Единственный сын

Жизнь в Сейрейтее текла своим чередом, но для Ичиро Кьёраку время словно сжалось, превратившись в стремительный, неостановимый поток. Казалось, только вчера его, сонного и помятого после приветственной пирушки, отец снимал с крыши казармы Десятого отряда, а сегодня он уже из последних сил уворачивается от атак капитана Сой-Фонг на тренировочном полигоне. Два года пролетели как одно мгновение, вместив в себя целую вечность. За это время Ичиро дослужился до пятого офицера Седьмого отряда — достижение, которым он втайне гордился, хотя и старался не показывать этого, пряча довольную улыбку за маской ледяной сосредоточенности. В памяти калейдоскопом мелькали воспоминания. Вот он, зелёный новичок с испуганными глазами, впервые берёт в руки тяжёлый тренировочный хлыст. Оружие кажется неподъёмным, чужим, живущим своей, враждебной жизнью. Вот первые неловкие попытки освоить технику, когда он чаще калечил себя, чем воображаемого противника. Лейтенант Иба лишь тяжело вздыхал, залечивая очередной порез и объясняя основы заново. Те первые шрамы, что сейчас белели на икрах, спине и руках, стали для него своеобразной медалью за упорство, напоминанием о цене силы. Тогда, в самом начале, он и не задумывался, что хлыст может быть грозным оружием. Осознание пришло резко и болезненно — в буквальном смысле — когда в первый же день он не рассчитал замах и разодрал себе ногу почти до кости. В голове проносились картины прошедших лет: изнурительные тренировки до седьмого пота, знакомство с Рукией и Ренджи, начавшееся со скандала и переросшее в крепкую дружбу. Он вспоминал празднование своего десятого года смерти — дня, когда его душа покинула тело. В тот день они втроём сбежали в Руконгай и гуляли до самого утра, за что потом получили выволочку от капитанов. А он с Рукией — ещё и дополнительную порцию нравоучений от брата и отца. Хотя Шинсуй ругал его скорее ради приличия; в его глазах плясали смешинки и ностальгия. Капитан Восьмого отряда сам когда-то так сбегал, да и сейчас был не прочь улизнуть от бумажной работы. — Не отвлекайся! — резкий окрик капитана Сой-Фонг вывел его из задумчивости. Она появилась справа словно из ниоткуда, её кулак уже летел к ещё чистому участку кожи у его шеи. Отпрыгнув назад с помощью шунпо, Ичиро наотмашь хлестнул воздух своим оружием, пытаясь достать неуловимого капитана. — Сука! — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. Попал. Хлыст оставил на её плече ярко-алый след ожога. Сой-Фонг на мгновение застыла, её лицо исказилось от боли и злости. Она медленно провела пальцами по обожжённой коже, а затем резко почесала бок в том месте, где хлыст Ичиро оставил ожог — след от яда. За пять часов изнурительного боя они успели оставить друг другу множество следов: ярко-красные полосы ожогов на молочно-белой коже капитана Второго отряда и причудливые чёрные «татуировки» на загорелой коже молодого офицера. Пристально следивший за противником Ичиро напрягся всем телом, готовясь к очередному нападению. Он уже научился читать её движения по малейшему напряжению мышц. Но капитан лишь сделала обманные полшажка в сторону и внезапно припала на одно колено прямо посреди полигона, тяжело дыша. — Чёрт… да с тобой опасно! — процедила она сквозь зубы, бросив на Ичиро взгляд, в котором смешались уважение и смертельная усталость. Сейчас Сой-Фонг могла мечтать лишь о горячей ванне с целебными солями — единственном средстве, которое могло хоть немного снять невыносимый зуд и расслабить сведённые судорогой мышцы. Чтобы яд не парализовал тело окончательно, ей приходилось держать мышцы в постоянном напряжении и бешено гонять по ним реацу, замедляя распространение токсина. — Капитан Сой-Фонг! Пора заканчивать тренировку! Вам обоим тяжело! — голос Шинсуя-тайчо прозвучал с края полигона властно и непреклонно. В Шинсуя вперились два одинаково горящих взора: один — серебряный и яростный, другой — изумрудный и упрямый. Никто из противников не хотел останавливаться на самом интересном. — Ещё немного! Я почти достала его! — голос Сой-Фонг был хриплым от усталости, но в нём звенела сталь. — Тайчо прав, капитан. Если мы продолжим, вы свалитесь прямо здесь, а я не хочу тащить вас на себе до Четвёртого отряда, — Ичиро криво усмехнулся, но его дыхание было таким же прерывистым. Шинсуй покачал головой, пряча улыбку. — Вы оба упрямы как ослы.

***

Полгода назад, когда капитан Второго отряда случайно забрела на тренировочный полигон Седьмого, её внимание привлекла странная картина. Лейтенант Шестого отряда, Ренджи Абарай, на равных сражался с каким-то офицером. Сой-Фонг лишь с холодным, отстранённым презрением наблюдала за происходящим со стороны, прислонившись плечом к стволу старого дерева. Её губы скривились в едва заметной усмешке, а взгляд выражал скуку, граничащую с брезгливостью. «Чтобы лейтенант гонял какого-то офицера на равных… Совсем лейтенанты обмельчали», — думала она тогда, скрестив руки на груди. В её понимании, офицер должен был быть лишь грушей для битья, статистом в спектакле, а не достойным спарринг-партнёром. Это зрелище казалось ей унизительным падением стандартов Готей-13. Но что-то заставило её остаться. Возможно, это была неуловимая, дикая грация движений, его кнута, сплетающиеся в смертоносный узор. Или странная, почти осязаемая аура упрямства, исходившая от молодого офицера. Что-то в этом было… неправильное. И это «неправильное» заставило её присмотреться внимательнее. И оказалось, было на что посмотреть. Бой был не просто тренировкой. Это была настоящая бойня. После той легендарной схватки, с которой окровавленного Абарая вынесли на носилках (Ренджи тоже знатно потрепал парня, оставив на его груди глубокие борозды), в её ледяном сердце впервые шевельнулось нечто похожее на интерес. Не к лейтенанту, нет. К этому странному офицеру. Особенно её поразило то, что Ичиро не ушёл отдыхать после боя. Он не праздновал победу. С упрямством барана он шёл рядом с носилками и взволнованно расспрашивал лежащего товарища о его самочувствии. В его голосе не было ни капли злорадства победителя, лишь искренняя тревога за друга. Это было… необычно. И интригующе. Через неделю она впервые «пригласила» его «поболтать» на свой личный, закрытый полигон для индивидуальных тренировок. Это была не просьба и не предложение. Это был приказ, завуалированный под вежливую формальность, от которого нельзя было отказаться. Их «беседа» продлилась ровно сорок семь минут. Для Сой-Фонг это был личный рекорд по продолжительности спарринга с одним и тем же противником. Через час после начала их «диалога» их обоих доставили в Четвёртый отряд: окровавленного подростка, покрытого чёрными цветочными узорами ожогов от её Сузумебачи, и парализованного капитана с обожжёнными до кости руками, на которых остались следы от ядовитого хлыста. Когда невыносимый зуд наконец спал, оставив после себя лишь слабое, ноющее воспоминание о яде в крови, она не стала откладывать дело в долгий ящик. В тот же вечер она снова «пригласила» парня на полигон. В этот раз они продержались значительно дольше. Понимая теперь смертоносный принцип его шикая, Сой-Фонг начала целенаправленно искать способы сопротивления. Она гоняла своё реацу по особым, скрытым каналам, создавая внутренние барьеры и минимизируя действие токсина. С того дня у них появилась негласная, но нерушимая традиция: два раза в месяц они встречались на уединённом полигоне и гоняли друг друга до полного изнеможения, до грани потери сознания. Последний раз такой неподдельный, живой интерес к сражению вызывала в ней лишь её наставница — Йоруичи Шихоин. Этот мальчишка, оказавшийся приёмным сыном Кьёраку Шинсуя, воскресил в ней былую тягу к настоящему, бескомпромиссному противостоянию, где ставка — не жизнь и смерть, а предел собственных возможностей. В этих битвах она чувствовала себя по-настоящему живой. Всего за три месяца их взаимного истязания они натренировали друг друга настолько, что бой, раньше занимавший всего полтора-два часа, теперь растягивался на четыре, пять и даже шесть часов. И им всё было мало. Каждый раз они находили новый предел своих возможностей и с упоением его преодолевали. Сегодня она хотела поставить новый рекорд. Специально старалась меньше цеплять парня своим шикаем, экономя силы и дыхание. Она уже не была столь разговорчивой и язвительной, как при их первом поединке. Теперь это был молчаливый танец двух хищников, где каждое движение было выверено до миллиметра. Она превратилась в идеального охотника — сосредоточенного зверя. Закатное солнце окрасило полигон в багровые тона и подсветило дерзкие зелёные глаза сидящего на ней подростка. Их бой длился одиннадцать часов. Её тело просто-напросто не выдерживало колоссального давления яда в крови. Когда ногу окончательно парализовало от стопы до бедра, она на долю секунды замерла от неожиданности — и этой заминки противнику хватило с лихвой. Ичиро действовал молниеносно. Он ловко поймал её, оплетая тело хлыстом. Одним рывком он повалил её в пыль и сел сверху, придавливая своим весом. В его глазах плясали черти триумфа и азарта, но этот победный танец был недолгим. Уже через пару минут, парализованный ядом собственного занпакто, он обессиленно упал рядом с ней. Они лежали рядом: капитан Второго отряда и офицер Седьмого. Два измотанных воина, покрытые потом, смешавшимся с пылью полигона в серую грязь, и ожогами, которые уже начали пульсировать тупой болью. Она повернула голову и посмотрела на него. В её взгляде больше не было презрения — лишь холодное уважение и тень усталой улыбки. — Неплохо… для щенка Кьёраку. Он усмехнулся в ответ в небо, тяжело дыша. Кровь стучала в висках. — В следующий раз… я продержусь двенадцать часов… капитан. Она лишь хмыкнула, чувствуя, как по телу разливается приятное онемение от лечащих кидо, которые уже накладывали подбежавшие целители. Закрыв глаза, она позволила себе расслабиться. Бой был окончен. Ничья. *** — Да ты бы видел себя со стороны! — Ренджи Абарай наворачивал круги по его комнате в поместье, уже по десятому кругу обсасывая сладкую тему их последней тренировки. Его голос звенел от восторга, а на лице расплылась широкая, самодовольная ухмылка. — Одолеть капитана! Будучи всего лишь офицером! Лейтенанты даже рядом с ними не стоят по силе, а ты уложил саму Сой-Фонг! — Перестань так говорить, это двусмысленно и пошло! — Рукия Кучики сидела на стуле рядом с кроватью, терпеливо помогая Ичиро есть суп. Яд ещё не полностью вышел из организма, оттого руки слушались плохо, а предыдущая миска была опрокинута на колени из-за непроизвольной дрожи пальцев. Она говорила строго, но в её голосе слышались нотки смущения и привычной заботы. — Да ладно тебе, Ренджи! — Ичиро смущённо отвёл взгляд. Румянец заливал его щёки. Оно и до этого было розовым — ну не маленький же он, чтобы его с ложечки кормили! — Если бы не способности Иракусы, капитан бы просто изваляла меня в пыли как тряпку. За неполных девять лет, которые Ичиро прожил в Сейрейтее после своего «рождения» как шинигами, он всё ещё внутри оставался ребёнком. Семнадцать лет для души — крайне малый срок в этом месте вечности. Кьёраку-младший поражал всех вокруг своим раздвоением личности. Тихий, мягкий, стеснительный домашний мальчик — единственный любимый ребёнок шебутного капитана Шинсуя — в бою превращался в дерзкого и грозного противника. Сначала он поражал всех яростью, с которой сражался. Это была слепая, отчаянная ярость загнанного зверя. Но после многочисленных тренировок с лейтенантами и особенно — с капитаном Сой-Фонг — в нём стали заметны хладнокровие и холодный расчёт стратегии. Ушла та отчаянная ярость, с которой он раньше лез на рожон, забывая уклоняться и уходя в грубую атаку. Многие боялись, что «избалованный» отцом ребёнок зазнается от своих успехов и славы, но Ичиро вёл себя ровно наоборот: он смущался похвалы до кончиков ушей и при любом удобном случае принижал свои достоинства. — Давай поправляйся скорее, — Рукия мечтательно вздохнула, аккуратно отставляя пустую миску из-под супа на прикроватный столик. Её голос, обычно строгий и деловой, сейчас звучал по-домашнему тепло. — Скоро зацветёт слива. В нашем поместье будет проходить главное мероприятие сезона, посвящённое приходу весны. Твой отец, кстати, должен был уже получить приглашение. — Рукия, ты же прекрасно знаешь его, — Ичиро слабо улыбнулся, и в этой улыбке смешались снисходительность и глубокая сыновья любовь. Уголки его губ дрогнули, но глаза остались серьёзными. — Сначала он скажет, что у него завал с документами в отряде. Потом придумает, что ему срочно надо в мир живых за новыми заколками для волос. А когда Совет старейшин начнёт давить на него лично, он просто придумает очередную отмазку и с чистой совестью отдаст им на откуп меня. Компания рассмеялась. Смех был негромким, но искренним, снимая напряжение. Это была чистая, непреложная правда. Шинсуй и раньше не особо жаловал все эти «высокие» мероприятия с их чопорными правилами и бесконечными нудными беседами ни о чём, а с появлением сына он и вовсе превратился в непревзойдённого мастера по части изящного уклонения от обязанностей. С пятнадцати лет Ичиро фактически стал официальным представителем семьи Кьёраку на всех светских раутах. Он присутствовал на выставках, банкетах, свадьбах и днях рождениях, каждый раз с невозмутимым лицом рассказывая хозяевам очередную отговорку, придуманную его гениальным и неуловимым родителем. — Все всё прекрасно знают, — Рукия посмотрела на него, и в её взгляде промелькнуло что-то неуловимо-братское, заставившее Ичиро почувствовать себя младшим, которого мягко наставляют. — Присланное приглашение было чистой формальностью. Брат ждёт тебя. И он очень надеется, что в этот раз ты будешь менее… рассеян. Строгий взгляд в исполнении младшей Кучики был не так грозен, как у Бьякуи-тайчо, но тоже вызывал лёгкие мурашки по позвоночнику и заставлял стыдливо опустить глаза. Ичиро почувствовал, как к щекам приливает жар. Несколько месяцев назад, празднуя очередной день рождения какого-то надменного аристократа, он действительно отбился от знакомой компании и отошёл к дальней стене, скрывшись от скучающих взглядов за плотными портьерами. В надежде урвать минуту благословенной тишины он расслабился, прислонился к тёплому дереву обшивки и ушёл в свои мысли. Ушёл так глубоко, что не заметил приближения одного из членов Совета Сорока Шести. Когда сухая старческая рука внезапно и бесцеремонно схватила его за предплечье, тело среагировало само. На чистых боевых инстинктах, вбитых годами изнурительных тренировок, Кьёраку-младший скрутил старика в том же углу, прижав к стене. — Да ладно вам, было-то всего один раз… — пробормотал он в ответ на укоризненный взгляд Рукии, чувствуя себя провинившимся ребёнком. — И нечего подкрадываться к военному! Ичиро был не единственным во всём Готее-13, кто называл себя военным. Эта привычка досталась ему от его погибшего друга и сокурсника — русского парня Алексея. По его логике, раз Готей-13 — военная организация, а он уже участвует в боевых заданиях по уничтожению пустых в Руконгае и на грунте, то он является её солдатом. Вот и ходили эти двое в приступах дурости строевым шагом по коридорам академии, распевая странные песни про «хозяина болот». Точнее, ходили. — Восстанавливайся быстрее, — Рукия встала, поправляя хаори деловитым движением, как это всегда делал Бьякуя. — Нам пора, а то Бьякуя будет искать. Обед уже почти закончился. — Спасибо, что зашли ко мне, — Ичиро помахал им на прощание заметно дрожащей рукой. Оставшись один в тишине комнаты, он лёг на спину в надежде на целительный отдых. Закрыв глаза, он полежал какое-то время, вслушиваясь в размеренный ход часов и собственное дыхание. Но вместо целительного забытья сознание мягко соскользнуло в другое измерение — он провалился во внутренний мир. Тот встретил его привычным умиротворением: рассветным светом, запахом разнотравья и прохладной от росы травы под босыми ступнями. Над низинами стелилась лёгкая дымка тумана. Воздух здесь был густым и сладким, наполненным ароматами клевера и мяты. Оглядевшись вокруг и не найдя своего зампакто сразу, Ичиро просто упал спиной в траву, раскинув руки и вдыхая полной грудью. Здесь всегда царили тишина и покой. Это место умиротворяло душу лучше любых лекарств. Лёгкий ветерок колыхал высокую траву и полевые цветы, прохлада от земли остужала его разгорячённое после тренировок тело, а рассветное солнце ласково грело лицо.