Пока не растает снег

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      Снегопад, который мучил Ваконию всю неделю, наконец ослабел, но небо оставалось серым и низким, как потолок в старом подвале. Ноэль Андерсен стояла у окна своей спальни и смотрела на заснеженный двор, где её младший брат лепил снеговика, и думала о том, что прошло уже четыре дня, а от Алисы нет никаких новостей, кроме тех, что она выуживала из обрывков разговоров взрослых. Мать, Маргарет Андерсен, запретила ей звонить Луизе – «Они сейчас не до телефона, Ноэль, оставь их в покое» – и Ноэль подчинилась, но внутри неё всё кипело от беспомощности. Она знала, что Алиса в коме, знала, что её изранили собаки, и знала, что Крим погиб. Она узнала об этом от Дэвида, который позвонил её матери через день после случившегося, и голос его был ровным, как у робота, но Ноэль слышала, как он срывается в конце каждой фразы.       Она набрала номер Бэмби Пирса – одноклассника, с которым они иногда сидели за одной партой на биологии, и который был одним из немногих парней, кого Алиса терпела в своей компании. Бэмби был высоким, худым, с вечно растрёпанными светлыми волосами и глазами, которые всегда смотрели на мир с лёгким удивлением, как будто он видел что-то, чего другие не замечали. Он любил рисовать и носил с собой скетчбук, и Алиса часто смеялась над его фамилией – «Пирс» звучало как «пирс», и она говорила, что он похож на маяк, который вечно пытается зажечься.       – Бэмби, – сказала Ноэль, когда он взял трубку. – Ты слышал о Лисе?       – Да, – ответил он, и голос его был тихим, без обычной лёгкой усмешки. – Мама рассказала. Я хотел прийти, но не знал, как. Ты думаешь, нас пустят?       – Не знаю, – сказала Ноэль и сжала телефон так, что побелели костяшки. – Но мы должны попытаться. Я не могу сидеть здесь и ждать. У меня есть подарки для неё – я купила ей игрушку на Рождество, маленького лисёнка, потому что она говорила, что они милые. И мама напекла печенья. Может быть, её родителям тоже нужна еда.       – Я тоже хочу передать что-то, – сказал Бэмби. – Я нарисовал ей картину. Не знаю, зачем, просто... я сидел и рисовал, и получился Норд. Её лошадь. Она всегда говорила, что он её самый лучший друг.       Ноэль почувствовала, как к горлу подкатывает ком, но она проглотила его.       – Встретимся у больницы в два часа, – сказала она. – Я возьму всё, что есть.       Она положила трубку и пошла на кухню, где мать стояла у плиты и помешивала суп. Маргарет была невысокой женщиной с мягкими руками и вечно обеспокоенным лицом – она не работала, но её работа была домом, и она знала каждый уголок своего жилища, каждую трещину на стене, каждую царапину на столе. Она обернулась, когда Ноэль вошла, и её глаза сузились.       – Ты куда-то собираешься? – спросила она, и в голосе её была тревога, которую она не пыталась скрыть.       – В больницу, – ответила Ноэль, и голос её был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. – К Алисе. Я не могу сидеть здесь и ничего не делать.       Маргарет поставила ложку на стол и повернулась к дочери. Её лицо было бледным, и руки дрожали – она всегда дрожала, когда волновалась, и сейчас её пальцы сжимали край фартука так, что побелели суставы.       – Ноэль, я понимаю, что ты хочешь помочь, – сказала она, и голос её был тихим, но настойчивым. – Но подумай о себе. Это же опасно. Эти собаки... они были на свободе, они напали на неё. А у нашего соседа, мистера Харпера, тоже есть собаки. Они лают, и я видела, как они бегают без поводка. Что, если они тоже... что, если и на тебя нападут?       Ноэль смотрела на мать, и ей хотелось засмеяться, но она сдержалась, потому что знала – страх матери был настоящим, даже если он казался смешным. Ноэль знала, что собаки мистера Харпера – это два маленьких пекинеса с плоскими мордами и вечно мокрыми глазами, которые тявкали на каждую проходящую машину, но не могли даже допрыгнуть до коленки взрослого человека.       – Мам, – сказала она терпеливо, как будто разговаривала с ребёнком, – пекинесы – это собаки размером с кошку. Они не могут никого загрызть. Они даже не могут допрыгнуть до коленки. И я собираюсь идти по главной дороге, где полно людей. Со мной ничего не случится.       Маргарет покачала головой, и в её глазах появились слёзы.       – Я знаю, что ты думаешь, что я глупая, – сказала она, и голос её дрогнул. – Но я не могу рисковать. Ты моя дочь. Если с тобой что-то случится, я не переживу.       Ноэль подошла к матери, обняла её – она была выше на полголовы, и мать уткнулась лицом ей в плечо.       – Ничего не случится, – сказала Ноэль, и голос её стал мягче. – Я обещаю. Я пойду с Бэмби, мы будем вместе, и мы просто отдадим подарки и уйдём. Я не буду задерживаться.       Маргарет долго молчала, а потом кивнула и отстранилась.       – Хорошо, – сказала она, вытирая глаза. – Но ты возьмёшь печенье, которое я испекла, и ещё я завернула кусок запеканки. И скажи её матери, что мы молимся за них. Что бы это ни значило.       Ноэль поцеловала мать в щёку и пошла собираться. Она положила в рюкзак мягкую игрушку – лисёнка с оранжевой шерстью и белым кончиком хвоста, которого она купила за неделю до Рождества, надеясь подарить Алисе в школе, когда они встретятся после каникул. Она не знала, сможет ли Алиса увидеть его, но она хотела, чтобы он лежал рядом с ней, чтобы напоминать ей о том, что её ждут.       Бэмби ждал у входа в больницу уже в половину второго. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и в руках у него был большой конверт из плотной бумаги, внутри которого, как он сказал, лежал рисунок. На его лице была обычная лёгкая улыбка, но Ноэль видела, как напряжены его плечи – он был взволнован не меньше её.       – Ты пришла, – сказал он, и его голос дрогнул. – Я боялся, что передумаешь.       – Нет, – ответила Ноэль. – Пошли.       Они вошли в холл больницы, и их сразу же остановила охранница – пожилая женщина с короткой стрижкой и строгим лицом, которая сидела за стойкой у входа и смотрела на них поверх очков.       – Вы к кому? – спросила она, и голос её был сухим, как осенний лист.       – Мы к Алисе Шастнат, – сказала Ноэль и протянула руку с лисёнком. – Мы её друзья. Мы хотим передать ей подарки.       Охранница покачала головой.       – Посещения палаты интенсивной терапии запрещены для посторонних, – сказала она. – Только родители. И даже им разрешено входить по очереди. Вы не можете пройти.       Ноэль почувствовала, как внутри неё поднимается волна разочарования, но она не собиралась сдаваться.       – Мы не будем заходить, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Мы просто хотим передать вещи. Мы оставим их здесь, у вас, и вы отдадите их её маме. Пожалуйста.       Охранница посмотрела на неё, на её покрасневшие от холода щёки, на лисёнка в руках, и её лицо чуть смягчилось.       – Я могу позвать доктора Элиота, – сказала она. – Он работает с семьёй Шастнат. Если он решит, что можно передать, – я передам.       Она нажала кнопку на телефоне, и через несколько минут из коридора появился Элиот – худощавый, с тёмными кудрями, которые выбивались из-под шапочки, и с усталыми глазами, которые сразу же остановились на Ноэль и Бэмби.       – Вы друзья Алисы? – спросил он, подходя ближе.       – Да, – сказала Ноэль, и голос её дрогнул. – Мы принесли кое-что для неё и для её родителей. Мы знаем, что не можем войти, но мы хотим, чтобы они знали, что мы здесь.       Элиот посмотрел на лисёнка, потом на конверт в руках Бэмби, и кивнул.       – Подождите здесь, – сказал он. – Я поговорю с Луизой. Если она захочет выйти, она выйдет.       Он развернулся и ушёл, и Ноэль и Бэмби остались стоять в холле, глядя на белые двери, за которыми скрывался Элиот. Они слышали, как за стойкой работает телефон, как кто-то катит тележку с едой, как пахнет дезинфекцией и больничной едой – и всё это казалось им чужим и холодным.       Элиот нашёл Луизу в ординаторской. Она сидела за столом и смотрела на чашку с остывшим кофе, которую забыла выпить. Её волосы были собраны в небрежный пучок, под глазами залегли тени, и пальцы лежали на столе неподвижно – она не спала уже почти двое суток, но продолжала держаться, потому что знала – если она упадёт, то не поднимется.       – Луиза, – сказал Элиот, и голос его был мягким. – Там пришли друзья Алисы. Ноэль и Бэмби. Они хотят передать подарки. Они не просятся в палату, они просто хотят, чтобы вы знали – они рядом.       Луиза подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то – не удивление, а скорее осознание того, что мир снаружи продолжает существовать, что люди живут, дышат, приходят и уходят.       – Ноэль, – повторила она, и голос её был тихим, как шёпот. – Да, я помню её. Она всегда была рядом с Алисой. Они снимали видео вместе.       – Я могу пригласить их сюда, – сказал Элиот. – Если вы готовы.       Луиза помолчала несколько секунд, и в тишине было слышно, как за окном падает снег, мягко и бесшумно. Потом она кивнула – медленно, как будто её шея была налита свинцом.       – Да, – сказала она. – Пусть придут.       Она встала, оправила халат и вышла в коридор. Элиот шёл рядом, и его шаги были неслышными на кафельном полу. Они прошли мимо палаты, где лежала Алиса, и Луиза на мгновение задержалась у двери, но не открыла её – она знала, что сейчас должна быть сильной, что она может позволить себе развалиться позже, когда останется одна.       Она вышла в холл и увидела Ноэль – высокую, стройную, с рыжими волосами, которые были заплетены в толстую косу, и с лисёнком в руках. Рядом стоял Бэмби – парень с рисунком в конверте, который смотрел на неё с испугом и надеждой одновременно.       – Миссис Шастнат, – сказала Ноэль, и её голос дрогнул. – Мы... мы просто хотим, чтобы вы знали, что мы здесь. Что мы думаем о вас. Что мы любим Лису.       Луиза смотрела на неё, и внутри неё что-то дрогнуло – она помнила, как Алиса приходила домой и рассказывала о Ноэль: «Мама, она такая смешная, она всегда тащит меня на приключения, она знает, как сделать меня счастливой». И сейчас она смотрела на эту девочку, которая стояла перед ней с игрушкой в руках, и чувствовала, как её глаза начинают щипать.              – Спасибо, – сказала Луиза, и голос её был хриплым, но ровным. – Спасибо вам обоим. Мы... мы ценим это.       – Мы принесли кое-что, – сказал Бэмби, протягивая конверт. – Я нарисовал это для неё. Это Норд. Её лошадь. Я знаю, что она любит его, и я подумал, что если она проснётся, она будет рада увидеть его.       Луиза взяла конверт, но не открыла его – она просто держала его в руках, как драгоценность.       – А это, – сказала Ноэль, протягивая лисёнка, – это от меня. Я хотела подарить ей на Рождество, но мы не успели встретиться. Может быть, он будет с ней рядом, пока она спит.       Луиза взяла игрушку, и её пальцы сжались вокруг мягкого оранжевого меха. Она поднесла её к лицу и почувствовала запах – новый, чистый, с ноткой ванили, которую Ноэль положила в пакет с игрушкой.       – Она просыпалась сегодня утром, – сказала Луиза, и голос её дрогнул. – На несколько минут. Она что-то бормотала – я не разобрала, но она говорила. Потом она опять заснула. Врачи говорят, что это хороший знак.       Ноэль втянула воздух, и её лицо побелело.       – Она говорила? – переспросила она. – Что она говорила?       – Она звала Норда, – сказала Луиза, и уголок её губ дёрнулся в слабой тени улыбки. – И она сказала «яблоко». Она всегда давала ему яблоки.       Ноэль не выдержала – она всхлипнула, но сдержала слёзы, потому что знала, что если заплачет, то Лизе это не поможет. Она сжала зубы и кивнула.       – Она поправится, – сказала Ноэль твёрдо и тут же замялась. – Когда мы снимали видео, она падала с лошади три раза подряд, и каждый раз вставала и говорила: «Давай ещё». И она вставала.       – Я знаю, – ответила Луиза, и в голосе её появилась твёрдость. – Она моя дочь.       Элиот стоял в стороне, наблюдая за этой сценой, и его руки были сцеплены за спиной. Он видел, как Луиза держится – как её плечи прямы, как голос не дрожит, хотя он знал, что внутри неё всё рушится. Он шагнул вперёд.       – Давайте я провожу вас, – сказал он Ноэль и Бэмби. – И заберу вещи. Я передам их в палату, когда Луиза будет готова.       Ноэль кивнула и протянула лисёнка Элиоту. Бэмби отдал конверт, и Элиот аккуратно сложил всё в коробку, которую принёс с собой.       – Спасибо, – сказала Ноэль, поворачиваясь к Луизе. – Мы будем молиться за неё. Мы будем ждать.       – И мы будем ждать, – сказал Бэмби. – Когда она проснётся, мы будем здесь.       Луиза кивнула, и её лицо было неподвижным, но Ноэль видела, как дрожат её пальцы, когда она сжимала край халата. Она хотела обнять её, но не решилась – она чувствовала, что эта женщина стоит на краю пропасти, и одно неосторожное движение может столкнуть её вниз.       – Идите, – сказала Луиза. – Передайте вашим родителям спасибо. За всё.       Ноэль и Бэмби развернулись и пошли к выходу, и их шаги гулко отдавались в пустом холле. Когда двери закрылись за ними, Луиза повернулась к Элиоту, и в её глазах была пустота.       – Ты видел, какие они? – спросила она, и голос её сорвался. – Они пришли. Они пришли ради неё. Ради нас.       – Они хорошие, – сказал Элиот, и его голос был тёплым. – И она знает это. Даже во сне она знает, что её любят.       Луиза кивнула и пошла обратно в палату, и Элиот последовал за ней – он шёл на шаг позади, готовый поддержать её, если она упадёт. Он присматривал за ней весь день, как велела Дженнифер: «Элиот, ты должен быть рядом с ней. Она не справляется одна, даже если думает, что справляется». И он был рядом – приносил чай, когда она забывала пить, открывал окно, когда она говорила, что нечем дышать, и просто стоял в углу, когда она садилась у кровати Алисы и брала её руку в свои.       Когда Ноэль и Бэмби ушли, Луиза, вернувшись в палату, села на стул. Через минуту она достала конверт, разорвала край и вытащила рисунок. Норд смотрел на неё с бумаги — живой, узнаваемый, с той самой белой звёздочкой во лбу. Луиза прижала рисунок к груди и закрыла глаза. Она не плакала. Она просто дышала.       А в это время в коридоре больницы Дженнифер нашла Дэвида. Он стоял у окна, смотрел на снег, который всё падал и падал, и в его руке был телефон с открытой страницей благотворительного фонда. Дженнифер подошла к нему и встала рядом.              – Я видела, как ты смотрел на это, – сказала она, кивая на экран. – Ты думаешь, что не заслуживаешь этой помощи?       – Я не знаю, что я заслужил, – ответил Дэвид, не оборачиваясь. – Я не уберёг её. Я знал, что у соседа проблемы с собаками, и я ничего не сделал. Только выписал штрафы. А она лежит там, в коме, и я ничего не могу сделать.       Дженнифер взяла его за плечо и развернула к себе. Её лицо было серьёзным, и в глазах горел тот огонь, который она показывала ему ещё тогда, когда была «зелёной» новичком под его началом.       – Слушай меня, – сказала она, и голос её был твёрдым. – Ты сделал всё, что мог. Ты установил камеру, ты вызывал полицию, ты предупреждал его. Ты не знал, что это случится. Никто не знал. А сейчас ты нужен ей, и ты нужен Луизе. Ты не можешь развалиться, потому что тогда они развалятся вместе с тобой.       Дэвид смотрел на неё, и его глаза были сухими, но внутри него всё дрожало, как натянутая струна.       – Я не знаю, как быть сильным, – сказал он хрипло. – Я всегда знал, как быть полицейским. Я знал, как быть мужем. Но как быть отцом, когда твоя дочь умирает, и ты не можешь её защитить? Я не знаю.       – Ты просто будь рядом, – сказала Дженнифер. – Ты её отец. Твоё присутствие – уже защита. Ты не должен ничего делать, кроме как быть здесь. И мы с Элиотом будем рядом с тобой. Потому что теперь мы – ваша семья.       Дэвид долго молчал, а потом кивнул. Он отвёл взгляд и снова посмотрел в окно, но плечи его чуть распрямились, и дыхание стало ровнее. Дженнифер стояла рядом, и они оба смотрели на снег, который падал и падал, и знали, что завтра опять будет такой же день – серый, холодный, но с надеждой, которая теплится где-то глубоко внутри, как огонёк свечи в тёмной комнате.       Когда они вернулись в палату, Элиот стоял у кровати Алисы и держал в руках лисёнка. Он осторожно положил его рядом с подушкой, так, что игрушка касалась плеча девочки.       – Она пошевелилась, когда я клал его, – сказал Элиот тихо. – Её пальцы сжались. Может быть, она чувствует его.       Луиза подошла к кровати, села на стул, и её рука легла поверх руки дочери, которая лежала поверх белой простыни. Она почувствовала, как Алисины пальцы дрогнули – едва заметно, но она почувствовала. И впервые за четыре дня она позволила себе улыбнуться – слабо, почти незаметно, но искренне.       – Спи, солнышко, – сказала она тихо. – Мы здесь. Все ждут тебя. И Норд ждёт. И яблоко – оно лежит у тебя на тумбочке. Мы сохранили его.       Снег падал за окном, и было уже темно, и Рождество давно прошло, но в палате было тепло, и в руках Луизы лежала рука её дочери, и монитор пищал ровно, как сердце, которое не сдаётся.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆