Единственный сын

— Блять! Стой! Больно же! — сдавленный возглас Ичиро прорезал утреннюю тишину казармы. — Терпи, мелюзга, а то не вырастешь! — громогласный хохот Иккаку сотряс стены. Лейтенант одиннадцатого отряда железной хваткой удерживал именинника за плечи, пресекая любые попытки вырваться. — Ичи-тян, скоро и ты его подёргаешь! — звонко смеялась Ячиру, подпрыгивая рядом. В седьмом отряде с самого утра было шумно. Середина декабря за окном рисовала узоры из редких снежинок, а внутри казармы царил организованный хаос. По комнате ярким пятном носилась радостная Ячиру. Мацумото и Рукия, ещё сонные, но старательные, накрывали низкий стол в углу. Соседи по казарме ошалело выглядывали из-под одеял. Юмичика порхал по помещению, украшая его гирляндами и шарами, в то время как его напарник Иккаку служил «живыми путами», удерживая главную жертву торжества, которую Ренджи старательно тянул за кончики ушей. — Шестнадцать! Семнадцать! Восемнадцать! Девятнадцать! Двадцать!!! — С днём смерти, Ичиро! — в казарму вошли несколько знакомых рядовых из других отрядов, торжественно неся праздничный торт. — За тебя, Ичиро-кун! — Рангику подняла вверх руку с зажатым в пальцах чоко, чуть не расплескав его содержимое. — За самого молодого шинигами в Сейрейтее! — рука Ренджи взметнулась вверх рядом с рукой рыжеволосой. За ними стали поднимать свои напитки и остальные гости. Ичиро лишь покачал головой, чокнулся с ними стаканом сока и полез в тумбочку за расческой, чтобы привести в порядок волосы. — Мацумото, Абарай! И вы тут, Мадараме, Аясегава! Рукия Кучики, вот от тебя я такого точно не ожидал! — в казарму с ноги зашёл капитан Саджин. Его обычно спокойный голос сейчас гремел подобно грому. — Мало того что с самого утра попойку устроили, так ещё и на территории чужого отряда! Грохот в казарме стоял ещё долго. Испугавшись разгневанного Комамуры-тайчо, лейтенанты и рядовые начали экстренную эвакуацию через окно, стараясь утащить с собой всё то, что до этого сюда принесли. Пока все убегали, Иккаку успел размазать торт по лицу Ичиро и, заливаясь раскатистым ржачем, сбежал вслед за остальными. Доброе утро, Кьёраку Ичиро. С днём смерти. Вот тебе и двадцать. Как только казарма опустела, капитан Саджин хмуро окинул взглядом не до конца украшенные стены, валяющуюся на полу еду, которую обронили убегающие, разбитое чоко и ошмётки крема на стене за спиной Ичиро. Тот всё ещё сидел на своём футоне, с отсутствующим видом снимая с лица и спутанных волос остатки праздничного торта. На суровой морде капитана промелькнуло что-то похожее на усмешку. Он не стал раздувать скандал. Он видел подобное не раз и сам был когда-то молод. Лишь коротко рыкнул, оставив жителям казармы строгий приказ об уборке до блеска, и, развернувшись на пятках, тяжёлым, размеренным шагом покинул помещение. Повздыхав и обменявшись понимающими, немного смущёнными взглядами, обитатели казармы начали нехотя выбираться из-под тёплых одеял. В комнату уже ворвался ледяной декабрьский ветер, свободно проникающий через всё ещё распахнутое настежь окно. Поёживаясь и кутаясь в первые попавшиеся тёплые вещи — кто в хаори, кто в форменный шарф, — они принялись за дело. Ичиро кое-как доковылял до общей бани. Смыв с себя остатки праздничного угощения и приведя себя в относительный порядок, он набрал ведро горячей воды и пошёл обратно. Уборка не заняла много времени. И хотя Кьёраку попытался отправить товарищей отдыхать дальше и заверял, что приберёт всё сам, они лишь добродушно улыбались в ответ и продолжали помогать. В этом простом совместном труде чувствовалось молчаливое братство: никто не хотел оставлять именинника одного разгребать последствия общего веселья. Дальше потянулся обычный день офицера: плотный завтрак в шумной столовой, изнурительная утренняя тренировка под надзором лейтенанта Ибы, обед, короткое собрание офицеров, где собирали всю документацию и обсуждали ближайшие события, отправка одного из офицеров в ненавистную всем канцелярию. Затем последовала ещё одна тренировка (на этот раз индивидуальная), общая баня для снятия напряжения, ужин в столовой под гул сотен голосов и несколько часов свободного времени до отбоя. Ичиро уже получил несколько адских бабочек от знакомых с поздравлениями. Коллеги тепло поздравили его ещё в обед, хлопая по плечу и отпуская привычные шуточки о том, что он наконец-то стал «настоящим мужчиной». А в тумбочке около его футона были аккуратно сложены подарки. В основном ему дарили что-то из мира живых: чаще всего алкоголь (все оправдывали это тем, что он сын своего отца), стильную одежду, безделушки типа подвесок на гарду зампакто, брелоков и браслетов. В общем, приятные мелочи, которые он хранил в своей комнате в поместье отца в отдельном шкафу. Из всего подаренного он выделил для себя только три вещи: ленты для волос замечательного качества, стильную новую оправу для очков и широкие металлические браслеты-напульсники. Последние были не просто украшением: они надёжно закрывали его предплечья в бою от меча противника и случайных ударов собственного хлыста. Разобравшись с коробками и пакетами в своей казарме, Ичиро забрался на крышу. В руках у него была бутылка холодного пива. Он не жаловал алкоголь, но и не был ханжой, совсем от него не отказывался. В Готее вообще было сложно не привыкнуть к выпивке, особенно когда тебя каждую неделю таскают на попойки по любому поводу и без. — С днём смерти, Гарри Поттер… — его собственный шёпот был мгновенно унесён холодным ветром, а губ коснулось холодное стекло бутылки. — А это ещё кто такой? И что за странное имя? — раздался рядом знакомый голос. Ренджи упал рядом, нагло забирая бутылку с пивом. — Да так, один знакомый. Ичиро не любил вспоминать своё детство, но прошло не так уж много времени с его смерти, чтобы он забыл свою бытность живым. Углубившись в воспоминания, Кьёраку не сразу заметил пополнения в их компании. На крыше уже была Рукия, тихо о чём-то разговаривающая с Ячиру. Как только они заметили, что Ичиро обратил на них внимание, они синхронно обернулись и, переглянувшись, издали беззвучный клич. Через мгновение из-за стоящего рядом дерева вынырнула рыжая голова Рангику. — Ну что, смертник, нашли мы тебя! — Мацумото с боевым кличем напрыгнула на него со спины, обвивая руками в удушающих, но совершенно не злых объятиях. — Эх, а я так надеялся хоть раз за все годы отпраздновать тихо, — Ичиро картинно вздохнул, закатывая глаза. Вся компания тут же разразилась громким смехом. — Эх, знать бы ещё когда у тебя день рождения… — Рангику отстранилась, закусив губу и преданно заглядывая ему в лицо с такой наигранной надеждой. Она явно надеялась, что он «расколется» и поведает ей эту тайну. — Да вам бы только найти лишний повод напиться! — парировал Ичиро, уворачиваясь от шутливого тычка под рёбра. — Да как ты смеешь так говорить! — в один голос возмутились присутствующие, хватаясь за сердце в наигранном ужасе. Актёрскому мастерству можно было завидовать чёрной завистью. — Ладно, идём уже, а то закуска остынет! — Ренджи, который всё это время молча наблюдал за представлением, ловко подхватил Ичиро под локоть и с силой поволок в сторону казарм десятого отряда. И как Хицугая вообще позволяет такое?! Смех и шутки не смолкали до самого порога десятого отряда, где их ждала новая порция праздничного хаоса.

***

Утро добрым не бывает. Кое-как разлепив один глаз, Ичиро обвёл мутным взглядом помещение. И так, он в казарме. Не в своей. В чьей? Неизвестно. Повозившись ещё немного на футоне, протяжно зевнув так, что хрустнула челюсть, и натерев лицо до красноты, Кьёраку принял сидячее положение и начал прочёсывать длинные спутанные волосы пальцами. Рядом с подушкой нашлась слетевшая ночью лента, а на тумбочке хозяина комнаты лежал гребень. Спустя какое-то время он всё же выполз из чужой комнаты, поправляя сползающее с плеча косодэ. У бочки с водой, стоявшей рядом с тренировочной площадкой, он кое-как умылся и напился, пытаясь смыть с себя липкий привкус вчерашнего вечера и сладость торта, которые, казалось, въелись в самую душу. — Ичи-тян, наконец-то ты проснулся! — на его плече повисла Ячиру, радостно улыбаясь. От её звонкого голоса голова отозвалась новой волной тупой боли. — Доброе утро, Ячиру-тян, — добрая улыбка сама собой расплылась на его лице. Свободная рука привычно растрепала розовую макушку. — А где Кенпачи-тайчо? — Кен-тян в лазарете! Ты что, не помнишь? — немного обиженно надулась маленькая лейтенант. — Прости, Ячиру, я вообще не помню вчерашнего вечера, — он смущённо почесал затылок здоровой рукой, идя вдоль тренировочной площадки. — Расскажешь мне? — Ты вчера столько шума поднял! Пришёл вечером, шатаясь из стороны в сторону, и попытался занять кровать Кен-тяна! Он был так зол на тебя, что вы в итоге подрались! И ты всё же отвоевал себе его кровать! Голова от таких новостей шла кругом. Он сражался с Кенпачи-тайчо? Пьяным?! Ещё и победить умудрился?! В нём что, банкай проснулся, пока он был нетрезв? — А можешь более подробно рассказать, как мы подрались? — Я не знаю, я пришла, когда ты уже спал мёртвым сном, а Кен-тян не мог даже встать с пола! Пришлось будить Иккаку и Юмичику, чтобы его оттащили в четвёртый отряд! Н-да. Такие новости ооочень бодрят. Теперь понятно, почему в казарме был только один футон и почему его ещё никто не нашёл. Он спал в капитанской комнате чужого отряда! Ещё немного погуляв с Ячиру по территории одиннадцатого отряда и выслушав её восторженные пересказы его «подвига», он пулей понёсся к себе в седьмой. Там он быстро переоделся в чистое, намылся до скрипа и отправился прямиком в лазарет. — О, выдрыхся, чёрт! — Кенпачи встретил его у входа в палату своей фирменной жестокой улыбкой и горящим глазом, не предвещающим ничего хорошего. — Хорошо ты меня вчера приложил! Знал бы — давно с тобой бы сразился! — Боюсь, вы что-то путаете, Кенпачи-тайчо… я бы не смог… — Ичиро сглотнул, делая шаг назад. — Ну вот и проверим, как только я отсюда выйду! — тело капитана всё ещё было скованным от паралича, конечности двигались дёргано и непослушно, но это не мешало ему угрожающе погрозить гостю пудовым кулаком. Сглотнув и поспешно попрощавшись (от греха подальше), Ичиро вышел из палаты и тут же столкнулся в дверях с Уноханой-тайчо. — Добрый день, Ичиро-кун, — её мягкая улыбка сгладила суровость облика капитана. — Навещал Кенпачи-тайчо? — Добрый день, Унохана-тайчо! — глубокий поклон вышел чересчур резким от волнения, и коса больно хлестнула его по щеке. — Как же ты его так? Он вчера прибыл в таком состоянии, будто несколько часов связанным твоим занпакто провёл. — Боюсь, Унохана-тайчо… я не могу вам рассказать. — Почему же? Это настолько секретно? — Боюсь… я этого не помню. — румянец залил его щёки. Признаваться в том, что напился до беспамятства и промахнулся дверью (и даже воротами отряда), было невыносимо стыдно. — Понятно… — капитан задумалась о чём-то своём. Но через минуту её взгляд снова сфокусировался на красном от стыда юноше. — А давай проведём эксперимент? — Что? Какой? — Если ты не против, мы сейчас попробуем ещё раз прикоснуться твоим занпакто к капитану. — А он не будет против? — Это мы сейчас и узнаем. — загадочная улыбка коснулась её губ, и она плавно вошла обратно в палату. На удивление всех, Кенпачи Зараки не отказался от проведения опыта. Более того, он с мрачным весельем рассказал, как именно Ичиро удалось его зацепить. Будучи капитаном, Зараки не особо углублялся в дела чужих отрядов, полностью сосредотачиваясь на своих подчинённых и на поисках сильных противников. В капитанских посиделках не участвовал, а про лейтенантские сплетни слушал в пол-уха, если Ячиру вообще удавалось донести их до его сознания. Общественная жизнь Сейрейтея его не интересовала, а потому он ничего не знал — ни про сына своего коллеги, с которым дружила его лейтенант, ни про его способности. И когда этот наглец ввалился в его комнату посреди ночи, Кенпачи озверел от такой беспардонности и чуть не пришиб мальца голыми руками. Вот только не успел. В его сторону из темноты метнулась какая-то хрень — то ли живая лиана, то ли верёвка. В темноте было не разобрать. И Кенпачи, с его всегдашней прямотой и безрассудством, сдуру схватил её голой рукой. А через минуту уже лежал на полу, бешено вращая глазами в сторону наглеца, который как ни в чём не бывало устроился на его кровати и тут же засопел. После эксперимента, методично проведённого под руководством Уноханы, было опытным путём выявлено то, о чём никто бы не догадался: у капитана одиннадцатого отряда острая, почти мгновенная непереносимость яда, выделяемого кнутом Ичиро. — Ты, блять, свою крапиву от меня подальше держи, понял? — голос Кенпачи был глухим и угрожающим. Насколько бы свирепым бойцом он ни был, но погибнуть от какой-то аллергии он считал глупой и недостойной смертью.

***

— Ой, умора-то! Ахахахаха! — Шинсуй громогласно хохотал в своём кабинете, держась за живот и обмахиваясь своей неизменной шляпой. — Мало тебе было напиться, так ты ещё и Зараки-тайчо умудрился из его же кровати выгнать! — Отец, хватит уже! Это не смешно! — Ичиро сидел на татами недалеко от отца, обхватив голову руками и раскачиваясь взад-вперёд. Он всё ещё пытался осмыслить масштаб катастрофы и тот факт, что он остался жив. — Да ладно тебе, Ичи-кун! — Кьёраку-старший перестал смеяться и с добродушной улыбкой приободряюще потрепал тёмную макушку сына. — Кенпачи хоть и драчливый дурак, но свою жизнь он ценит превыше всего! Вряд ли он сунется к тебе, зная, что ты можешь его ненароком убить. — Надеюсь на это… А то вдруг окажется, что он скрытый самоубийца?! — Нет, сынок. Самоубийцы — это те, кто лезут с ним в драку… Ну или пытаются отнять у него футон, — Шинсуй снова залился смехом, и этот звук вновь озарил кабинет восьмого отряда.