Пока не растает снег

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      Мэтьюз встретил «Скорую» у раздвижных дверей приёмного покоя, когда часы на стене показывали 8:47. За его спиной медсёстры уже катили пустую каталку к шлюзу, и свет ламп дрожал в белых стенах, пахло дезинфекцией и холодом, который ворвался вместе с носилками. Алису перенесли на больничную койку, и одна из медсестёр — пожилая, с седыми висками, по имени Марта — накрыла её тонкой простынёй поверх куртки, которую ещё не сняли. Лицо девочки было опухшим, тёмные пятна укусов шли от скулы к подбородку, левая рука висела неподвижно, и повязка на ней набухла кровью, которая уже начинала темнеть по краям. Кислородная маска закрывала нижнюю часть лица, и пар от дыхания оседал на прозрачном пластике неровным облаком.       – Давление семьдесят на сорок, пульс сто двадцать, – сказала фельдшер, молодая женщина с короткими волосами, передавая данные Марте. – Множественные рваные раны, глубокая потеря крови. В пути дважды вводили адреналин. Она не приходила в сознание.       Марта кивнула и жестом показала катить койку в реанимационный бокс, но Мэтьюз остановил её, наклонился над пациенткой, приподнял веко и посветил фонариком.              – Реакция на свет есть, – сказал он коротко. – В операционную, немедленно. Готовьте четвёртую. Я буду через пять минут.       Койка покатилась по коридору, и колёса мягко шуршали по линолеуму. Алиса лежала неподвижно, и только грудная клетка под тонкой тканью куртки поднималась и опускалась с трудом, как у сломанной птицы. Её голова была повёрнута набок, и рыже-каштановые волосы, растрёпанные и мокрые от тающего снега, упали на подушку тонкими прядями. Никто не заметил, как одна прядь упала на глаз, и никто не убрал её.       В это время Луиза Шастнат стояла в коридоре приёмного покоя и слушала, как пациентка в инвалидном кресле — пожилая женщина с острым подбородком и пластмассовыми бирками на запястье, которые она вечно вертела — говорила ей в лицо с нарастающей громкостью.              – Я жду уже два часа, доктор! Два часа! Вы что, думаете, у меня время резиновое? У меня внуки приехали, а я тут сижу, и никто даже не посмотрел, что у меня с ногой!       – Миссис Флетчер, я понимаю ваше беспокойство, – сказала Луиза, и голос её был ровным, как гладь воды, хотя внутри всё дрожало от усталости, которая накопилась за ночную смену. – Рентген уже сделали, результаты будут через полчаса. Вы не могли бы подождать в приёмной?       – В приёмной! – женщина фыркнула, и её рот скривился. – Там сквозняк. У меня радикулит. Вы, доктора, только и умеете, что бумажки писать, а как до дела – так все заняты. Я знаю, вы на часы работаете, вам лишь бы смена кончилась.       Луиза сжала зубы и уже хотела ответить, но в этот момент из-за угла, от шлюза, показалась каталку с пациенткой, окружённая медсёстрами. Каталка проехала мимо них в двух метрах, быстро, почти бесшумно, и только шуршание колёс и лёгкий скрип металла. Луиза мельком взглянула на неё — увидела опухшее лицо, закрытое кислородной маской, рыжие волосы, разбросанные по подушке, и на мгновение её сердце пропустило удар. Но она уже отвернулась, потому что миссис Флетчер опять начала говорить, и Луиза сказала себе: «Рыжих много. Это просто ещё одна рыжая девочка. Их сотни». Она сделала шаг в сторону, пропуская каталку, и койка скрылась за поворотом, в сторону операционного блока.       Через минуту она закончила с миссис Флетчер, пообещав ей, что результаты принесут лично, и пошла в ординаторскую, чтобы выпить кофе. На столе, рядом с её клавиатурой, лежала розовая стикерная записка от медсестры. Она взяла её, прочитала: «Звонили из школы. Алисы нет. Просили перезвонить». Луиза нахмурилась, положила записку обратно и подумала: «Наверное, заболела и не позвонила. Или у Ноэль. Но почему она не взяла трубку?» Она потянулась к телефону, чтобы набрать дочь, но в этот момент в дверь вошёл Мэтьюз.              – Луиза, – сказал он, и лицо его было напряжённым, без обычной лёгкой улыбки. – Нам нужна твоя консультация. Привезли пациентку, укусы животных, очень тяжёлая. Девочка, лет пятнадцать. Я уже начал, но у неё повреждены сосуды на руке, нужен сосудистый хирург. Ты единственная, кто сейчас свободен.       Луиза смотрела на него, и слова его доходили до неё с задержкой, как эхо. Она думала о том, что надо позвонить Алисе, но перед ней был коллега, и она не могла отказать. Она кивнула, сунула руки в карманы халата, чтобы скрыть дрожь, и пошла за ним по коридору, ступая по линолеуму, который отражал белый свет.       Они вошли в операционную. Вокруг стола стояли медсёстры, анестезиолог, ещё один хирург — молодой парень с каштановой бородкой, которого она знала как Дэвиса. В центре лежала пациентка, и сначала Луиза увидела только раны — рваные, глубокие, они шли по левой руке, от запястья до локтя, и кожный лоскут был отслоён так, что были видны жилы. Она автоматически шагнула к столу, взяла инструмент, готовясь начать, и только когда анестезиолог сказал: «Доктор Шастнат, вы готовы?» — она подняла глаза на лицо пациентки.       Опухшее, багровое, с тёмными следами укусов, которые спускались от скулы к подбородку. Губы разбиты, один глаз почти закрыт. Но она узнала волосы — рыже-каштановые, влажные, которые всё ещё были собраны в небрежный хвост, хотя резинка сбилась и пряди падали на подушку. Она узнала родинку на шее, чуть ниже левого уха — маленькую, тёмную, которую Алиса всегда закрывала волосами, но сейчас волосы были откинуты, и родинка была видна. Она узнала край толстовки, торчащий из-под простыни — старую, серую, с оторванным карманом, которую Алиса носила уже два года и не хотела выбрасывать.       Луиза замерла. Инструмент выпал из её руки и с металлическим звоном упал на пол, но она не слышала его. Она смотрела в лицо своей дочери, и в голове у неё было пусто, так пусто, как бывает только в комнате, из которой вынесли всю мебель.       – ЛУИЗА! – закричал Мэтьюз, когда она начала оседать на пол.       Он подхватил её за плечи, оттащил от стола и вывел в коридор, усадил на стул у стены. Она слышала, как он говорит что-то медсёстрам, как хлопает дверь операционной, как внутри начинают работать чужие люди, чужие руки, которые будут спасать её дочь. Она слышала собственное дыхание — хриплое, рваное, и не понимала, как она дышит.              – Ты не можешь оперировать, – сказал Мэтьюз, склонившись над ней. – Ты знаешь правило. Я сам справлюсь. Ты сиди здесь.       Она кивнула, и кивок этот был механическим, как у куклы. Она сидела в коридоре, смотрела на дверь операционной, и через прозрачное стекло она видела, как суетятся люди в масках, как сверкают инструменты, как капельница качает прозрачную жидкость. Она видела край койки, на котором лежала рука её дочери — израненная, чуждая, и она не могла поверить, что это та рука, которая утром, когда они прощались у двери, сжимала её ладонь. Она даже не помнила, что они сказали друг другу утром. Она помнила только, что сказала: «Не забудь поесть», и дочь ответила: «Хорошо, мам», и хлопнула дверь. Она сидела и думала об этом, и слёзы не приходили.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      Дэвид выехал из участка в 11:50, когда снегопад усилился и ветер бросал в лобовое стекло мокрые хлопья, которые дворники счищали с противным скрипом. Он вёл внедорожник, и руки на руле были спокойны, как всегда — привычка, выработанная годами патрулей и выездов. Он думал о том, что после смены надо будет заехать в магазин за лампочкой для гаража, и что Луиза, наверное, уже купила подарки, и что он так и не решил, что подарить Алисе. Он думал, что она уже большая, ей пятнадцать, и он не знает, что она хочет — может быть, новый чехол для телефона? Или деньги? Но она никогда не просила денег. Он почувствовал укол совести и решил, что сегодня, когда вернётся, обязательно спросит её, что она хочет на Рождество.       Дорога к лесопарку заняла пятнадцать минут. Он припарковался у обочины, где уже стояли две полицейские машины и фургон техников. Жёлтая лента оцепления хлопала на ветру, и снег уже заметал её нижний край. Дэвид вышел из машины, поправил пояс с кобурой и пошёл по протоптанной тропе, по которой утром прошли охотники. Через пару минут он увидел офицера Харриса, который стоял у края оврага и разговаривал по рации.       — Шастнат, — сказал Харрис, кивая ему, — хорошо, что ты приехал. Тут такое дело... Девочка, лет пятнадцать, израненная собаками. «Скорая» увезла в город, в госпиталь. А мы тут собираем улики. Владелец собак уже задержан, его везут в участок. Но нам нужно осмотреть всё, возможно, найдём что-то, что поможет идентифицировать потерпевшую — документов при ней не было.       Дэвид кивнул, подошёл к краю оврага и заглянул вниз. Снег в овраге был утоптан, виднелись тёмные пятна крови — уже замёрзшие, но ещё заметные. Техник в белом комбинезоне стоял на коленях и что-то снимал на камеру, а другой техник собирал образцы снега в пластиковые контейнеры.       — Следы ведут к участку Хейла, — продолжил Харрис, показывая рукой в сторону забора. — Кане-корсо, две штуки. Они вырвались из сарая, как нам сказали соседи. Девчонка, видимо, проходила мимо, они догнали её здесь, в овраге. Пёс, который был с ней — ретривер, — не выжил. Лежит там, мы его уже упаковали.       Дэвид посмотрел в сторону, где на снегу лежал небольшой ярко-оранжевый маркер, обозначающий место, где была собака. У него сжалось горло — он сам любил собак, и мысль о том, что пёс погиб, защищая девочку, ударила его где-то под рёбра. Он молча кивнул и начал осматривать овраг.       Он сделал несколько шагов по тропе, обходя технику, и вдруг остановился. В снегу, у корня старой сосны, лежал рюкзак. Старый, потёртый, тёмно-синий, с потрёпанными лямками и болтающимся карабином на молнии. Он узнал его. Он узнал его сразу — это был рюкзак Алисы, тот самый, который она носила каждый день, и на котором она нарисовала белой краской маленькую звёздочку, потому что говорила, что так его не перепутает. Звёздочка была на месте, на боковом кармане, почти стёртая, но всё ещё заметная.       Дэвид замер. Он смотрел на рюкзак, и внутри него что-то оборвалось, как перерезанная струна. Но он не позволил себе думать. Он сказал себе: «Таких рюкзаков миллион. И звёздочку мог нарисовать любой. Алиса сейчас в школе. Она должна быть в школе. Я разговаривал с ней утром». Он глубоко вдохнул, и морозный воздух обжёг лёгкие.       — Харрис, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — это рюкзак. Он на месте? Вы его не трогали?       — Нет, — ответил Харрис, подходя ближе. — Мы его видели, но решили не поднимать, пока не приедете. Там, возможно, есть улики. Телефон, вещи. Хочешь, откроем?       Дэвид покачал головой. Он не мог открыть его. Он знал, что если он откроет его и увидит внутри тетради с почерком Алисы или её ключи с брелоком в виде лошади, то он просто сломается. Он не мог позволить себе этого сейчас. Он был на службе.       — Упакуйте его, — сказал он, отворачиваясь. — Отправьте в участок, в отдел улик. Там разберутся. Я... Я должен осмотреть следы собак.       Он отошёл от рюкзака и направился к следам, ведущим к забору, но его ноги стали ватными, и он чувствовал, как в груди разрастается холод, не имеющий отношения к погоде. Он работал ещё два часа на месте: фотографировал, записывал показания свидетелей, координировал действия техников. Он говорил с Харрисом, с соседями, которые вышли на шум, но каждую минуту он краем глаза видел тот тёмно-синий рюкзак, который техники уложили в прозрачный пакет и увезли в фургоне. Он видел звёздочку на боковом кармане, когда пакет проносили мимо него, и его пальцы сжались в кулаки, чтобы не дрожать.       В 14:30 он вернулся в участок. Снег всё падал, и он отряхнул куртку у входа, прошёл в свой кабинет, сел за стол и уставился в экран компьютера. Он знал, что улики сейчас будут сортировать, что рюкзак уже в лаборатории. Он ждал.       Через час, в 15:30, в его кабинет заглянула молодая криминалистка по имени Дженнифер. Она держала в руках планшет и выглядела взволнованной.       — Шастнат, я хочу показать тебе кое-что, — сказала она. — Мы открыли рюкзак. Там телефон. Мы включили его, чтобы найти владельца, и там... ну, там есть фотографии. И видео. Похоже, что это девочка, которую нашли в овраге. Мы думаем, мы можем идентифицировать её.       Дэвид поднял на неё глаза, и внутри него всё похолодело.       — Покажи, — сказал он, и голос его сел.       Дженнифер подошла к его столу, повернула планшет экраном к нему. На экране горела заставка телефона — фотография девушки с рыже-каштановыми волосами, которая смеялась, и на её плече лежала голова лошади. Дэвид узнал Норда. Он узнал глаза своей дочери. Он смотрел на планшет, и мир начал расплываться перед глазами, как акварель под водой.       — Это... — начал он, но не смог закончить.       — Мы просмотрели видео, — продолжала Дженнифер, листая что-то на планшете. — Там есть видео, где она танцует с подругой, и ещё — на конюшне. Мы связались с подругой, её зовут Ноэль. Она опознала её.       Дженнифер нажала на воспроизведение, и из динамиков планшета раздалась музыка — весёлый, быстрый тренд из «Тиктока». На экране две девушки — Алиса и Ноэль — кривлялись перед камерой, смеялись, делали синхронные движения. Ноэль кричала: «Давай, Шастнат! Ещё раз!» — и Алиса, улыбаясь, повторяла, и её глаза блестели, и она была живая, настоящая.       Дэвид смотрел на это видео, и в горле у него встал ком. Он видел её танцующей, весёлой, и он знал, что где-то в госпитале она лежит в операционной, и он не знает, жива ли она. Он не знал, звонила ли Луиза. Он выхватил свой телефон из кармана и посмотрел — ни одного пропущенного звонка. Он набрал Луизу, но трубка не отвечала — сеть была перегружена, и вызов сбрасывался после одного гудка. Он попробовал ещё раз, потом ещё, но связь не держалась, и экран телефона мигал надписью «Нет сети».       Он поднял глаза на Дженнифер, и слёзы — те, которые он сдерживал четыре часа — наконец выступили на его глазах, но он не дал им пролиться. Он сжал зубы и сказал:       — Это моя дочь. Алиса. Она... она моя дочь.       Дженнифер замерла, и её лицо побелело. Она быстро убрала планшет и сказала:       — Дэвид... я не знала. Я сейчас... я вызову машину, поедем в госпиталь. Ты не можешь оставаться здесь.       Дэвид кивнул и встал из-за стола. Он взял куртку и пошёл к выходу, не чувствуя ног. Снег валил за окнами, и он думал о том, что сегодня Рождество, и что его дочь, возможно, умирает, а он стоял в снегу и смотрел на её рюкзак, и не взял его в руки, не заглянул внутрь. Он не знал, что там был её телефон, который она держала у сердца, и он мог бы почувствовать её тепло через эту старую ткань, но он не сделал этого. Он думал об этом, и каждая мысль была как нож.       Он сел в машину, и дворники снова заскрипели по стеклу, и дорога к госпиталю казалась бесконечной. А в госпитале, в ординаторской, Луиза всё сидела у окна и смотрела на снег, и в её руке был телефон Алисы, и она не знала, что Дэвид едет к ней, не зная, что он уже знает. Она не звонила ему, потому что не могла говорить, потому что каждое слово, которое она могла бы сказать, разбило бы её на части. А его телефон молчал, и сеть не работала, и снег падал, и падал, и не знал, что сегодня Рождество.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      Дорога до госпиталя заняла двадцать минут, хотя Дэвиду казалось, что он ехал целую вечность. Снег валил стеной, дворники не справлялись, и он то и дело вытирал запотевшее стекло тыльной стороной ладони. Дженнифер сидела рядом, молчала и смотрела на дорогу, и только когда он чуть не проехал поворот к больнице, она сказала:       – Поворачивай, Шастнат. Ты проехал.       Он резко крутанул руль, и внедорожник занесло на льду, но он выровнял машину, сжал руль так, что побелели костяшки, и заехал на парковку у приёмного покоя. Он заглушил двигатель, и тишина в салоне стала оглушающей — только ветер хлестал снегом по стёклам да его собственное дыхание, тяжёлое и рваное.       – Ты как? – спросила Дженнифер, и в голосе её не было обычной деловой нотки, только осторожная тревога.       Дэвид не ответил. Он распахнул дверь, вышел, и снег сразу же забился ему за шиворот, но он не заметил. Он пошёл к входу, не оглядываясь, и Дженнифер едва поспевала за ним, поскальзываясь на накатанном льду.       Внутри госпиталя было светло, пахло антисептиком и едой из кафетерия, который работал на первом этаже. Дэвид остановился у стойки регистрации, хотел спросить, где операционная, но слова застревали в горле, и он смотрел на медсестру и не мог выдавить ни звука. Дженнифер подошла и сказала:       – Нас ждут. Где оперируют пациентку, которую привезли сегодня утром с укусами? Девочка, пятнадцать лет.       Медсестра сверилась с компьютером и подняла глаза.       – Четвёртая операционная, второй этаж, направо по коридору. Там сейчас доктор Мэтьюз. Но вы не можете... – она запнулась, увидев лицо Дэвида. – Я скажу, чтобы вас проводили.       Через минуту из коридора вышел молодой мужчина — худощавый, с тёмными кудрями, которые выбивались из-под шапочки, и в хирургическом халате, запачканном чем-то розовым у края рукава. Он шёл быстро, и когда увидел Дэвида, его лицо напряглось.       – Дэвид? – спросил он, и голос его был тихим, почти шёпотом. – Вы Дэвид Шастнат?       – Да, – ответил Дэвид, и горло его сжалось так, что он едва выговорил это слово.       – Меня зовут Элиот, – сказал молодой врач. – Я работал с Луизой, она меня курировала на интернатуре. Она... она там, в ординаторской за углом. Я провожу вас.       Элиот повернулся и пошёл по коридору, и Дэвид с Дженнифер последовали за ним. Свет ламп был белым и режущим глаза, и шаги отдавались эхом от кафельных стен. Элиот говорил быстро, тихо, не оборачиваясь:              – Операция идёт уже несколько часов. Мэтьюз – ведущий хирург, он лучший.       В это время в операционной Мэтьюз работал молча, передавая инструменты, не поднимая глаз. Он сшивал сосуд за сосудом, и его пальцы были уверенными, хотя внутри всё холодело от осознания, что на столе — дочь его коллеги. Он не позволял себе думать об этом. Он просто делал свою работу, потому что если бы он остановился, он бы уже не смог продолжить.       – Луиза не может оперировать, она в шоке, она сидит в ординаторской, она... она не разговаривает. Я пытался дать ей успокоительное, но она не взяла. Она просто сидит и смотрит в окно. Я не знаю, что делать.       – Она в порядке? – спросил Дэвид, и вопрос прозвучал глупо, потому что он знал, что она не в порядке.       – Физически – да, – ответил Элиот. – А так... я не знаю. Она не плачет. Она просто молчит.       Они подошли к двери с табличкой «Ординаторская». Элиот остановился и посмотрел на Дэвида.       – Она там. Я оставлю вас. Если что – я в операционном блоке. Я буду следить за состоянием девочки.       Элиот ушёл, и шаги его затихли в коридоре. Дэвид взялся за ручку двери, но не мог заставить себя открыть её. Он стоял и смотрел на белое полотно двери, и в голове у него была пустота, как в комнате без окон. Дженнифер стояла рядом и молчала, и только когда в кармане её куртки зазвонил телефон, она вздрогнула.       – Извини, – сказала она, доставая телефон. – Это участок.       Она отошла на пару шагов, прижала трубку к уху.       – Дженнифер слушает.       Голос на том конце был быстрым, деловым. Она слушала, иногда кивая, и её лицо становилось всё более серьёзным. Через минуту она сказала:       – Хорошо, я поняла. Свяжитесь с отделом контроля за животными и запросите записи с камер наблюдения на Лейк-Роуд. Особенно те, которые смотрят на участок Хейла. И проверьте его историю вызовов.       Она положила трубку, но телефон тут же зазвонил опять. Она нажала «принять» и опять слушала, и когда она подняла глаза на Дэвида, который всё стоял у двери, неподвижный как статуя, она сказала в трубку:       – Минутку.       Она подошла к Дэвиду, и в её взгляде была решимость, которую он не видел с тех пор, как она была «зелёной» новичком под его началом и он отчитывал её за каждую оплошность. Она положила свободную руку ему на плечо и тихо, но твёрдо сказала:       – Шастнат. Слышишь меня?       Он повернул голову и посмотрел на неё, и в его глазах была такая пустота, что Дженнифер на мгновение испугалась, что он её не слышит. Но он смотрел на неё, и она продолжила, не сбавляя тона:       – Я знаю, тебе хреново. Но сейчас не время расклеиваться. Твоя жена там, за этой дверью, в ауте. Ты должен зайти и держать её. А я сейчас решаю вопрос с доказательствами. Ты меня слышишь?       Он кивнул, но кивок был вялым, как у механической игрушки, у которой садится батарейка. Дженнифер вздохнула, убрала телефон в карман, и не раздумывая, резко замахнулась и дала ему пощёчину. Звук был громким и хлёстким, и от него отскочило эхо по пустому коридору. Дэвид пошатнулся, но устоял, и на щеке у него проступила красная полоса.       – Очнись, мать твою! – сказала Дженнифер, и голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. – Ты мне нужен здесь. Ты – коп. Ты – муж. Ты должен быть сейчас сильным, потому что она не может. Понял?       Дэвид моргнул, и в его глазах промелькнула искра – не гнева, не боли, а осознания. Он выдохнул и кивнул, уже твёрже.       – Понял, – сказал он хрипло.       – Хорошо, – сказала Дженнифер, вытирая ладонь о куртку. – А теперь слушай. Мне только что позвонили из отдела анализа. Рюкзак твоей дочери уже в лаборатории. Телефон тоже. Мы включили его, нашли видео с подругой, опознали. Всё сходится, это она. Но есть кое-что ещё. Они проверяют записи камер на Лейк-Роуд, но там всего несколько точек. Одна из них – твой дом. Ты же ставил камеру на крыльцо несколько месяцев назад, помнишь? Ты хвастался в отделе, что теперь видишь, когда сосед выпускает своих собак во двор, потому что Крим чуть не попал под их укусы тогда, прошлой осенью. У тебя есть запись с той камеры? Она может показать, как собаки Хейла выбегали на улицу вчера вечером или сегодня утром.       Дэвид нахмурился, пытаясь собрать мысли. Камера. Да, он поставил камеру на крыльце месяц назад, после того как Крим, выскочив во двор, наткнулся на собак соседа, которые снова вырвались через дыру в заборе. Тогда он успел выбежать и оттащить Крима, но пёс был напуган и неделю не выходил из будки. Дэвид тогда вызвал полицию, но Хейл отделался штрафом. Камера снимала только крыльцо и часть улицы перед домом, но если собаки пробегали мимо, то их могло заснять.       – Да, – сказал он, и голос его обрёл твёрдость. – Есть. Я установил её, чтобы видеть, когда Хейл выгуливает своих тварей без поводка. Запись идёт на облако, я могу получить доступ с телефона.       – Отлично, – сказала Дженнифер. – Тогда сделай это. Прямо сейчас. Я свяжусь с отделом, они скажут, что именно нужно. И, Шастнат... – она посмотрела ему прямо в глаза, – твоя дочь сейчас в операционной. Мы сделаем всё, чтобы найти доказательства и наказать виновного. Но сначала – зайди к Луизе. Она ждёт тебя.       Дэвид кивнул, и на этот раз в его движениях появилась твёрдость. Он повернулся к двери, положил руку на ручку, нажал и вошёл.       Ординаторская была маленькой, с одним столом, двумя стульями и окном, за которым бесконечно падал снег. Луиза сидела на стуле у окна. Она не обернулась, когда дверь открылась, она смотрела на снег, и её плечи были опущены, а руки лежали на коленях, сцепленные в замок так сильно, что побелели костяшки.       Дэвид подошёл, опустился на колени перед ней, положил свои ладони поверх её. Она медленно повернула голову, и в её глазах была пустота, которая хуже слёз.       – Дэвид, – сказала она, и голос её был ровным, почти без интонации. – Ты знаешь?       – Знаю, – ответил он, и голос его дрогнул. – Я видел видео. Я узнал её.       – Она в операционной, – сказала Луиза, и на секунду её голос дрогнул. – Я не могу оперировать. Это правило. Я сижу здесь и жду.       Дэвид сжал её руки, притянул к себе, и она уткнулась лицом ему в плечо. Она выдохнула — долго, шумно, как будто выдыхала воздух, который копился в лёгких часами. Она не плакала, просто стояла, прижавшись к нему, и слушала, как бьётся его сердце.       Снег падал за окном, и было уже четыре часа дня. Где-то в коридоре звонил телефон, кто-то смеялся, катилась тележка с едой. Дэвид стоял, обняв жену, и чувствовал, как в его кармане вибрирует телефон — коллеги ждали, когда он сможет дать доступ к камерам. Он не ответил. Он просто держал Луизу и смотрел на снег, который падал и падал, и не знал, что сегодня — Рождество.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆