Осколки чужих зеркал

В реальном мире, на минус девятом уровне Министерства магии, сырой воздух казематов Сектора «Ц» казался застывшим бетоном. Диагностические чары, которые Блейз Забини закрепил над железной койкой Драко, внезапно сошли с ума.  Фиолетовые руны обсидианового стилуса, зажатого в соединенных руках Малфоя и Гермионы, вспыхнули ровным, удушающим сиреневым светом. В ту же секунду оба тела на кровати синхронно выгнулись дугой. Из-под плотно сомкнутых век Гермионы побежали тонкие, горячие струйки крови, а Драко прерывисто, со свистом вздохнул, и его пальцы судорожно, до хруста в суставах, впились в её ладонь. — Что-то идет не так! Их ядра замыкает друг на друга! — Блейз Забини бросился вперед, но Гарри Поттер наотмашь перехватил его руку, силой отталкивая назад. — Назад, Забини! Не смей прикасаться к ним! — рявкнул Гарри. Глаза Главного аврора за стеклами очков были дикими. — Если ты сейчас разорвешь физический контакт, их синапсы просто взорвутся. Они внутри. Они застряли. — Поттер, у них агония! — закричала Джинни, сжимая в руках пустой флакон из-под стимулятора. — Гермиона умирает! — Нет, она борется, — Гарри навел палочку на дверь камеры, выстраивая тройной барьер Протего Обскурум. — И мы дадим ей это время.  Тяжелая железная дверь Сектора «Ц» содрогнулась от страшного удара снаружи. Кингсли Бруствер прислал личную гвардию Министерства. Сигнал об эвакуации, который Гарри сфабриковал часом ранее, был раскрыт. — Поттер! Немедленно откройте дверь и сдайте преступника Малфоя! — прогремел сквозь стальные плиты усиленный магией голос командира гвардии. — Вы нарушили прямой приказ Министра! За невыполнение — трибунал и Азкабан! — Пошли к черту! — прорычал Рон Уизли. В его глазах не было прежнего страха или сомнений. Осознание того, что его слепая ревность едва не сделала его убийцей Гермионы и Драко, выжгло в нем все остатки министерской лояльности. Он перехватил палочку поудобнее, вставая плечом к плечу с Гарри. — Своих не сдаем. Гарри, сколько у нас времени? — До шести утра. Двадцать минут, Рон. Ровно двадцать минут, прежде чем Кингсли отдаст приказ выжечь эту камеру стихийным заклятием. Дверь каземата взорвалась внутрь огненными брызгами. В узкий проем хлынули авроры Кингсли, закованные в тяжелые боевые мантии. Завязался глухой, яростный, смертоносный бой в замкнутом пространстве подземелья. Заклинания рикошетили от каменных стен, засыпая койку с неподвижными телами Драко и Гермионы гранитной крошкой и искрами. Забини и Рон выстраивали щиты, принимая на себя удары, пока Гарри методично, одного за другим, выбивал нападающих жесткими, штурмовыми проклятиями. Они стояли насмерть вокруг кровати, на которой решалась судьба двух разумов. А внутри идеальной ментальной иллюзии пентхауса время окончательно превратилось в густой, застывший сироп. Гермиона сделала медленный шаг назад от окна. В её голове, обычно работающей как безупречные швейцарские часы, сейчас царил странный, вязкий покой. Солнечный свет, заливавший комнату, казался слишком тёплым, почти осязаемым, словно жидкое золото.  Мысли ворочались лениво, и это пугало её сильнее всего. Она посмотрела на свои руки. Пальцы левой ладони шевелились. Паралич ушел. Всё было настолько правильно, что её аналитический ум, привыкший во всем искать скрытые ловушки, просто отказывался сопротивляться. Она ведь так чертовски устала. Устала от холода больничных стен, от жалости в глазах Рона, от вечного чувства вины за то, что не может быть той идеальной Гермионой, которую все хотят видеть. И этот пентхаус… он дарил ей то, чего у неё не было с самого окончания войны — абсолютную безопасность. Она перевела взгляд на Драко. Он стоял у столика, и его маска ленивого, циничного ублюдка окончательно растаяла. В его серых глазах, всегда скрытых за стальной окклюментивной стеной, сейчас плескалось что-то такое, от чего у Гермионы перехватило дыхание. Это была уязвимость. Чистая, неприкрытая уязвимость человека, который только что заглянул в бездну и едва не остался там навсегда. Гермиона поймала себя на мысли, что её мозг сам, добровольно сдался этому сну. Почему? Ответ лежал на поверхности, горький и очевидный. Чернильный штамм, пожиравший её синапсы, оказался гениальным психологом. Инфекция разума не стала выстраивать новые лабиринты ужаса — она просто взяла их самые потаенные, самые постыдные желания и соткала из них реальность. Гермиона хотела исцеления. Она хотела покоя. А Драко… Она сделала еще один шаг к нему, вглядываясь в резкие черты его лица. Малфой хотел спасти её. Его эгоистичная, гордая натура, всю жизнь искавшая одобрения Люциуса или Снейпа, нашла свой главный якорь в ней, в гриффиндорской заучке, которую он когда-то презирал. Когнитивный морок питался его желанием защитить её. Паразит создал этот вымышленный рай, соединив их мечты в одну смертельную петлю. — Драко… — тихо позвала она. Её голос прозвучал мягко, лишаясь остатков министерской строгости. Она подняла руки и осторожно, бережно положила ладони на его бледные щеки. Кожа под её пальцами была теплой, настоящей. Она чувствовала, как под её ладонями бьется его пульс. В этот момент Гермиона поняла, что больше не может врать самой себе. Это притяжение между ними, родившееся в темноте Исчезательного шкафа, где их мысли обнажились до самого основания, было самым реальным, что у неё осталось. Она полюбила его ментальный хаос. Полюбила его сломанный, но такой отчаянно борющийся за жизнь разум. — Ментальная гниль сильнее нашей магии, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Она ждет, что мы начнем швыряться заклинаниями, искать формулы. Но паразит не знает одну вещь. Он не понимает иррациональность. Мы перегрузим это пространство тем, что этот морок не способен просчитать. Нашими настоящими чувствами. Драко судорожно выдохнул. Его правая рука легла поверх её ладоней на его щеках, прижимая их сильнее. — Грейнджер, если мы ошибемся… — прошептал он, и его губы оказались в миллиметре от её губ. — Мы не ошибемся, — уверенно ответила она.  Он больше не колебался. Драко резко, порывисто притянул её к себе своей единственной подвижной рукой, обнимая за талию и буквально вжимая в свое тело. Его губы накрыли её губы в отчаянном, голодном, сумасшедшем поцелуе. В этом поцелуе была вся их многолетняя ненависть, превратившаяся в пепел, весь страх больничной тишины, вся боль разорванного моста и та непреодолимая, дикая сила, которая заставляла их спасать друг друга вопреки приказам Министерства и здравому смыслу. Гермиона приоткрыла рот, отвечая с той же яростной страстью, вплетая пальцы в его светлые волосы. Она отдавала ему всю себя, каждую крупицу своей любви и боли, выжигая иллюзию до основания. Их общий ментальный узел на самом дне черной дыры внезапно вспыхнул. Но это был не холод инфекции. Это был чистый, ослепительный серебряно-золотой шторм. Эмоциональный всплеск такой колоссальной мощности, что вымышленный пентхаус вокруг них не выдержал. Пространство закричало. Панорамные окна со страшным грохотом разлетелись на миллиарды осколков, но осколки не падали — они растворялись в воздухе, превращаясь в светящуюся пыль. Потолок раскололся, и сквозь него хлынула иссиня-черная реальность казематов Сектора «Ц». Иллюзия рушилась, как карточный домик, сгорая в пламени их общего, запретного чувства. Они целовались посреди падающих стен своего вымышленного рая, намертво держась друг за друга, пока их сознание стремительным, болезненным рывком вышвыривало обратно — сквозь сломанные синапсы, прямо в грохот настоящей битвы реального мира.