Пока не растает снег

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      23 декбря 2022 год. Вакония, штат Миннесота, США.

      В школьном коридоре пахло мокрыми куртками и дешёвым освежителем, который уборщица распыляла каждый день в три часа, когда звенел последний звонок. Алиса стояла у окна, смотрела, как снег падает на спортплощадку, и слушала, как директор по радио говорит о том, что занятия отменяются из-за ухудшения погоды. Кто-то за её спиной засмеялся, кто-то хлопнул дверью, и она почувствовала, как Ноэль ткнула её в бок локтем.       — Пойдём, у меня есть идея для видоса, — сказала Ноэль, и её голос был громким, ярким, как её рыжие волосы, которые вечно лезли в глаза.       Алиса покачала головой.              — Надо к Норду. Тренер уехал к матери, я обещала. Ноэль закатила глаза, но без злости — так она делала всегда, когда Алиса выбирала конюшню вместо неё.       — Ты скучная, Шастнат. — Она улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что Алиса почти согласилась. Но она уже натягивала шапку и застёгивала молнию на куртке, и снег хрустел под ногами, когда она вышла на крыльцо.       Ветер дул в спину, и это было хорошо — он подталкивал, заставлял идти быстрее, и Алиса думала о том, что у неё есть время заскочить домой, накормить Крима, потом идти к Норду и успеть до темноты, потому что в пять уже начинает смеркаться, а в шесть становится совсем темно. Она сжала пальцы в кармане куртки и нащупала шарф — мягкий, шерстяной, цвета тёмной сливы, с белой каймой. Она купила его для мамы на Рождество, три недели копила карманные деньги, и каждый раз, когда она проводила пальцами по вязке, ей казалось, что она слышит мамин голос — уставший, но тёплый. Она думала о том, как положит его под ёлку, и как мама скажет: «Зачем ты тратилась?» — но при этом обязательно наденет его, даже если он не подойдёт к пальто.       На ветках лежал снег — толстый, пушистый, и когда ветер качнул ветку берёзы у обочины, снег посыпался на дорогу белым облаком. Алиса остановилась на секунду, чтобы посмотреть, как снежинки кружатся в воздухе, и подумала о том, что Крим, наверное, уже сидит у калитки и ждёт её. Она улыбнулась, когда вспомнила, как он выпрыгнул из вольера утром — он никогда не мог спокойно стоять, когда она уходила, он бил хвостом о решётку и скулил, пока она не обернётся и не скажет: «Я вернусь, глупый». Она говорила это каждый день, и он верил ей каждый раз.       Дорога повернула, и она увидела забор соседа — старый, покосившийся, с провисшей сеткой, из которой торчали ржавые прутья. Где-то внутри забора залаяли собаки — сначала один, потом второй, и лай был низким, тяжёлым, как удар в грудь. Алиса ускорила шаг, но не побежала — она не хотела показывать страх, хотя внутри всё сжалось. Она знала этих собак — кане-корсо с красными ошейниками, у которых вечно блестели глаза, когда они смотрели сквозь забор. Сосед кричал на них из дома — голос был хриплый, сорванный, и она слышала, как он матерится, как деревянная дверь сарая хлопает на ветру.       И в этот момент дверь сарая треснула. Звук был — как выстрел, сухой и громкий, и Алиса почувствовала, как что-то в груди пропустило удар. Она обернулась и увидела, как гнилая доска отваливается от петли, как собаки вылетают наружу — одна, вторая, их лапы бьют по снегу, их пасти открыты, и она видит зубы, желтоватые, длинные, и слышит рычание, которое похоже на работающий двигатель.       Она не думала. Она побежала.       Рюкзак слетел с плеча — она не слышала, как он упал в снег, она слышала только своё дыхание и чужое, горячее, у неё за спиной. Она свернула на лыжную тропу — она знала её, она ходила здесь каждый день, она знала, где снег утоптан, где можно бежать быстрее. Снег скрипел под её ботинками, и она думала: «Только бы не упасть, только бы не упасть».       И она услышала лай Крима — высокий, заливистый, он был где-то впереди, и она поняла, что он выпрыгнул через забор, что он бежит к ней, и она закричала: «Крим, домой!» — голос сорвался, стал тонким, как у ребёнка, и она побежала быстрее, потому что знала: если он добежит, они схватят его, они разорвут его, она не выдержит этого.       Она споткнулась о корень, выступающий из-под снега, и упала в канаву. Снег был холодным, очень холодным, и она почувствовала, как он забивается в рукава, за шиворот, и в этот момент её накрыло чёрным — тени, шум, запах псины, мокрой шерсти и прелого дыхания. Она прикрыла лицо руками, она сжалась в комок, и она чувствовала, как боль разрывает левую руку — острая, режущая, и она закричала, но крик утонул в рычании и в собственном сердце, которое колотилось так, что ей казалось — оно сейчас выскочит из груди.       Она почувствовала, как тяжёлое тело навалилось на неё сверху, придавило к снегу, и горячее дыхание обожгло шею. Чья-то пасть сомкнулась на её предплечье, и она услышала хруст – не громкий, а влажный, как будто рвали плотную ткань, и одновременно с этим острая боль пронзила руку до локтя, и она поняла, что это не ткань – это её собственная кожа и мышцы рвутся под зубами. Она закричала снова, и крик был высоким, почти детским, но он прервался, когда вторая собака вцепилась ей в плечо, и она почувствовала, как зубы скользят по ключице, как они сдавливают и тянут, и её куртка рвётся с треском, и мокрый холод касается обнажённой кожи. Она попыталась отбиться – ударила ногой, но попала только в пустоту, и одна из собак зарычала громче, и она услышала, как снег под ней хлюпает, пропитываясь чем-то тёплым и липким, что растекалось по её спине, и она поняла – это её собственная кровь, она вытекает и смешивается со снегом, и снег становится скользким и красным под её боком.       Она почувствовала, как зубы сжимаются на её левой руке снова – там, где уже была рваная рана, и боль стала не просто острой, а оглушающей, она почувствовала, как что-то внутри руки сместилось, и она не знала, кость это или сухожилие, но она слышала, как она сама стонет, и стон этот вырывается из неё помимо воли, и она пытается прикрыть голову здоровой рукой, но она не может, потому что собака трясёт её руку, как тряпку, и в ушах стоит рычание, и лай, и её собственный плач, смешанный с криками «Нет!» и «Крим!» – она звала Крима, но его не было, и она слышала, как он лает где-то рядом, но она не могла видеть его, потому что лицо её было закрыто руками, и только запах псины и металла – крови – заполнял всё вокруг, и она знала, что умирает, она чувствовала это каждой клеткой, каждым ударом сердца, которое колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку.       Потом одна из собак отпустила её руку, и она услышала, как она – или он – переключилась на что-то другое, и рычание стало глуше, как будто они отошли на шаг. Алиса не могла понять, что происходит, она слышала только хриплое дыхание и звук, похожий на рвание ткани – но это была не её куртка, это был кто-то другой. Она попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми от слёз и снега, и она видела только тени, которые двигались над ней, и слышала, как собаки рычат, но уже не на неё, а на что-то, что лежало рядом. Лис не знала, что это было, но она чувствовала, как под ней растекается тепло, и как её рука онемела, и как боль начинает уходить, оставляя только пульсирующую тяжесть. И потом лай затих. Всё стало тихо – только ветер шумел в ветках, и снег падал на её лицо, и она лежала и смотрела в небо, серое, низкое, и ей казалось, что она просто спит. Ей было тепло, хотя снег забивался под куртку, и она подумала: «Надо встать. Норд ждёт. Я обещала». Эта мысль была глупой, нелепой, но она зацепилась за неё, как за спасательный круг, потому что думать о том, что её рвут на части, было страшнее. Но тело не слушалось, и она смотрела на снежинки, которые падали на её ресницы, и они были такими красивыми, такими белыми, и она подумала о том, что не успела дать Норду яблоко, и это было так обидно, что она закрыла глаза.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      В доме Шастнат было темно и тихо. Луиза вошла в прихожую в одиннадцать часов, и первое, что она услышала, — как часы на кухне тикают. Ритмично, однообразно, как её пульс после шестнадцатичасовой смены. Она стянула сапоги — с усилием, потому что ноги опухли, и поставила их на коврик у двери. Она повесила пальто на крючок и зачем-то поправила его, хотя оно висело ровно. На кухне было темно — она знала, что Алиса должна была оставить свет, она всегда оставляла свет на кухне, чтобы они видели, что она их ждала. Но сейчас темнота смотрела на неё из дверного проёма, и Луиза подумала: «Ушла к Ноэль. Конечно. Сказала же, что будет у Ноэль».       Она прошла в гостиную, зажгла настольную лампу — жёлтый круг света упал на диван, на журнальный столик, на кружку, в которой остыл чай. Луиза взяла кружку в руки, поставила её в раковину и замерла на секунду. В прихожей не было рюкзака. Обычно он лежал на полу, у вешалки — старый, потёртый, с болтающимся карабином. Она смотрела на пустое место, и где-то в глубине сознания шевельнулась мысль, но она была слишком уставшей, чтобы ухватить её. Она подумала: «Забыла в школе. Или у Ноэль». Она не стала проверять телефон — она слишком устала, чтобы смотреть в экран, чтобы читать сообщения, чтобы отвечать на них. Она просто прошла в спальню, легла на кровать и услышала, как за окном свистит ветер и снег бьёт в стекло.       Дэвид вернулся в половине первого. Он снял ботинки в прихожей, и когда он сапоги снимал, у него хрустнули колени — он поморщился, но промолчал. Замок входной двери щёлкнул — он проверил его дважды, потому что привык, потому что не мог иначе. Он прошёл в спальню, увидел, что Луиза не спит — она лежала на спине и смотрела в потолок.       — Дочь спит? — спросил он, наклоняясь к ней и целуя её в лоб. От неё пахло антисептиком, стерильностью, усталостью.       — Она у Ноэль, — сказала Луиза, и голос её был ровным, как гладь воды.       Дэвид кивнул, разделся и лёг рядом. Он слышал, как за окном метель, и как где-то в доме скрипнула половица — он всегда слышал этот звук, и всегда проверял, но сегодня он закрыл глаза и подумал о том, что завтра надо будет посмотреть, не завалило ли снегом крыльцо. Он уснул через пять минут, и его дыхание стало ровным и глубоким. Луиза лежала с открытыми глазами и слушала, как тикают часы в гостиной. Она знала, что должна завтра встать в пять, и она считала удары сердца, чтобы уснуть.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

24 декабря, 7:30 утра. Леса Ваконии, штат Миннесота, США.

      Лесопарк в Ваконии, штат Миннесота, был бел и тих, и снег падал так густо, что вековые сосны по обе стороны тропы казались призраками в саванах. Двое охотников шли по протоптанной вчерашней лыжне — мужчины в оранжевых жилетах поверх стёганых курток, с ружьями за спинами, их дыхание вырывалось из-под воротников белым паром, который тут же таял в морозном воздухе. Майк, тот что постарше, с сединой на висках и вечно мокрым носом, нёс в руке термос с кофе, который жена сунула ему в машину с напутствием: «Хотя бы не замёрзни, Майкл». Том, помоложе, с рыжей щетиной и вечно прищуренными глазами, шёл впереди и то и дело сплёвывал в снег.       — Слушай, я тебе говорю, это безнадёжно, — сказал Том, не оборачиваясь. — Мы тут третий день ходим, а олень умнее нас. Он, наверное, сидит в каком-нибудь гараже и пьёт пиво, пока мы тут сопли на кулак наматываем.       Майк хмыкнул и отпил из термоса. Кофе обжёг язык, но он не обратил внимания — привык.       — А ты хотел, чтобы он сам на рожон шёл? Умный олень — живой олень. Моя Мэри говорит, что я бы тоже умнее был, если бы дома сидел, но она не понимает.       — О, твоя Мэри — святая женщина, — Том остановился, поправил лямку ружья и повернулся к Майку. — Она хотя бы тебя отпускает. Моя сказала, что если я не принесу мяса к сочельнику, она подаст на развод. Представляешь? Развод из-за оленины.       Майк засмеялся, и смех его вырвался густым облаком пара.       — Тогда нам точно надо найти этого парня. У тебя ещё есть шанс спасти брак.       Том закатил глаза и пошёл дальше, раздвигая ветки замёрзшего кустарника. Снег сыпал с веток им на плечи, и они стряхивали его, не сбавляя шага. Вокруг было тихо — только собственные шаги, хруст снега и где-то далеко, за полем, лай собаки, но он быстро стих.       — Чёрт, холодно, — сказал Том и потёр уши поверх шапки. — Завтра утром надо будет расчищать подъездную, а у меня лопата сломалась ещё в прошлый снегопад. Мэри будет в ярости, если я не куплю новую. А купить — надо ехать в город, а дороги, гляди, занесёт.       Майк не ответил. Он остановился, наклонился и затянул шнурок на правом ботинке, который всё утро развязывался — он уже устал от этого, и пальцы в перчатках почти не гнулись. Он поднял голову, чтобы посмотреть, где Том, и в этот момент его взгляд упал на снег в трёх метрах впереди, чуть левее тропы. Там было красное — яркое пятно, похожее на разлитое варенье, но он сразу понял, что это не варенье, потому что цвет был слишком живым, слишком тёмным для старого снега, и вокруг пятна снег был рыхлый, будто кто-то ворочался здесь совсем недавно.       — Смотри, — сказал Майк, и голос его потерял шутливую интонацию. Он показал рукой. — Свежее.       Том подошёл ближе, наклонился, и лицо его, ещё секунду назад красное от мороза, стало серьёзным. Он присел на корточки, но не тронул пятно.       — Кровь, — сказал он тихо. — Пошли за следом. Это не олень, следы не копыта.       Они пошли по цепочке тёмных пятен, которые тянулись в сторону от тропы, в глубокий овраг, поросший молодыми сосенками. Снег здесь был глубже, и они проваливались почти по колено. Майк слышал, как громко бьётся его сердце — он не мог объяснить себе этого, но где-то внутри шевелился холодный страх, не имеющий отношения к морозу.       Через пять минут они нашли овраг, заваленный снегом и сухой травой. Сначала они увидели собаку — рыжую, с мягкой шерстью, которая лежала на боку, и её глаза были открыты, но в них не было света. Одна лапа была неестественно вывернута, и на боку — тёмные рваные раны, уже застывшие. Майк выругался сквозь зубы, и Том, который редко крестился, вдруг машинально перекрестился — так делала его бабушка, когда видела мёртвую живность, и он перенял этот жест, даже не задумываясь, даже сейчас, когда вокруг никого не было.       — Пёс, — сказал Том хрипло. — Бедный пёс.       Потом Майк увидел девочку. Она лежала в снегу чуть дальше, почти скрытая ветками, и сначала ему показалось, что это кукла — слишком неподвижно, слишком неестественно. Но он раздвинул ветки и увидел лицо: опухшее, с тёмными багровыми следами, которые шли от скул к подбородку, и он не сразу понял, что это укусы. Он не видел, жива ли она, потому что она не шевелилась, и снег запорошил её волосы, и он подумал, что, должно быть, она замёрзла, что она уже не дышит. Но он всё равно опустился на колени, снег хрустнул под его тяжестью, и он приложил два пальца к её шее — туда, где должна биться жилка, где он привык проверять пульс у подстреленного оленя. Пальцы дрожали, но через секунду он почувствовал толчок — слабый, почти неуловимый, как трепыхание птенца в ладони.       — Живая! — заорал он так громко, что голос его сорвался на хрип, и в этом крике было столько силы, сколько он не вкладывал никогда, даже когда звал жену на ужин. — Звони 911!       Том уже доставал телефон, его руки тряслись так, что он выронил его в снег, выругался, поднял и начал набирать номер, тыкая в экран замёрзшими пальцами. Диспетчер ответила почти сразу — её голос был спокоен и ровен, но Том не слышал её слов, он смотрел на девочку, которая лежала в снегу, и думал о том, что сегодня — канун Рождества, и у него дома стоит ёлка, которую Мэри нарядила вчера, и в духовке запекается индейка, и он говорил жене, что вернётся к полудню. А сейчас он стоял на коленях в снегу, и его куртка промокла насквозь, и он смотрел на маленькое лицо, изуродованное следами зубов, и не мог отвести взгляд.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      Сирена «Скорой» затихла где-то вдалеке, когда белый фургон с мигалками исчез за поворотом дороги, ведущей к городу. Майк всё ещё стоял на коленях в снегу, и его штаны промокли насквозь, но он не чувствовал холода — он смотрел на тёмные пятна, оставшиеся на том месте, где лежала девочка, и на рыжего пса, который так и остался лежать на боку, и ветер уже начинал заметать его шерсть свежим снегом. Том сидел на поваленном стволе, держал телефон в руке, и пальцы его всё ещё дрожали.       — Они сказали, что полиция будет через десять минут, — сказал Том, и голос его звучал глухо, будто он говорил из-под воды. — Надо ждать. Нельзя уходить.       Майк кивнул, но не ответил. Он встал, и колени хрустнули, и он отошёл на пару шагов от канавы, чтобы не смотреть на собаку. Он посмотрел на небо — серое, низкое, и снег всё падал, и ему казалось, что мир стал другим, что звуки приглушились, и только стук его сердца отдавался в висках.       Через десять минут — или пятнадцать, они не считали — послышался гул двигателя, и из-за деревьев показался чёрный внедорожник полиции, который пробирался по заснеженной просёлочной дороге. За ним — ещё одна машина, белая, с синей полосой. Они остановились в двадцати метрах от тропы, и из первой машины вышли двое полицейских — мужчина и женщина, в тёмных куртках с нашивками, с поясами, на которых висели рации и кобуры. Мужчина был плотный, с красным лицом и кустистыми бровями; он хмурился, оглядывая местность. Женщина — худощавая, с коротким хвостом на затылке, уже доставала из багажника жёлтую ленту оцепления.       Из второй машины вышли ещё двое — техники в светлых комбинезонах, с тяжёлыми чёрными ящиками. Они ничего не сказали, просто пошли по тропе, огибая охотников, как будто их не было.       — Вы те, кто нашёл? — спросил плотный полицейский, подходя к Майку. В его голосе не было злости, только усталость и профессиональная ровность. Он достал блокнот и ручку, и ручка замерзала в пальцах.       Майк кивнул и показал на овраг.       — Там. Я и мой напарник. Она ещё дышала, когда мы нашли. Скорая забрала.       — Собака ваша? — спросила женщина, уже разматывая ленту и прикрепляя её к ближайшим сосенкам.       — Нет, — сказал Том, и его голос дрогнул. — Не наша. Она с ней была. Рядом. Они, похоже, шли вместе.       Плотный полицейский — его нашивка гласила «Офицер Харрис» — записал что-то в блокнот, не глядя на них.       — Имена, фамилии, адреса. Расскажите всё с начала. Как нашли, что увидели, когда позвонили.       Майк начал рассказывать. Он говорил медленно, подбирая слова, и каждое слово вылетало паром и исчезало. Он сказал про тропу, про кровь на снегу, про то, как они свернули с тропы, про овраг. Он сказал, что подумал, что она мертва, но проверил пульс. Он сказал, что у него дома жена и он ушёл на охоту, чтобы принести мясо к столу, но сейчас ему казалось, что это было в другой жизни. Офицер Харрис записывал, и его лицо оставалось непроницаемым.       — Вы видели кого-нибудь ещё? — спросил он, когда Майк закончил. — Слышали лаяли собак, может, крики?       Том покачал головой.       — Мы не слышали ничего. Только ветер. И когда подошли — тишина. Я думаю, это случилось ночью или рано утром. Снег присыпал следы.       Женщина-офицер, которая теперь стояла у края оврага и смотрела вниз, подняла голову.       — Харрис, тут следы — по крайней мере две крупные собаки. И они ведут туда, — она показала рукой в сторону, где за деревьями угадывался забор. — Судя по всему, они пришли оттуда и ушли туда же. Нужно проверить.       Харрис кивнул и заговорил в рацию, прижав её к плечу.       — Диспетчер, это 312. На месте происшествия в лесопарке Ваконии, недалеко от Лейк-Роуд. Обнаружена несовершеннолетняя с множественными укусами, извлечена, доставлена в госпиталь. На месте имеются следы, предположительно от двух крупных собак, ведущие к частному участку. Запросите подкрепление и свяжитесь с отделом по контролю за животными.       Пока он говорил, техники в комбинезонах уже расставляли конусы и натягивали ленту дальше, огораживая овраг и прилегающую территорию. Один из них — рыжебородый парень с серьгой в ухе — присел на корточки рядом с собакой, надел перчатки, осторожно осмотрел её и покачал головой.       — Эта собака — ретривер, похоже, домашняя. Ей досталось сильно. Рваные раны, глубокая потеря крови. Умерла не сразу, минут двадцать, может, час назад. Собаки, которые это сделали, — большие и тяжёлые. Следы чёткие.       Он сфотографировал собаку с разных ракурсов, затем поднялся и пошёл по следу, который тянулся от канавы в сторону забора. Через пару минут он вернулся и тихо сказал Харрису:       — Следы ведут прямо к участку номер 12 по Лейк-Роуд. Я видел ворота, там забор, но есть пролом. Судя по всему, они вышли оттуда. Харрис опять заговорил в рацию, и его голос стал жёстче.       — Участок 12. Владелец — Стивен Хейл, по данным предыдущих вызовов — проблемный сосед, собаки крупные, кане-корсо. У него были жалобы на агрессию. Отправьте наряд к нему. Мы подойдём, как только закрепим оцепление.       Он повернулся к охотникам, которые стояли в стороне, прижавшись друг к другу, и их лица были бледными, хотя на морозе они должны были покраснеть.       — Вы свободны. Но не покидайте город, мы можем вызвать вас на допрос. Дайте показания, подпишите. В участке вам дадут форму. Хорошо, что вы позвонили сразу, — сказал он, и в его голосе впервые проскользнула тень человеческой теплоты.       Майк и Том переглянулись. Майк хотел спросить, что с девочкой, но не решился. Он только сжал губы и кивнул. Они развернулись и пошли обратно по тропе, к своей машине, припаркованной у шоссе. За их спинами полицейские уже вбивали колышки, натягивали ленту, и чёрный внедорожник разворачивался, чтобы ехать к дому номер 12. Когда они отошли достаточно далеко, Том выдохнул, и дыхание его вырвалось белым облаком.       — Господи, — сказал он одними губами. — Сегодня же Рождество.       Майк не ответил. Он смотрел на снег, который всё падал, и думал о том, что где-то в больнице лежит девочка, которую он нашёл, и что его руки, которые он поднёс к её шее, всё ещё помнят слабый толчок её пульса. Он не знал, выживет ли она, и он не знал, как сможет сидеть сегодня за столом и есть индейку. Но он молчал, потому что не было слов.       А в это время в участке, в двадцати милях от лесопарка, Дэвид Шастнат стоял у своего рабочего стола и дописывал рапорт о ночном происшествии — краже из магазина, мелкой, без последствий. Он не слышал радио, потому что вышел покурить на крыльцо, и когда он вернулся, в коридоре было пусто. Кто-то уже уехал на вызов в лесопарк, но он не знал об этом, и никто не сказал ему, потому что он был в другой смене, и его фамилия не значилась в списке выехавших. Он взял чашку кофе, сел за компьютер и начал печатать, не зная, что в этот момент его дочь лежит в операционной, а его жена сидит в ординаторской с чужим телефоном в руках, и снег за окном падает и падает, не останавливаясь.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆