Единственный сын

С инцидента с Кенпачи прошло полгода. Ичиро как мог избегал капитана, но тот обладал сверхъестественным чутьём на него: умудрялся отлавливать в узких проулках Готея, вылавливал на заданиях в Руконгае, а пару раз бесцеремонно вытаскивал прямо из казармы посреди ночи. Каждый раз после таких «случайных» столкновений Кьёраку оказывался в Четвёртом отряде — весь в крови и с живописной горой переломов. Зная о своеобразной аллергии Зараки на яд своего занпакто, Ичиро вообще не высвобождал шикай и старался вывозить чисто фехтованием, уклонениями и иногда — кидо. Получалось у него это из рук вон плохо, особенно по сравнению со звериной мощью и инстинктами Кенпачи-тайчо. Но он был безмерно благодарен капитану одиннадцатого отряда. Благодаря этим жестоким спаррингам он вырос как мечник, научившись полагаться не только на способности своего оружия, но и на собственное мастерство. Иногда капитан одиннадцатого навещал его в лазарете. Это стало почти традицией. Он приносил разные угощения (однажды даже притащил его любимые данго из ларька в Руконгае), и они часами обсуждали прошедший поединок, разбирая ошибки Ичиро, или просто болтали о недавних событиях. Скала бандитского вида, именуемая Зараки Кенпачи, оказался не таким уж сумасшедшим маньяком, каким казался поначалу. Да, грубый, да, постоянно держит тебя на мушке, но эта суровая прямота была свойственна любому руконгайскому беспризорнику. С ним было интересно выпивать, он знал множество историй и, вопреки общему мнению, был достаточно начитан. Пожалуй, пообщайся Ичиро с ним раньше, он бы без раздумий ещё год назад пошёл к нему четвёртым офицером. Сегодня был обычный летний день, похожий на сотни других до этого. Ичиро сидел в душной канцелярии Первого отряда, ожидая своей очереди на получение новых бумажек и бланков, попутно заполняя срочные документы. Хотелось успеть всё до ужина — сегодня вечером они провожали в командировку на грунт Рукию. Ей поручили охранять город Каракура, в котором в последнее время наблюдалась странная активность пустых. Поставив последнюю витиеватую подпись, Ичиро отдал пачку бланков одному из «крючковоротов Сейрейтея». Так за глаза называли работников канцелярии, и прозвище было заслуженным: эти крючкотворы запрашивали тонны макулатуры официальными письмами, прочитать которые могли далеко не все и уж точно не с первого раза. Подхватив чистую стопку документов, Кьёраку, покачиваясь от усталости, двинулся к выходу, стараясь ни с кем не столкнуться и не растерять драгоценные бумаги. Дойдя до расположения седьмого отряда, он молча сгрузил стопку лейтенанту Ибе и удалился в свою казарму. Больше всего хотелось помыться и переодеться — жара стояла невыносимая. Баня встретила его влажной духотой, запахом дешёвого мыла и жёсткой мочалкой. Несколько рядовых из нового набора, завидев его, поспешили удалиться, оставив его одного. Быстро смыв с себя пот и пыль дня, Ичиро встал перед большим зеркалом, критически рассматривая своё отражение. Раны от последнего столкновения с Зараки уже зажили, выделяясь на коже розовыми полосками, некоторые из которых пересекались со старыми, уже побелевшими шрамами. При всей чудовищной нагрузке, которую ему давали капитаны одиннадцатого и второго отрядов, по нему нельзя было сказать, что он воин. В гражданской одежде он сошёл бы за обычного парня среднего телосложения, не обременённого частыми силовыми тренировками. Жилистый, гибкий, с яркой, запоминающейся внешностью, он был доброжелателен, шутлив и улыбчив с друзьями и коллегами. Но каждый в Готее знал: этот парень сражается почти на равных с Сой-Фонг и регулярно тренируется с самим Зараки. Трепет новобранцев был ему понятен — они лишь недавно поступили на службу, но уже успели наслушаться баек от соседей по казарме. — М-да, хоть новой кожей обтягивайся, эта уже вся дырявая, — пробормотал он, качая головой. Ичиро закутался в чистое кимоно и принялся расчёсывать длинные волосы. Когда-то он решил их отращивать, чтобы быть более похожим на отца, а сейчас рука не поднималась отрезать эту гриву, хоть она и мешалась во всём. На лавке рядом лежали припасенные заколки-палочки. Он получил их когда-то в подарок от Укитаке, но использовал редко. Во время тренировок они плохо держали волосы, пучок постоянно расплетался, закрывая лицо, да и спать с ними было неудобно. Но для официальных мероприятий или важных событий он всегда заплетал их, и вот их время снова настало. Заколов волосы, Ичиро привычным жестом поправил длинную чёлку. Заправив одну половину волос за ухо, он удивительно стал похож на отца — у того так же постоянно свисала непослушная прядь. Хихикнув про себя, он заправил и вторую половину за другое ухо, полностью оголяя тонкий шрам над бровью, и вышел из бани, торопясь на ужин. Встречу по такому поводу Кучики Бьякуя решил провести в своём поместье, обосновывая это тем, что приглашённые лейтенанты не станут распивать крепкие напитки в его присутствии, и был абсолютно прав. Ужин прошёл чинно и тихо. Рукии вручили памятные безделушки — никто не знал, как долго она пробудет в Каракуре; пусть миссия и была рассчитана на месяц, но в мире живых всё могло пойти не по плану. После все мирно разошлись по казармам. Только Рангику, стреляя глазами то в сторону Абарая, то в сторону Ичиро, явно намекала на продолжение вечера в десятом. Решив, что ему это совершенно не нужно, Кьёраку устало отмахнулся и в шунпо ушёл обратно в расположение седьмого, где его ждали новые отчёты и мягкий, прохладный футон. *** Время текло лениво и монотонно. После своего дня смерти Ичиро зарёкся посещать лейтенантские гуляния и успешно их избегал, поэтому все его дни слились в обычную бытовую рутину, которая лишь изредка разбавлялась встречами с отцом, редкими вечерами в компании Зараки и спаррингами с капитанами. Он немного скучал по спокойному обществу Рукии и изредка навещал тринадцатый отряд, помогая Укитаке с отчётами — работой, которую обычно выполняла младшая Кучики. Отец не понимал его странной любви к канцелярии и цифрам, но для Ичиро это был способ медитации. Однообразная, монотонная работа с документами помогала очистить голову от лишних мыслей и тревог. По его подсчётам, Рукия должна была вернуться со дня на день. Ренджи в паре с Мацумото уже вовсю готовились к её встрече: прятали алкоголь от своих капитанов, тайком договаривались с другими лейтенантами о празднике, закупали закуски в торговых лавках Руконгая. Как бы они ни старались сохранить всё в секрете, весь Готей-13 уже давно знал где, как и по какому поводу планируется вечеринка. Вот только дни шли, а вестей от Рукии всё не было. Закуску всю съели сами, часть алкоголя распили «для успокоения нервов», а дату праздника приходилось сдвигать всё дальше и дальше. После тренировки на общем плацу Ичиро сидел на нагретой полуденным солнцем крыше казармы, подставляя разгорячённое лицо лёгкому летнему ветру. Рядом бесшумно приземлился Ренджи. Они сидели так же, как и сотни раз до этого — плечом к плечу, глядя куда-то вдаль, за пределы Сейрейтея. — Пришёл приказ от Совета Сорока Шести, — голос Абарая был непривычно глухим и тяжёлым. — Если в течение недели Рукия не появится, мы спустимся с капитаном на грунт для её поисков. Ичиро почувствовал, как внутри всё сжимается от холода. — А если не найдёте? Между ними повисла долгая, звенящая тишина, прерываемая лишь далёким шелестом голосов из открытых окон казарм. Этот вопрос висел в воздухе невысказанной угрозой, страшнее любого пустого. — Тогда… — Ренджи сглотнул, его кадык дёрнулся, — тогда Рукия Кучики будет официально признана мёртвой. Ичиро никогда не видел Ренджи таким. Серьёзным, с застывшей в глазах глубокой грустью, отчаянно сжимающего кулаки так, что побелели костяшки. Рукия была ему хорошей подругой, но с Абараем у них была другая история. Более долгая. Более значимая. Их связывало общее прошлое в самом грязном районе Руконгая, годы в Академии, где они были худшими учениками, и кровное братство, которое бывает крепче родства. Их можно было назвать семьёй. — Она жива, и ты это знаешь, — Кьёраку положил руку на плечо товарища, ощущая, как напряжены его мышцы. — Не в её характере сдаваться перед трудностями. А если и нет… — он вспомнил слова Иракусы, которые сейчас обрели новый, глубокий смысл, — смерть — это лишь ещё одно приключение. Посидев в тишине ещё немного, они неловко попрощались. Простые слова ободрения были сказаны, но тяжесть на сердце осталась. Они разбрелись по своим отрядам, каждый погружённый в собственные мрачные мысли.

***

«О-ох, нехило меня приложили…» Сознание возвращалось медленно, словно выплывая из густого тумана. Туманные проблески воспоминаний накатывали волной, принося с собой тупую, пульсирующую боль в челюсти. Вот он на тренировке с Кенпачи, прыгает от него в шунпо по всему плацу, пытаясь между делом достать капитана. У Зараки уже есть неглубокий порез на рёбрах, но для него это пустяк — он его даже не заметил. Скаля зубы в самой широкой улыбке, капитан одиннадцатого пытается достать юркого офицера и совершенно не боится словить ответный удар. Его жажда битвы абсолютна. Вот Ичиро в очередной попытке достать противника отталкивается от лезвия чужого занпакто, целясь своим оружием капитану в скулу. Попадает, но не совсем туда, куда метил. Повязка, закрывающая правый глаз Кенпачи, падает на пыльную землю. В тот же миг мир меняется. Капитан давит реацу. Не атакует, просто высвобождает свою чудовищную духовную энергию, придавливая Ичиро к земле. Ему становится сложнее двигаться, шунпо требует втрое больше сил, защита начинает трещать по швам. Приняв очередной удар на металлический наруч, он отвёл клинок в сторону, но совершил роковую ошибку — оказался слишком близко. Он знал, что так будет, но всё равно полез. «Бля, на кой хер я вообще полез к нему ближе вытянутой руки?!» — пронеслась последняя ясная мысль перед тем, как кулак Кенпачи врезался ему в лицо. Накрахмаленная простынь хрустнула от его движения, когда Ичиро со стоном уселся на кровати. В отражении окна он видел огромный, расплывшийся по всей левой скуле синяк. Челюсть опухла и отзывалась острой болью при малейшем движении, голова болела адски. Из коридора послышались тяжёлые шаги и громкая ругань отца. — …вы мне наследника такими темпами прибьёте! Хоть иногда вспоминай, что у вас спарринг, а не бой насмерть! — Шинсуй, да ничего с твоим мальцом не случилось! Живой ведь, а шрамы только украшают мужчин! — То-то я гляжу, ты сам весь такой красавец! — дверь резко распахнулась, и в палату зашли Шинсуй с Укитаке, за ними следовали капитан Комамура, Унохана и замыкал процессию виновник торжества — Зараки Кенпачи собственной персоной. — Ичиро, ты очнулся! Отец уже хотел подойти к сыну, но капитан четвёртого отряда остановила его властным жестом. — Кьёраку-тайчо, позвольте, я сначала осмотрю пациента, — улыбка бывшей Рецу Уноханы была профессиональной и вежливой, но Ичиро прекрасно знал: эта улыбка не предвещала ничего хорошего ни для него, ни для сломанной челюсти. Осмотр прошёл быстро. На него наложили пару лечащих кидо, которые лишь сняли острую боль, но не исправили внешний вид, после чего Унохана, строго взглянув на Зараки, объявила, что пациент может быть свободен. Шинсуй тут же воспользовался ситуацией: — Я его забираю. На неделю. Домой. Для отдыха и восстановления. Возражений не последовало. Дом встретил его привычными запахами свежей выпечки (отцовский повар расстарался), пыли на подоконниках и шумным застольем, которое Шинсуй устроил прямо в обеденном зале. — И вот приспичило тебе с капитанами драться! Эх, а ведь в детстве ты был таким лапочкой, так стеснялся незнакомцев, постоянно прятался в моём хаори, прям маленький котёночек, — взгляд Шинсуя устремился куда-то в далёкое прошлое, полное умиления. — Отец, прошло уже больше десяти лет. Не думаю, что ты будешь рад, если я сейчас завернусь в твой рукав как в штору, — смешинки плясали в глазах Ичиро, когда он игриво потянул за край цветастой ткани отцовского хаори. — Думаю, этих рукавов нам хватит и на двоих, — Кьёраку-старший подхватил игривое настроение сына, начиная шутливо обматывать его плечи тканью. Их смех, звонкий и заразительный, звучал на всё поместье, оповещая слуг о хорошем расположении духа хозяев. Возня продолжалась ещё какое-то время, пока они оба не выдохлись окончательно и не рухнули обратно за стол, приступив к позднему обеду. Атмосфера веселья постепенно сошла на нет. Ичиро в нерешительности пожевал губу, поглядывая на отца из-под длинной чёлки. Он долго собирался с духом, прежде чем задать вопрос, который терзал его всё это время. — Кстати… А Рукия? Ну, её нашли? Волнение за подругу преследовало его ещё с той встречи с Ренджи. Как бы он тогда ни успокаивал Абарая, сам боялся не меньше. Обед продолжился в давящей тишине. Шинсуй отложил палочки и отвёл взгляд, пряча собственную тревогу. Он помнил Рукию лохматой девчонкой из Руконгая, ворвавшейся в отряд его друга буйным вихрем, и переживал о её судьбе ничуть не меньше сына. Остаток дня тянулся лениво и вязко, словно патока. Ичиро пытался отвлечься, разбирая шкаф в своей комнате. Он перекладывал вещи с места на место, перебирал старые свитки, сплетал выцветшие ленты в причудливые косички, подвешивая их под потолком как безмолвные украшения. Иногда он вплетал их в свои собственные волосы, удлиняя косу этим цветастым, немного детским украшением. А для тренировок среди лент прятались небольшие металлические шарики-утяжелители; Ичиро активно пользовался преимуществом длинной тяжёлой косы, оставляя на телах противников болючие синяки и мастерски отвлекая их внимание. Внезапно в открытое окно впорхнула чёрная тонкокрылая адская бабочка. Она бесцеремонно уселась прямо на ухо Ичиро, передавая короткое послание от Ренджи. Зелёные глаза распахнулись в неверии, а на скулах заиграли злые желваки. Бросив на пол незаконченную косу из лент, Кьёраку выпорхнул в окно стремительной тенью. Казармы Шестого отряда встретили его неестественной, давящей тишиной. Дверь в домик лейтенанта была почти выбита, сорванная с одной петли. Внутри черноволосый вихрь метнулся к небольшому креслу, стоящему в самом тёмном углу комнаты. Абарай сидел, прижав колени к груди. Его плечи сотрясала мелкая дрожь, а руки безвольно висели. Он смотрел пустыми, мёртвыми глазами куда-то в пол, отказываясь замечать вторжение. — Что значит «Рукию арестовали»?! Как это понимать?! Ичиро тряс лейтенанта за плечи, пытаясь поймать его взгляд, заставить очнуться, но тот лишь упрямо отводил глаза в сторону и молчал, словно каменное изваяние. Когда первый всплеск ярости схлынул, оставив после себя звенящую пустоту, Ичиро немного успокоился. Он просто сел на холодный деревянный пол перед креслом. Они сидели так несколько минут в гнетущей тишине. Наконец, Ренджи медленно поднял голову, рассматривая гостя. Чёрные волосы растрепались и липли к мокрым от слёз щекам, косо завязанное домашнее хаори сползло с плеча, обнажая бледную кожу. Кьёраку всматривался в него в ответ. Во взгляде Ренджи взгляде плескалась такая бездна отчаяния, что Ичиро стало физически больно. Это был взгляд человека, который только что собственноручно похоронил свою семью. Потупив взгляд, Абарай заговорил глухим, надломленным голосом: — Я… я не знаю, что произошло и что подтолкнуло её к этому решению… Но она незаконно передала все свои силы человеку и скрывалась у беглого капитана. Мне пришлось… лично сопроводить её в камеру… Удалось недолго поговорить с ней. Она уверяет, что всё в порядке, но… Это был смертный приговор. Ичиро понял это сразу же, по одному лишь затравленному виду друга. Рукия не могла быть в порядке. Никак. Больше они не разговаривали. Слова были лишними. Они просто сидели в оглушающей тишине, пытаясь усвоить, переварить эту невозможную новость. В какой-то момент красноволосый лейтенант, чьи силы, казалось, полностью покинули тело, сполз с кресла на пол. Он привалился боком к товарищу в слепом поиске поддержки. Тонкая рука Ичиро сама собой обхватила дрожащие плечи друга, поглаживая в жесте неумелого, неуклюжего успокоения. Хотя хозяин этой руки уже давно беззвучно плакал, роняя горячие слёзы на макушку Абарая. Так их и застал капитан Кучики. Бьякуя стоял в дверном проёме абсолютно неподвижно. Внешне он был, как всегда, леденяще спокоен, но в его серых глазах плескался целый океан невысказанных эмоций и непролитых слёз. Он не осуждал их за слабость. Не произнёс ни слова осуждения. Тихо прикрыл дверь, оставляя двух сломленных юношей вдвоём, уходя переживать своё собственное, не менее страшное горе. Ближе к утру, совершенно вымотанные эмоциональной бурей, они так и заснули, сидя на полу. Их поза была нелепой и уязвимой: привалившись спиной к креслу и тесно прижавшись плечами друг к другу, ища тепла и забвения во сне.