предупреждения.       Роуз открыла дверь сама. Она была высокой, с длинными светлыми волосами и голубыми глазами, которые смотрели настороженно. На ней был розовый спортивный костюм, и в руках она держала телефон.              – Офицер Шастнат? – спросила она, и в её голосе мелькнуло удивление. – Что вы здесь делаете?       – Роуз, – сказал Дэвид, стараясь говорить ровно, без давления. – Я знаю, что клуб закрылся, и что лошадей продали. Моя дочь, Алиса, была там, и её лошадь, Норд, тоже была продана. Я хочу узнать, кто его купил.       Роуз замялась. Она переступила с ноги на ногу и посмотрела на свои тапочки.       – Я не знаю точно, – сказала она, но её голос дрогнул. – Но я слышала, что владельцы продали всех лошадей через аукцион. Моя лошадь была выкуплена моей семьей, но я не знаю, кто купил Норда. Они ничего не говорят.       – Роуз, – сказал Дэвид, и его голос стал твёрже. – Это важно. Алиса очень любит эту лошадь. Если он уехал, я должен знать, куда. Может быть, кто-то из учеников знает?       Роуз покачала головой, но потом её лицо изменилось – она вспомнила что-то.       – Я слышала, что мистер и миссис Дэвис – владельцы клуба – договорились с каким-то перекупщиком из Миннеаполиса. Он забирает лошадей партиями и перепродаёт их. Я не знаю его имя, но я видела его машину – чёрный пикап с прицепом. Он приезжал за день до того, как клуб закрылся.       Дэвид записал эту информацию в блокнот.       – Спасибо, Роуз, – сказал он, и голос его стал мягче. – Ты помогла мне. Если узнаешь что-то ещё – позвони в участок. Роуз кивнула, и её лицо было серьёзным.       – Я не хотела, чтобы у Алисы забрали лошадь, – сказала она тихо. – Я знаю, что мы не ладили, но я не желала ей зла.       – Я знаю, – ответил Дэвид. – Спасибо.       Он развернулся и пошёл к машине, и в голове у него уже созревал план – он найдёт этого перекупщика, он найдет Норда, даже если для этого придётся объехать всю Миннесоту. Он не мог вернуть Алисе Крима, но он мог попытаться вернуть ей её лошадь.       Он вернулся в больницу и зашёл в палату, где Алиса лежала с книгой в руках. Она подняла голову, и в её глазах был вопрос.              – Я узнал кое-что, – сказал Дэвид, садясь на стул. – Норда продали перекупщику из Миннеаполиса. Я найду его, обещаю.       Алиса смотрела на отца, и в её глазах мелькнула надежда – первая за много дней.       – Ты найдёшь его? – спросила она тихо.       – Найду, – сказал Дэвид, и его голос был твёрдым, как сталь. – Я не позволю ему пропасть. Ты поправляйся, а я займусь этим.       Алиса кивнула, и её пальцы сжали книгу крепче. Она закрыла глаза, и снег за окном всё падал, но внутри неё, впервые после нападения, затеплилась искра – маленькая, но живая.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆