План Арвен Ундомиэль

Вот она, финальная точка. Все позади — кольцо уничтожено, Саурон рассыпался прахом, и теперь этот прах вычищают из-под ногтей, отстирывают с плащей и пытаются забыть. Гэндальф, белый и сияющий, поднимает корону. Она невероятно тяжелая. Не физически — а своей историей, носившими ее мертвецами и их делами. Кусок металла, обмотанный проклятием. — Настали дни короля, — голос мага гремит так, что Арагорн чувствует вибрацию в груди. — Да будут они благословенны. Корона ложится ему на голову. Холодный обруч сразу начинает давить на виски. Ликующий рев толпы врывается в уши, как вода в тонущий корабль. Они кричат «Элессар!», но он слышит только внутреннюю тишину, внезапно наступившую после этих слов. Тишину и… запах. Не пыли Минас-Тирита, не запах толпы и праздничных жаровен. А прохладу кедров Ривенделла, смешанную с легкой горьковатой нотой древних свитков и сладковатым ароматом цветочных лепестков, что всегда стоял в выделенных для него покоях. Влажный запах водопада за окном. Он улыбается. Король. Самый несчастный на всем этом проклятом континенте. Мысль стучит, как молот: «Мне это не нужно. Ни корона, ни трон, ни эти вопящие лица. Отдал бы все. Сейчас, сию секунду. Обменял бы это королевство на один рассвет в тех долинах, на один взгляд, не отягощенный печалью прощания.» Но эльфы уплывают. Магия уходит, как вода в песок. Остается только политика, налоги, отстроенные стены и человеческая подлость, которая никуда не делась. Его судьба — тоже остаться. Застрять здесь, в этом мире фактов, без магии. Он — гвоздь, которым занавес навсегда прибивают к сцене. Спектакль окончен, артисты разъезжаются, а он должен убирать за всеми и следить, чтобы в зале не украли подсвечники. Гэндальф смотрит на него с одобрением. Старый интриган добился своего. Из бродяги-следопыта слепил монарха. Устроил ему судьбу. Арагорн ловит себя на мысли, что хочет не славы, а просто… исчезнуть. Скинуть эту дурацкую железяку с головы, пробежать через всю толпу, вскочить на коня и гнать, не оглядываясь, на север. Там, за горами, еще держится островок чего-то настоящего. Там… Но нет. Он стоит. Не двигается. Улыбка застыла, как маска. «Ладно, — мысленно говорит он сам себе, глядя в ликующий океан лиц. — Ладно. Раз уж вляпался — буду делать это хорошо. Буду строить, судить, править. Буду тем королем, о котором они мечтали. Но эта корона… она никогда не будет моей. Она просто инструмент. Как меч. Острее и намного тяжелее.» Он поднимает руку. Толпа ревет еще громче. А где-то в глубине души, под тяжестью короны и долга, тихо горит и не может погаснуть одинокий огонек: воспоминание о прохладных пальцах, вплетающихся в его волосы, и о голосе, который шепчет его имя. Ступени. Их так много, и каждая — как переход в другую жизнь. Вниз, к друзьям. Точнее, к подданным. Потому что друзья теперь внизу. А он — наверху, один, с этим ледяным обручем на голове. Первая — Эовин. Стоит рука об руку с Фарамиром. Она больше не смотрит на Арагорна так, будто ждёт от него спасения. Она смотрит на Фарамира. В ее глазах — покой. Или хотя бы его начало. Арагорн улыбается совершенно искренне, с облегчением. Молодец, девочка. Он рад за неё. Рад, что та глупая, острая влюблённость осталась где-то в прошлом, как плохо залеченный, но всё же затянувшийся шрам. Фарамир отвечает почтительным поклоном, но в уголке его рта — тень улыбки. Они понимают друг друга — два воина, нашедших тишину после битвы. Он идёт дальше. Леголас. Весь такой позолоченный и невозмутимый, с целой свитой эльфов, которые смотрят на эту человеческую суету как на забавную, шумную возню. Арагорн останавливается, кладёт руку ему на плечо — свободный жест из тех времён, когда он ещё мог просто быть собой. — Благодарю, — говорит он тихо. Леголас хитро прищуривается. Косит глазами в сторону, и Арагорн невольно следует за этим взглядом. Делегация эльфов расступается — чтобы открыть то, чего быть не может. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. За их спинами стоят те, кого он мысленно уже отпустил. Проводил. Попрощался. Похоронил в своей голове вместе с уходящей магией. Владыка Элронд. И его красавица-дочь. Это… Это невозможно. Лицо Владыки спокойное, отстранённое, величественное — как всегда. По нему ничего не прочтешь, не узнаешь, что происходит внутри. Зато Арвен лукаво улыбается, будто задумала шалость. Она идёт к нему неспешно, как и подобает благородной деве, но Арагорн видит — видит, как ей хочется сорваться с места. Как эта сдержанность даётся ей усилием. Платье цвета молодой весенней листвы струится при каждом шаге, и ему кажется, что в Минас-Тирите стало светлее. Она подходит совсем близко. Слишком близко для формальностей. Он стоит и смотрит на неё, как глупый мальчишка, не в силах собрать мысли в хоть что-то связное. В голове пусто. Только один вопрос, бьющийся о череп изнутри: почему? Арвен не ждёт. С широкой, бесстыдной улыбкой она сама тянется к нему и уверенно прижимается губами к его губам. Арагорн вздрагивает — и тут же приходит в себя. Обнимает её, отвечает на поцелуй, тесно прижимает к себе эту тонкую, упрямую, невозможную девчонку — женщину, которая точно знает, что делает. Площадь взрывается ликующим ревом. Гондор думает, что обрел сейчас не только короля, но и будущую королеву — разве может быть финал лучше. Но Арагорн ничего не слышит. Он чувствует только тепло её тела, шелк волос под ладонями, лёгкий знакомый запах — и гул в ушах от мысли, которая никак не укладывается: Она здесь. И одного этого сейчас достаточно, чтобы эта проклятая корона на его голове вдруг стала легче. Он не хочет идти дальше, потому что боится, что она исчезнет, растворится, как утренний туман над Андуином. Но она не исчезает. Ее пальцы — настоящие, прохладные и цепкие — вплетаются в его дрожащие. Она идет рядом, и этот простой контакт — единственная точка опоры в опьяняющем вихре коронации. Арагорн едва дотягивает до финала, сжимая ее руку так, будто от этого зависит его жизнь. Сразу же тянет в сад, в укромную нишу, где пахнет жасмином. Отпускает ее, только чтобы опереться на стену, потому что своим ногам он больше не доверяет. Долго не может подобрать слова, пока эльфийка смотрит на него, с трудом сдерживая смех. — Ты выглядишь так, словно увидел призрака, — она изящно присаживается на каменный парапет, расправляя складки платья. — Почему ты здесь? — с трудом выдыхает Арагорн. Это звучит грубо, растерянно, но он не понимает, он совсем не понимает. — Потому что король должен иметь королеву, — улыбается Арвен. Он хмурится, качает головой и хватает ее тонкие пальцы в свои большие, жесткие ладони. — Это безумие, Ундомиэль, — его голос срывается. — Отринуть вечную жизнь, солнце Запада… чтобы остаться здесь, в мире праха? Со смертным? Я не могу принять эту жертву. Ты должна уплыть в Валинор. Упрямая девчонка звонко смеется в ответ. Звук — как звон хрустального колокольчика в этой каменной твердыне. — Моя судьба — мой выбор, Элессар. Я выбираю любовь — и тебе советую. Он пытается с ней спорить. Он грозит и умоляет, хоть все в его душе сжимается от ужаса, что она согласится. Но упрямство дочери Элронда крепче горных кряжей. И месяц спустя Минас-Тирит снова взрывается ликованием на пышной свадьбе короля Элессара и прекрасной Арвен Ундомиэль, которая обменяла бессмертие на любовь к смертному мужчине. Какая романтичная история. Какая прекрасная ложь.

***

Свадьба великолепна, пышна и бесконечна, как агония. Арагорн улыбается, пьет, принимает поздравления — и считает секунды, ждет, когда этот очаровательный маскарад наконец схлынет, оставив после себя лишь тишину и прохладу гондорской ночи. Вечер все же приходит. Тяжелые, расшитые золотом и дурацкими узорами одежды сброшены на пол в его покоях. Арагорн натягивает простую темную рубаху и идет по коридору. Каждый шаг отдается в висках гулом волнительного возбуждения, смешанного с диким, нелепым страхом. «Что, если это все сон, — думает король — чудовищный длинный сон, который все равно закончится?» Высокая дубовая дверь в покои королевы поддается беззвучно. Внутри пахнет не пылью и мощью Гондора. Пахнет хвоей, влажным мхом и ночными цветами Ривенделла, что проник сюда, в сердце твердыни Минас-Тирита, как наглый, прекрасный сорняк, проросший сквозь камень. Лунный свет серебрит пол, а пара свечей бросают дрожащие тени на стены. У открытой двери на балкон стоит высокая фигура в струящихся эльфийских одеждах, собирающих блики света. Арагорн замирает на пороге. Горло сжимается так, что не вздохнуть, а сердце бешено колотится в груди, пытаясь вырваться наружу. — Элронд, — зовет он едва слышно, с мольбой, до безумия боясь ошибиться. Владыка поворачивается к нему, изгибая в усмешке бледные губы. — Добрый вечер, муж моей дочери. Арагорн срывается с места, делает шаг, потом еще — и вот уже в его объятиях, вдыхает знакомый запах, скользит ладонями по гладкой ткани на спине. Смеется сдавленно, прижимаясь лбом к плечу Элронда. — Она… окончательно и бесповоротно сошла с ума, — горячо шепчет он. — Твоя чудесная, сумасшедшая дочь. Она ведь пожертвовала всем ради нас. Король поднимает голову, чуть отстраняется, чтобы встретиться взглядом с эльфом. В глазах Владыки бушует море — тысячелетняя печаль, облегчение, жгучая страсть и вся нежность Эльдамара. — Арвен найдет свой путь, — голос звучит, как тихая музыка. — Не сомневайся в ней. Арагорн протягивает руку и касается кончиками пальцев его щеки. — Она безумно любит тебя, — выдыхает он. — Она любит нас обоих, — поправляет Владыка, и в его бархатном голосе появляются низкие, вибрирующие ноты, от которых по телу Арагорна пробегает дрожь. — Но перестань думать о моей дочери, Элессар. В эту ночь… — Элронд ловит его руку, прижимает ладонь к своим губам, и следующий шёпот звучит уже горячим обещанием, — …и во все последующие. Думай только обо мне.

***

Губы Элронда на его шее горячи и влажны, а пальцы — прохладны и точны. Они знают его тело как свое собственное — оно и есть его. Скользят по ребрам, вдавливаются в бедра, заставляя Арагорна выгибаться с тихим стоном. Он закусывает губу, когда язык эльфа начинает свой медленный, бесстыдный путь вниз. Неспешно, как будто пробует редкое вино, задерживаясь в самых чувствительных местах. Проникает в него — горячее, влажное, восхитительное вторжение, от которого сводит живот и темнеет в глазах. Арагорн хрипло ругается, вцепляясь в шелковистые темные волосы, прижимая глубже. Пальцы приходят на смену языку — один, потом два — движутся внутри с ленивой уверенностью, лаская и растягивая. Они оба хорошо знают этот ритм. В нем давно уже нет спешки новых открытий, есть лишь глубокая удовлетворенность от возвращения на хорошо знакомую территорию. И король людей позволяет себе растечься, отдаться полностью этим неторопливым, развратным ласкам. Элронд, наконец, входит в него — медленно, безостановочно погружается, пока Арагорн не чувствует его всего, до самой глубины. Они замирают на мгновение, сцепившись взглядами в полутьме. Потом Владыка начинает двигаться — глубоко, с размеренным, неумолимым напором, который с каждым толчком разгоняет по жилам не огонь, а густой, золотой мед. Стоны рвутся из груди Арагорна низко и громко, эхом отдаваясь в каменных стенах покоев. Эльф прижимает ладонь к его раскрытому рту, но в его глазах — не упрек, а торжествующее веселье. — Тише, — шепчет Элронд прямо в кожу, и его голос вибрирует где-то между ухом и ключицей. — Или тебя услышат в Осгилиате, Эстель. Весь разрушенный город проснется и решит, что его короля пытают. — Пусть, — срывается с губ Арагорна между стонов, и он сам смеется, задыхаясь, обнимая Элронда за шею и подтягивая ближе, еще ближе, к тому самому краю, куда ведет их этот старый, сладкий танец.

***

Пока в покоях королевы раздаются приглушенные стоны и тяжелое, смешанное дыхание, в других покоях — тех, что выделены высокому гостю, тестю короля, Владыке Элронду — царит совсем иная атмосфера. Арвен Ундомиэль лежит на широком ложе, уткнувшись подбородком в сложенные ладони, и улыбается в полутьму. Улыбка не покидает ее губ уже несколько часов — она ужасно довольна собой. Много лет назад именно ее зоркое сердце первым уловило это странное напряжение, что витало в воздухе Ривенделла, когда ее названый брат, уже не мальчик, а мужчина, загрубевший от дорог и повисшей над ним судьбы, приезжал за советом к Владыке. Она видела, как взгляд отца, вечно застывший в печали веков, оживлялся, следуя за его фигурой. Видела, как и сам Арагорн, уверенный в себе следопыт, терял всю свою твёрдость под этим взглядом, становясь почти тем юношей Эстелем, каким она его запомнила. Они боялись. Боялись этого чувства, как самой страшной слабости. Элронд — потому что страшился нарушить хрупкий порядок вещей. Арагорн — потому что не смел желать того, кто был для него и отцом, и учителем, и владыкой, и самой недосягаемой магией этого мира. Они оба были так слепы! Так закованы в доспехи долга и глупых условностей. И тогда Арвен взяла дело в свои руки. Напоила их старым, коварным вином и заперла в библиотеке на целую ночь, которая расставила все по местам. Утром они вышли, старательно пряча от нее глаза, в которых светилось такое сокровенное, украденное у судьбы счастье, что её собственное сердце затрепетало от восторга. С тех пор она стала их ширмой. Их самой надёжной и весёлой сообщницей. Её фальшивый роман с Арагорном стал оправданием для его частых визитов в Ривенделл и прекрасной легендой для посторонних. Арвен же счастливо наблюдала, как молодеет лицо отца при вести о его приезде. Как расцветает Элессар после недели, проведённой в долине. И вот теперь она довела эту игру до конца. Осталась в Средиземье. Вышла замуж за короля. И сделала счастливыми сразу четверых. — О чём задумалась, моя королева? — шепчет в самое её ухо глубокий мелодичный женский голос. Арвен не вздрагивает. Она лишь ещё шире расплывается в улыбке и слегка поворачивает голову, чтобы губы коснулись покрытого веснушками обнажённого плеча девушки, которая лежит рядом. — Думаю о том, что я — гений, — без ложной скромности заявляет Арвен, переворачиваясь и притягивая ее к себе, чтобы поймать в поцелуй эту насмешливую ухмылку. Рядом с Вечерней Звездой не эльфийка, а смертная — гордая дочь одного из гондорских князей, чьи умные, смелые глаза и бойкий, упрямый нрав покорили сердце эльфийской принцессы ещё до Войны Кольца. Арвен, как и её отец, действительно променяла бессмертие на любовь. Просто не на ту, о которой будут слагать песни. Она не выбирала между морем и смертью. Она выбрала между одинокой вечностью в сияющих чертогах — и одной-единственной, яркой, как вспышка, жизнью в объятиях этой смелой, упрямой, смеющейся девушки, чьё сердце билось так громко и неровно под её ухом. И теперь впереди у них — у всех четверых — целая человеческая жизнь. Вполне достаточная, чтобы быть счастливыми. И Арвен не променяла бы это ни на какой Валинор.