Пока не растает снег

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      Прошло несколько дней. Дни перестали отличаться друг от друга – они были одинаковыми: серый свет за окном, белый снег, который падал и падал, и тишина больничных коридоров, нарушаемая только шагами медсестёр и писком мониторов. Алиса лежала в реанимации, потом её перевели в палату интенсивной терапии, и каждый раз, когда Луиза или Дэвид входили туда, они видели её лицо – опухшее, с багровыми следами укусов, которые начали темнеть и подсыхать по краям, и её руки, перевязанные белым бинтом, из-под которого торчали трубки капельниц. Она не просыпалась – врачи ввели её в медикаментозную кому, чтобы дать организму шанс восстановиться, и каждый день Мэтьюз выходил к ним и говорил одно и то же: «Пока стабильна. Мы делаем всё возможное». Луиза слушала его, и её лицо оставалось неподвижным, как маска, и только когда он уходил, она садилась на стул у кровати дочери и брала её руку в свои – осторожно, обходя повязки, и держала, не отпуская.       В шесть утра Мелисса уже была на ногах. Она проснулась затемно, когда за окном было ещё черно, и только фонарь на столбе бросал жёлтый круг на заснеженный двор. Она надела тот самый старый пуховик, который служил ей уже лет десять – потёртый на локтях, с застёжкой, которая вечно заедала, – и сунула ноги в резиновые сапоги с меховой подкладкой. На кухне она налила себе чаю, но пить не стала – только ополоснула кружку и поставила в раковину. Потом она прошла в кладовку, где стояли банки с мёдом, и выбрала две – самую большую, из липового цвета, и ту, что с гречихой, тёмную, почти чёрную, которую Алиса любила больше всего. Она завернула их в полотенце, чтобы не разбились в дороге, и положила в рюкзак – тот самый, из плотной ткани, который она брала всегда, когда ездила в город.       Она не звонила Луизе. Она знала, что у той сейчас не до телефона, и что словами не поможешь. Она просто села в свой старый пикап – синий «Форд», который Дэвид помогал ей чинить прошлым летом, – и повернула ключ зажигания. Двигатель закашлял, зафыркал, но завёлся, и Мелисса выдохнула – она боялась, что в такой мороз машина не заведётся, но старый «Форд» был упрямым, как и она сама.       Дорога из её дома в Ваконию занимала обычно около часа, но сегодня снегопад замедлил её. Дворники скрипели по лобовому стеклу, и она видела только белые полосы, которые мелькали перед глазами. Она ехала медленно, держась за руль двумя руками, и на поворотах пикап заносило, но она каждый раз выравнивала его, потому что знала, как это делается – она прожила в этих местах всю жизнь и привыкла к снегу, к ветру, к тому, что дороги чистят только к обеду, если чистят вообще. Где-то на полпути она остановилась у обочины, вышла, чтобы размять ноги, и посмотрела на заснеженные поля, которые тянулись до горизонта. Ветер дул в лицо, и она подумала о том, что сегодня второй день, как Алиса в больнице, и что она должна быть рядом, потому что больше некому.       Когда она въехала в город, было уже половина одиннадцатого. Она припарковалась у больницы, заглушила двигатель и посидела ещё минуту в тишине, глядя на белое здание с тёмными окнами. Потом она взяла рюкзак, открыла дверцу и шагнула в снег – он хрустнул под ногами, и она почти поскользнулась, но удержалась, схватившись за дверцу.       Внутри больницы было тепло и пахло хлоркой и кофе. Мелисса остановилась у регистратуры, и женщина за стойкой подняла глаза.       – Здравствуйте, – сказала Мелисса, и голос её был низким, но твёрдым. – Моя внучка лежит здесь. Алиса Шастнат. Мне сказали, она на втором этаже.       Женщина сверилась с компьютером и кивнула.       – Палата интенсивной терапии, второй этаж, направо по коридору, потом налево. Но сейчас, наверное, только родственники...       – Я её бабушка, – перебила Мелисса, и в её голосе не было ни раздражения, ни просьбы – только факт.       – Хорошо, – сказала женщина. – Пройдите.       Мелисса пошла к лифту, и её сапоги гулко стучали по кафельному полу. Она слышала свой шаг – мерный, спокойный – и думала о том, что когда-то она так же ходила в больницу к своему мужу, когда он умирал от рака, и тогда она тоже не плакала, потому что надо было держаться. Она нажала на кнопку, дождалась, пока двери откроются, вошла и поднялась на второй этаж.       Коридор был длинным и белым, и по нему ходили медсёстры в голубых костюмах. Мелисса прошла мимо палат, мимо комнаты для переговоров, и наконец увидела Луизу. Она сидела на стуле у стены, около двери с табличкой «Палата интенсивной терапии № 4», и смотрела прямо перед собой, на закрытую дверь. Её руки лежали на коленях, и она не заметила, как Мелисса подошла.       – Луиза, – сказала Мелисса тихо.       Луиза подняла голову медленно, как будто её шея была налита свинцом. В её глазах была пустота, но когда она увидела свекровь, эта пустота чуть дрогнула – как вода, в которую бросили камень.              – Мелисса? – спросила она, и голос её был хриплым, как будто она не говорила несколько дней.              Мелисса не ответила. Она просто опустилась на корточки перед Луизой, положила рюкзак на пол, обняла её, притянула к себе, и её руки – тёплые, пахнущие мёдом и дымом – сжали плечи снохи так, как будто она хотела удержать её от падения. Луиза замерла на мгновение, а потом позволила себе выдохнуть – долго, шумно, как будто она выдыхала всё, что копилось внутри неё за эти долгие сутки.       – Я здесь, – сказала Мелисса, и её голос был ровным и тёплым, как воздух из печи, когда в ней горят дрова. – Я здесь. Ты иди, отдохни. Я посижу с ней.              Луиза покачала головой, и её руки сжались на спине Мелиссы.       – Не могу, – сказала она, и голос её дрогнул. – Она там... она не просыпается...       – Знаю, – ответила Мелисса. – Но ты не можешь быть рядом с ней, если не будешь отдыхать. Иди. Я посижу с ней, я знаю, как.       Луиза подняла глаза, и в них мелькнула неуверенность, но Мелисса взяла её за плечи и развернула к двери.       – Иди, – повторила она, и в голосе её была твёрдость, которую Луиза знала с тех пор, как вышла замуж за Дэвида. – Я её бабушка. Я не отойду от неё, пока ты не вернёшься.       Луиза кивнула, и пошла по коридору – медленно, как будто её ноги были ватными. Она зашла в ординаторскую, опустилась на раскладушку, которая стояла у стены, и закрыла глаза. За окном падал снег, и она слышала, как в коридоре Мелисса говорит с медсестрой – тихо, но отчётливо:       – Можно я принесу ей подушку из дома? Свою, мягкую. Она любит такие.       Медсестра что-то ответила, и Мелисса поблагодарила её. Потом она зашла в палату, и Луиза, уже проваливаясь в сон, слышала, как её шаги затихают у кровати, и как она говорит Алисе:       – Я приехала, солнышко. Я здесь. Спи, я рядом.       И снег за окном падал, падал и падал, и Луиза провалилась в чёрный сон без сновидений, впервые за двое суток.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      Через день в больницу пришли журналисты. Их было трое – двое с камерами и одна молодая женщина с микрофоном, в пуховике, надетом поверх пиджака, и с красными от мороза щеками. Они стояли у входа, переминаясь с ноги на ногу, и их дыхание вырывалось белым паром, когда они переговаривались между собой. Охранник у дверей уже позвонил в пресс-службу, но журналисты не уходили – они ждали, потому что история была громкой: девочка из благополучной семьи, израненная собаками, в канун Рождества.       Дэвид вышел к ним через десять минут – он спустился в холл, когда медсестра сказала, что у входа толпятся репортёры и спрашивают его. Он вышел, и снег сразу же заметал ему воротник куртки. Журналисты оживились, камера нацелилась ему в лицо, и женщина с микрофоном шагнула вперёд.       – Офицер Шастнат, вы можете прокомментировать состояние вашей дочери? – спросила она, и голос её был быстрым, как у человека, который привык не терять время. – Известно, что собаки принадлежат вашему соседу, у вас были с ним конфликты раньше, как вы оцениваете действия полиции?       – Я не могу дать комментарий, – сказал Дэвид, и голос его был ровным, хотя внутри всё сжалось от желания сказать что-то резкое. – Ведётся расследование. Все вопросы – к пресс-службе.       Женщина не сдавалась.       – Но вы же отец пострадавшей, вы были на месте происшествия, вы знаете детали? Люди обеспокоены, они хотят знать, насколько это опасно – гулять по улицам, если собаки могут вырваться в любой момент.       – Собаки изъяты, владелец задержан, – ответил Дэвид, и в голосе его проскользнула сталь. – Угрозы для жителей больше нет. Пресс-служба выпустит заявление сегодня вечером. А сейчас я должен быть с семьёй.       Он развернулся и пошёл обратно к дверям, не оглядываясь. Женщина что-то крикнула ему вслед, но он не обернулся – он слышал только шум ветра и хруст снега под ногами. За его спиной камера всё ещё снимала, и оператор не выключил её, когда Дэвид скрылся за дверями больницы.       Через час пресс-служба выпустила короткое заявление: «Факты устанавливаются, расследование продолжается, все меры приняты для обеспечения безопасности граждан». Журналисты постояли у входа ещё полчаса, но поняли, что больше ничего не добьются – один оператор остался сидеть в машине у парковки, на случай, если кто-то из семьи Шастнат выйдет, но остальные уехали, и их машины скрылись за поворотом дороги, оставляя на белом снегу две тёмные полосы от шин. Снег продолжал падать, и через час эти полосы уже были заметены, как будто их и не было.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      На третий день Дэвид приехал в участок рано утром, когда снегопад наконец стих и небо над Ваконией прояснилось до бледно-голубого, почти белого. Он не спал почти двое суток – только дремал на раскладушке в ординаторской, и каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел снег в овраге и рюкзак с нарисованной звёздочкой. Но сегодня был допрос Стивена Хейла, и Дэвид знал, что должен быть здесь.       Он прошёл в комнату наблюдения – маленькое помещение за односторонним стеклом, которое со стороны допросной выглядело как зеркальная стена. Внутри было тесно, пахло старым кофе и бумагой, и стоял один стул, на который Дэвид сел, не снимая куртки. Стекло было чистым, и он видел всё, что происходило в соседней комнате: стол, два стула, голую лампу на потолке и Стивена Хейла, который сидел напротив детектива.       Хейл выглядел старше своих шестидесяти – лицо красное, опухшее, руки на столе тряслись мелкой дрожью. Он не поднимал глаз, когда детектив – мужчина лет сорока, с усталым лицом и фамилией Моррисон на бейдже – открыл папку с документами.       – Мистер Хейл, – начал Моррисон, и голос его был спокоен, профессионально ровен. – Вы знакомы с обстоятельствами, при которых ваши собаки – две кане-корсо по кличке Брут и Цезарь – оказались на свободе 23 декабря?              Хейл молчал несколько секунд. Потом он поднял голову, и в глазах его мелькнула нерешительность, которая быстро сменилась чем-то похожим на злость.       – Они не виноваты, – сказал он, и голос его был хриплым, но громким, как будто он сам пытался убедить себя. – Они никогда не нападали первыми. Их спровоцировали.       Моррисон поднял бровь.       – Спровоцировали? Кто, по-вашему, мог их спровоцировать? Дверь сарая сгнила, она сломалась сама. Ваши собаки выбежали на улицу, и они напали на несовершеннолетнюю девочку. Это зафиксировано на камерах, которые установлены на доме Шастнатов.       Хейл дёрнулся на стуле, и его пальцы сжались в кулаки на столешнице.       – Эта девочка! – выпалил он, и в голосе его прозвучала злоба. – Она постоянно ходила мимо моего дома, всегда глазела на собак, всегда дразнила их! Я видел! Она проходила и смотрела на них, и они начинали лаять, а она смеялась! Она знала, что они злые, и всё равно ходила там!       Дэвид за стеклом сжал подлокотники стула так, что побелели костяшки. Он слышал каждое слово, и внутри него поднималась волна холода, но он не двинулся – он сидел и смотрел.              – Мистер Хейл, – сказал Моррисон, не меняя тона, – ваши слова не подтверждаются никакими доказательствами. Камеры на участке Шастнатов засняли, как ваши собаки выбегают через пролом в заборе. Девочка идёт по тротуару, смотрит прямо перед собой. Она не останавливается, не поворачивается к вашему дому. Она даже не смотрит в сторону собак, пока те не выбегают. Вы понимаете, что это значит?       Хейл замотал головой, и его лицо покраснело ещё сильнее.       – А её собака! Этот рыжий пёс! – он почти выкрикнул это. – Он вечно бегал по улице, лаял на мой забор, на моих собак! Он их дразнил! Он невоспитанный, я видел – он кидался на забор, рычал, и мои собаки только отвечали! Если бы он не бегал там, если бы они не держали его во дворе нормально, ничего бы не случилось!       – Собака Шастнатов была на поводке? – спросил Моррисон, и в голосе его появилась стальная нотка.       – Я... я не знаю, – пробормотал Хейл. – Я видел, он бегал там...       – Мы проверили записи с камер, – сказал Моррисон, перелистывая бумаги в папке. – Собака по кличке Крим находилась на территории своего участка и выбежала только тогда, когда увидел, что девочка в опасности. Он не провоцировал ваших собак. Он пытался защитить девочку. И он погиб, защищая её. Вы понимаете это, мистер Хейл?       Хейл замер, и его лицо пошло пятнами. Он смотрел на стол, и руки его перестали дрожать – они просто лежали неподвижно, как будто он сдался.       – И ещё, – продолжил Моррисон, – мы получили показания от подруги потерпевшей, Ноэль Андерсен. Она подтвердила, что Алиса Шастнат никогда не дразнила ваших собак, никогда не подходила близко к забору. Она боялась больших собак, и она всегда обходила ваш дом стороной. Ноэль говорила, что Алиса просила её не ходить мимо вашего дома, потому что собаки её пугали. Вы знаете об этом?       Хейл не ответил. Он сидел, опустив голову, и его плечи поникли.       – Мистер Хейл, – сказал Моррисон, – вы также неоднократно получали предупреждения от полиции о состоянии вашего забора и сарая. Соседи жаловались на то, что собаки вырываются. Вы знали об угрозе и не приняли мер. Это халатность, повлёкшая тяжкие последствия. У нас есть все доказательства для предъявления обвинения.       Хейл поднял голову, и в его глазах был уже не гнев, а пустота – то, что остаётся, когда человек понимает, что у него нет выхода.       – Я не хотел... – сказал он, и голос его сорвался. – Я просто хотел, чтобы они были счастливы... чтобы они были у меня... у меня никого нет, только они...       Он замолчал, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только жужжанием лампы. Дэвид сидел за стеклом, смотрел на старика, и внутри него что-то боролось – злоба и что-то другое, что он не мог назвать. Он хотел ненавидеть Хейла, и он ненавидел его за то, что случилось, но когда он видел его сломленного, одинокого, с дрожащими руками, он вдруг понял, что ненависть не приносит облегчения. Она просто лежит внутри него тяжёлым камнем.       Допрос закончился через полчаса. Моррисон собрал бумаги, подписал протокол, и Хейла увели в камеру. Когда он проходил мимо зеркальной стены, он на мгновение задержался и посмотрел на своё отражение – он не знал, что за стеклом сидит Дэвид, но он смотрел на себя, и его лицо было пустым. Дэвид сидел неподвижно, и когда Хейл ушёл, он выдохнул – долго, шумно, как будто всё это время он не дышал.       Улики собрали быстро – следы от зубов на ошейнике Крима совпадали с зубными отпечатками кане-корсо, волокна от куртки Алисы нашли на зубах собак, а камера на крыльце Шастнатов засняла, как собаки выбегают из пролома в заборе и бегут по улице в сторону лесопарка. Суд назначили на середину января, и Хейла оставили под стражей, потому что он уже был судим за нарушения и угрозы соседям.       Он вышел из комнаты наблюдения, прошёл по коридору и остановился у окна. За стеклом падал снег – редкий, лёгкий, как пух. Он смотрел на него и думал о том, что сегодня Рождество, и что его дочь лежит в больнице, и что старик, который это сделал, сидит в камере, и что ни один из них не будет праздновать. Он достал телефон, посмотрел – ни одного сообщения от Луизы. Он набрал её номер, и трубка взяла на втором гудке.       – Дэвид? – голос Луизы был тихим, но живым.       – Я еду к вам, – сказал он. – Всё закончилось. Допрос окончен.       – Я знаю, – ответила Луиза. – Мелисса сидит с Алисой. Мы ждём тебя.       Он убрал телефон в карман и пошёл к выходу, и снег падал на его плечи, когда он садился в машину, и он знал, что Алиса всё ещё не проснулась, но она дышит, и это самое главное.       

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      В те же дни, когда Дэвид занимался расследованием, а Луиза сидела в больнице, к их дому начали приходить люди.       Первой пришла миссис Гарсия, которая жила через два дома, напротив. Она была невысокой женщиной с вечно уставшим лицом и руками, пахнущими чесноком и зеленью, потому что она держала небольшой огород и закатывала банки каждое лето. Она появилась на крыльце Шастнатов в сумерках, когда в доме уже горел свет, но никто не открывал дверь – Дэвид был в участке, а Луиза в больнице. Миссис Гарсия поставила на ступеньку кастрюлю с куриным супом – ещё тёплым, накрыла её полотенцем и придавила сверху камнем, чтобы ветер не сдул. Она не позвонила в дверь, не оставила записку – просто ушла, и её следы на снегу вели обратно к её дому, где светилось жёлтое окно кухни.       Утром, когда Дэвид вернулся из участка переодеться, он увидел кастрюлю на крыльце. Он остановился, посмотрел на неё, и что-то дрогнуло у него в груди. Он поднял её, снял полотенце, и запах курицы и лаврового листа ударил ему в лицо. Он занёс кастрюлю в дом, поставил на стол, и долго смотрел на неё, не зная, что делать. Он не был голоден, но он знал, что должен съесть это, потому что кто-то готовил для них, кто-то думал о них. Он налил себе тарелку, съел, и почувствовал, как тепло разливается по телу, и это было странно – боль не ушла, но тело перестало дрожать.       На следующий день пришёл мистер Ковальски – пожилой мужчина с трясущимися руками, который жил в конце улицы и которого Дэвид знал только в лицо. Он принёс контейнер с горячим ужином – картофельное пюре, мясные шарики, зелёный салат. Он поставил его рядом с кастрюлей, которая всё ещё стояла на крыльце, потому что Дэвид не успел убрать её, и позвонил в дверь. Дэвид открыл, и увидел его – в старом пальто, с мокрыми от снега усами, и контейнером в руках.       – Держите, – сказал Ковальски, протягивая контейнер, и голос его был хриплым и негромким. – Моя жена приготовила. Сказала, что вы, наверное, не едите нормально. Я её послушал.       Дэвид взял контейнер, и его пальцы встретились с пальцами старика – холодными, с жёсткой кожей, которая помнила много зим.       – Спасибо, – сказал Дэвид, и голос его сел. – Передайте ей спасибо.       Ковальски кивнул, развернулся и пошёл обратно, и Дэвид смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом он закрыл дверь, поставил контейнер на стол, и вдруг понял, что у него нет сил плакать, но где-то глубоко внутри что-то сжимается, как будто сердце уменьшилось в размерах.       Через день пришла женщина из дома напротив – молодая, с двумя маленькими детьми, которые бегали по снегу в ярких комбинезонах. Она принесла домашний хлеб – ещё тёплый, завернутый в чистое полотенце, и баночку варенья из клубники, которую она сварила сама. Она не позвонила – она просто положила всё это на крыльцо, и ушла, и только когда Дэвид вышел через час, он увидел хлеб и варенье, и на верхней корке хлеба были отпечатки её пальцев – маленькие, аккуратные. Он взял хлеб в руки, поднёс к лицу, и почувствовал запах дрожжей и тепла – такой домашний, такой обычный, что у него на секунду перехватило дыхание.       А потом начали приходить те, кого они почти не знали. Пациенты Луизы, которым она делала операции – кто-то приносил коробку с печеньем, кто-то – запеканку, кто-то – просто деньги, завёрнутые в конверт, с одной фразой: «Держитесь». Медсестра из больницы, которая работала в другой смене, пришла с пакетом фруктов и сказала: «Луиза хороший врач. Я не могу остаться в стороне». Дэвид уже перестал удивляться – он просто открывал дверь, брал то, что приносили, и кивал, не говоря ни слова. Слова были лишними.       Потом кто-то – Дэвид так и не узнал, кто именно – создал благотворительный фонд. Небольшая страница в интернете появилась на второй день после того, как новости разлетелись по городу. Там было написано просто: «Семья Шастнат нуждается в помощи. На лечение дочери и на адвоката. Любая сумма важна». К концу недели на счету было уже несколько тысяч долларов. Луиза узнала об этом от медсестры, которая пришла к ней в ординаторскую и положила на стол записку с номером счёта и суммой.       – Люди хорошие, – сказала медсестра, и голос её был мягким, без навязчивости. – Они хотят помочь. Просто знайте, что это есть.       Луиза взяла записку, посмотрела на неё, и долго молчала. Она смотрела на цифры, на сумму, которая была собрана за несколько дней, и её лицо оставалось неподвижным. Потом она убрала записку в карман халата, поднялась и пошла в палату к Алисе. Она не знала, как принимать эту помощь, потому что всю жизнь привыкла всё делать сама – и в работе, и в доме, и в воспитании дочери. Но она знала, что сейчас ей некуда деваться, что она не может отказаться, потому что это не только для неё – для Алисы. Она села на стул у кровати, взяла дочь за руку, и её пальцы сжались вокруг тонких пальцев, которые лежали на белой простыне.       – Ты слышишь? – сказала она тихо, почти шёпотом, и голос её дрогнул. – Люди помогают нам. Нам, всем троим. И мне, и папе, и тебе. Ты должна поправиться, чтобы мы могли поблагодарить их.       Алиса не ответила – монитор пищал ровно, капельница капала, и снег падал за окном. Луиза сидела и держала её руку, и ей казалось, что через это прикосновение она может передать ей всё – всю надежду, всю любовь, всё тепло, которое она получала от людей, которых даже не знала.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      В тот же день, когда соседи приносили еду и оставляли её на крыльце, в дверь дома Шастнатов постучали. Дэвид как раз вернулся из участка, снял ботинки и стоял в прихожей, глядя на пустую вешалку, где обычно висела Алисина куртка. Стук был громким и настойчивым – не таким, как у соседей, которые ставили контейнеры и уходили тихо. Этот стук требовал ответа.       Дэвид открыл дверь и увидел Майка и Тома. Они стояли на крыльце, притоптывая ногами от холода, и их оранжевые жилеты ярко выделялись на фоне белого снега. Майк держал лопату, Том – ведро с солью, и оба смотрели куда-то в сторону, стараясь не встречаться с Дэвидом глазами.       – Мы просто подумали, что у вас тут снег, – сказал Майк, и голос его был хриплым от мороза. – Дорогу надо расчистить, а то никто не проедет. Да и ступеньки скользкие – кто-нибудь упадёт.              Дэвид стоял в дверях и смотрел на них. Он знал их обоих – не раз выписывал им штрафы за нарушение сроков охоты, за то, что ходили по лесам, когда сезон уже закрыт. Они всегда огрызались, спорили, пытались доказать, что он придирается. А сейчас они стояли перед ним с лопатами, и их лица были красными от ветра, и они не поднимали глаз.       – Заходите, – сказал Дэвид после долгой паузы. – Чай есть на кухне.              Они переглянулись, словно не ожидали такого приглашения. Майк пожал плечами, и они шагнули за порог, стараясь стряхнуть снег с сапог, чтобы не натаскать грязи. Дэвид провёл их на кухню – маленькую, с квадратным столом у окна, за которым они никогда раньше не сидели вместе.       – Садитесь, – сказал он, включая чайник. – Разувайтесь, если хотите.       Майк и Том сели на стулья, поставили лопату и ведро у двери. Том оглядел кухню – чистую, но запустелую, без следов жизни – и покачал головой.       – Как она? – спросил он тихо, и в голосе его не было обычной резкости, только осторожность.       Дэвид поставил на стол три чашки и насыпал заварку.       – В коме, – сказал он, не оборачиваясь. – Врачи говорят, стабильна. Живём.       Майк и Том переглянулись. Майк взял чашку в руки, сжал её, и его пальцы, красные от холода, согревались о керамику.       – Мы... мы хотели сказать, – начал Майк, и голос его дрогнул. – Мы не знали, что это твоя дочь. Когда мы нашли её... мы не знали. Мы просто подумали, что надо помочь.       – Я знаю, – ответил Дэвид, садясь напротив них. – Вы позвонили в «Скорую». Если бы не вы, она бы не выжила.       Он сказал это ровно, без эмоций, но в его голосе было что-то, что заставило Майка сжать чашку сильнее.       – Мы видели собак, – сказал Том, и его голос был тихим. – Они бежали обратно к забору, когда мы шли по тропе. Мы сначала не поняли, что произошло, думали, оленя задрали. А потом увидели её. И пса. Рыжего. Он лежал рядом с ней.       – Крим, – сказал Дэвид, и голос его дрогнул впервые. – Это был наш пёс. Он выскочил, чтобы защитить её.       Том опустил голову и долго молчал. Майк отпил чай, поставил чашку на стол и посмотрел в окно, где всё падал и падал снег.       – Я знаю, что мы с тобой не ладили, – сказал Майк, глядя в окно. – Штрафы, сроки... Я всегда думал, что ты просто цепляешься, потому что власть есть. Но я не злой человек, Дэвид. И я не хочу, чтобы ты думал, что мы пришли сюда из жалости. Мы пришли, потому что так надо. Потому что мы не можем сидеть дома, когда у человека такое горе.       Дэвид молчал. Он смотрел на свои руки, сцепленные на столе, и чувствовал, как в груди шевелится что-то тёплое – не слёзы, не боль, а что-то другое, что он не мог назвать.       – Я знаю, – сказал он наконец. – Я знаю, что вы не злые. Просто... всё это странно. Я выписывал вам штрафы, а теперь вы чистите мой двор.       – Жизнь странная штука, – сказал Том и усмехнулся – коротко, беззлобно. – Моя Мэри, когда узнала, сказала: «Ты иди к ним и не возвращайся, пока всё не сделаешь». Она у меня такая.       – А моя Мэри, – сказал Майк, и лицо его осветилось тенью улыбки, – моя Мэри уже начала готовить ужин для вас. Она сказала, что принесёт индейку и лосося в больницу. Отец её из соседнего штата привёз лосося, она его берегла к Рождеству, но сказала, что вам нужнее.       Дэвид поднял голову и посмотрел на них – на этих двух мужиков, которые когда-то были его врагами, а сейчас сидели на его кухне и пили чай, как старые друзья.              – Спасибо, – сказал он, и слово вышло тихим, почти невесомым. – Спасибо вам. За всё. За то, что нашли её. За то, что пришли. За то, что ваши жёны... Я не знаю, как отблагодарить.       – Не надо, – сказал Майк, поднимаясь. – Ты просто держись. А мы – мы справимся с вашим двором. Иди к ней, в больницу. Мы закончим и закроем дверь.       Они допили чай, поставили чашки в раковину, и Майк взял лопату, а Том – ведро с солью. Дэвид вышел с ними на крыльцо, и они начали чистить снег – Майк сгребал его от калитки к дороге, а Том посыпал солью ступеньки. Дэвид стоял на крыльце, смотрел на них и молчал. Потом он ушёл в дом и через пять минут вернулся с термосом горячего кофе.       – Пейте, – сказал он, протягивая им термос. – Холодно.       Майк взял термос, отпил, и кивнул. Он не сказал ни слова о штрафах или о вражде – он просто пил кофе и чистил снег, и Дэвид смотрел на него и думал о том, что мир иногда странно поворачивается, и что даже враги могут стать теми, кто держит тебя на плаву, когда ты начинаешь тонуть.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      Рождество прошло в больнице. Никто не зажигал ёлку, никто не дарил подарки – только Мелисса принесла из дома маленькую пластиковую ёлочку, высотой с ладонь, и поставила её на тумбочку у кровати Алисы. Она сидела рядом с внучкой, поправляла ей одеяло, гладила по голове, и её пальцы пахли мёдом и дымом – как всегда, как в те дни, когда Алиса приезжала к ней на пасеку.       – Ты поправишься, – говорила Мелисса тихо, почти шёпотом, и голос её был ровным, как дыхание спящего леса. – Ты сильная, я знаю. Ты моя внучка.       Она сидела с ней по шесть часов, пока Луиза отдыхала или ходила к врачам, и когда Мелисса уходила, она оставляла на тумбочке баночку мёда – чтобы, когда Алиса проснётся, она могла попробовать его и вспомнить, как пахнет дом.       Мэри, жена Майка, работала в бухгалтерии той же больницы, где лежала Алиса. Она узнала о случившемся от мужа, когда тот пришёл домой и долго сидел на кухне, глядя в одну точку. Она не стала расспрашивать – она просто на следующий день взяла выходной, поехала к отцу за лососем, потом заехала к Тому за олениной, и весь сочельник провела на кухне, готовя – индейку, лосося с травами, оленину с клюквенным соусом, картофельное пюре, и зелёный салат, и всё это она упаковала в несколько контейнеров, чтобы принести в больницу.       Она пришла в канун Рождества, в четыре часа дня, и начала искать Луизу. Сначала она заглянула в палату Алисы – там сидела Мелисса, которая сказала, что Луиза пошла в туалет. Мэри подождала десять минут, но Луиза не вернулась. Она пошла в ординаторскую – никого. Она спросила у медсестры, та сказала, что Луиза, наверное, на обеде в столовой. Мэри прошла в столовую – там сидели несколько врачей, но Луизы не было. Она пошла в операционный блок – но Луизу не пустили, потому что она не была в хирургическом костюме. Она вернулась в палату – Мелисса всё ещё сидела с Алисой, и сказала, что Луиза, кажется, поднималась на крышу, потому что иногда она ходит туда дышать.       Мэри поднялась на крышу по пожарной лестнице. Там было холодно, ветер сдувал снег с парапета, и в сумерках зажигались огни города. Луиза стояла у края, смотрела на заснеженные деревья и курила – она не курила уже десять лет, но сейчас в её руках была тонкая сигарета, и дым таял в морозном воздухе.       – Луиза, – сказала Мэри, и голос её был мягким, как тёплый хлеб. – Я принесла вам ужин.       Луиза обернулась. Её лицо было бледным, и под глазами залегли тени, но она улыбнулась – почти незаметно, только уголками губ.       – Мэри, – сказала она. – Это вы.       – Я, – ответила Мэри, ставя на парапет большой пакет с контейнерами. – Там индейка, лосось, оленина – Том и Майк наконец-то поймали того оленя. Мы подумали, что вы, наверное, не ели ничего нормального.       Луиза посмотрела на пакет, и слёзы, которые она сдерживала несколько дней, наконец выступили на её глазах. Она не заплакала – она просто стояла и смотрела на пакет, и потом сказала тихо:              – Спасибо. Я... я не знаю, как вас благодарить.       – Не надо, – сказала Мэри и шагнула к ней, обняла её, и Луиза почувствовала запах жареной индейки, который шёл от пакета, и запах мороза на волосах Мэри, и ей стало немного теплее.       Они спустились вниз, и Луиза поставила контейнеры на стол в ординаторской, открыла один из них, и запах оленины смешался с запахом антисептика. Она села и съела пару кусочков – в первый раз за два дня, и Дэвид, который зашёл через минуту, увидел её с вилкой в руке и понял, что она ест. Он не сказал ни слова, просто сел напротив, и Мэри налила им обоим чай из термоса, который принесла с собой.       Снег падал за окном, и Рождество наступало, хотя никто не пел песни и не дарил подарки. Но на столе в ординаторской стоял горячий ужин, и в палате лежала девочка, которая дышала, и её сердце билось ровно, и монитор пищал каждую секунду, и это было главным подарком.