Единственный сын

Он пропустил всё. Доставку тела, тихие похороны, скромные поминки. Сознание металось в лихорадке, а тело ломало так, будто его кости пытались вырваться из-под тонкого больничного одеяла в бараках четвёртого отряда. Колючая, агрессивная реацу не подпускала к своему обладателю никого, кроме самых опытных лекарей. Капитан восьмого отряда скинул всю документацию на плечи измученной Нанао и целыми днями наблюдал за сыном, сидя в углу палаты на жёстком стуле. На фоне шока у Ичиро снова случился скачок роста. Сейчас на тонком футоне метался в кошмарах уже не подросток, а молодой парень лет восемнадцати-двадцати. Он был замотан в кокон из одеяла и своих же волос, которые, казалось, жили своей жизнью, пытаясь защитить хозяина. Глубокая морщина застыла между сведёнными бровями. Искусанные в кровь губы кровоточили, а руки были исцарапаны до мяса отросшими ногтями. На облепленном прядями волос лбу багровел шрам-молния. В сознание он пришёл только через полторы недели. С трудом разлепив веки, он тихо застонал от ломоты во всём теле, пока выпутывался из собственных волос, которые оплетали его, как хищные лианы. Вокруг тут же засуетились лекари. Кьёраку-старший, сидевший у изголовья, поднял на сына усталый, потухший взор. Под его серыми глазами залегли глубокие тени, а отросшая щетина грозила вот-вот превратиться в неухоженную бороду. Рассказ о произошедшем напомнил о причинах срыва, но когда Ичиро узнал, что пропустил похороны друга, его снова накрыло. Волна скорби и тихой, бессильной ярости затопила сознание. Рядовые четвёртого отряда, осмотрев пациента, приняли единогласное решение: погрузить его в искусственный сон для полного восстановления. За дверью палаты Рукия с Ренджи синхронно выдохнули с облегчением. Ячиру, подсматривавшая в окошко до того, как Ичиро погрузили обратно в сон, утащила двух офицеров на рынок за сладким, надеясь этим подбодрить друга, когда тот очнётся. Капитан восьмого отряда наконец-то вернулся в расположение своего отряда. Погружённый в собственное сознание, Ичиро провалился во внутренний мир. И это место было мертво. Солнце нещадно пекло с блеклого, белесого неба. Сухая, пожелтевшая трава хрустела и рассыпалась в прах под ногами. Почва трескалась от каждого его шага, из разломов вырывался сухой горячий воздух. Не было больше ласкового рассветного солнца, влажной прохлады земли и трав, прозрачных перистых облаков. Была вечная засуха, ужасающая жара и солнце в зените, которое выжигало всё живое. Иракуса пыталась спрятаться от этого пекла под тенью пожухлого куста, обмахиваясь сухими листьями лопухов. Она была единственным живым существом в этом мёртвом мире. Не говоря ни слова, она подвинулась, давая ему место в тени. Занпакто молча позволила ему уложить свою тяжёлую от мыслей голову на колени и начала успокаивающе гладить его спутанные волосы своими тонкими пальцами, позволяя выплакать всю боль и эмоции в абсолютной тишине. Когда его выпустили из лечебницы, он первым делом навестил могилу. Земля ещё не дала усадку, возвышаясь свежим холмом под небольшим камнем с выбитым именем. Ичиро молча сидел рядом весь день до самых сумерек. Иногда он начинал напевать знакомые мотивы — грустные песни Алексея — путая слова и произношение. Он так и не доучил язык своего друга. «А был ли он другом? — промелькнула мысль. — Наверное, тот стал мне ближе, чем просто товарищ из соседних казарм». Он положил руку на ещё тёплый от дневного солнца холмик. — Прости… что не смог быть рядом. Больше Кьёраку не навещал могилу. Это место стало для него слишком реальным, слишком болезненным напоминанием о потере. Потухшие глаза безучастно смотрели на окружающий мир, документы валились из рук, а на тренировках собственный занпакто оставлял на его коже множество новых белесых шрамов — Иракуса словно разделяла его боль, наказывая тело за слабость духа. Он ходил бледной тенью самого себя. Пропускал обязательные тренировки в отряде, сбегал от шумных компаний офицеров и лейтенантов, которые с наигранным весельем пытались его развеселить. Их смех казался ему фальшивым, а сочувствующие взгляды — удушающими. Лейтенант одиннадцатого отряда передала ему вещи Алексея, так как у того не было ни жены, ни семьи. Все в Готеи видели, как они сблизились за время совместной службы. Среди серой, бесформенной одежды из Руконгая лежали несколько потрёпанных тетрадей, исписанных неровными буквами. Сказки, мифы, зарисовки странных существ, тексты уже знакомых песен… Взгляд Ичиро зацепился за незнакомые строчки. Он никогда не слышал от друга эту песню. Солнце моё ясное, ну-ка ложись на бочок Закрывай глазки да, ой, не грусти ни о чём Не рифмуй фразы, не плюй нотами в потолок Засыпай сразу, и всё у тебя будет ок Ты не гордись силой бессмертной — да ты не Кощей Вот придёт милый, наваришь ему вкусных щей Что тебе аудио? Возжелай ауди Ты б её гладила, милый б её водил Дурь выбивай палкой, ведь всё разумеешь сама Ты не Русалка, чтобы песней сводить с ума Ты не Жар-птица, чтобы радугу дарить слепцу Примыкать к лицам таким, ой, тебе не к лицу Дай же ты мне слово, что Чёрта пошлешь к Лешему День придёт новый — ты жить будешь по-прежнему В суете, в радости завтрака ждать с ужина Вот и не надо стихов. Песен не нужно Текст был не дописан, оборван на полуслове, но слова отпечатались в голове как молитва или заклинание. «Колыбельная» сама собой слетела с языка. Он не понимал многих слов — что такое «аудио», кто такой «Кощей» — но в записях нашёл их описания. Так и ходил по коридорам Сейрейтея, подвывая под нос эту мелодию на свой манер, пугая младших офицеров. Один раз он так глубоко ушёл в свои мысли и это заунывное пение, что не увидел капитана Тринадцатого отряда, буквально налетев на него во время дежурства у ворот казарм. — Прошу прощения, Укитаке-тайчо! — глубокий, до боли в спине поклон был таким резким, что кончик его косы «подмел» каменную дорожку. — Всё хорошо, Ичиро-кун? Ты сам не пострадал? — тёплая рука легла на плечо юноши. — Нет, капитан! — Опусти должности, Ичиро. Мы же почти семья, да и тут никого нет, — нежная улыбка украсила болезненное лицо капитана. — Может быть, проводишь меня? А потом выпьем по чашечке чая? Давненько мы с тобой вот так не прогуливались. — С радостью. Уголки потрескавшихся губ Ичиро слегка приподнялись в ответной улыбке. Он пристроился рядом с капитаном, готовый в любой момент послужить опорой. Бледное лицо и покрасневшие глаза выдавали очередное скорое обострение его непонятной хвори. Пока офицер украдкой осматривал капитана, тот делал то же самое. Джуширо волновался о сыне своего лучшего друга. Он видел перед собой лишь оболочку того жизнерадостного юноши, которого знал. Потухшие глаза Ичиро стали почти чёрного цвета, под ними залегли тени, похожие на синяки. Загар, заработанный на тренировках, сошёл, и кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок мела. Сухие губы периодически кровоточили, а волосы в неровной косе спутались в колтуны и явно нуждались в уходе. Укитаке знал от своего лейтенанта и от Шинсуя о том, что произошло. О том, как сын попал в казармы четвёртого отряда и как долго не приходил в себя. Но было странно другое: он знал, что многие шинигами застывали в определённом возрасте, и для подобного «скачка» требовалось сильное эмоциональное потрясение. Некоторые «вырастали» в приступах ярости. Но никогда не было такого, чтобы шинигами попадал из-за этого к Унохане с симптомами полного физического и ментального истощения. До бараков тринадцатого отряда они дошли в тишине, наслаждаясь редкими для Сейрейтея тёплыми солнечными лучами. Дежурство закончилось полчаса назад, отчёт можно будет написать и перед ужином, так что у них был в запасе целый час свободы. В кабинете на низком столике уже стоял поднос с дымящимся чайником, парой чашек и скромными угощениями. Укитаке не стал заморачиваться строгим этикетом чайной церемонии — им обоим сейчас было не до формальностей. У дверей капитанской вотчины, словно тени, дежурил небольшой отряд из четвёртого отряда, ожидая возможного рецидива. Под окном, думая, что их не видно и не слышно, двое третьих офицеров отряда шумно спорили о чём-то своём, считая, что «тихо приглядывают» за своим капитаном. Кидо-барьер, поставленный Джуширо, надёжно экранировал их от всех внешних шумов, создавая островок абсолютной тишины и покоя. Вот только слова не шли. Джуширо не знал, как начать этот деликатный разговор, а сам Ичиро был наглухо закрыт от мира, не желая делиться своей болью даже с отцом. — Слышал, Ячиру стащила со склада чьи-то вещи, — издалека начал капитан. Его голос был мягок и спокоен. — Если правильно помню, того самого сказочника из одиннадцатого. Несказанное слово «погибшего» тяжёлым грузом повисло в воздухе. — Да, она передала их мне, — рука Ичиро сама метнулась к груди, где за тканью косодэ была спрятана тонкая тетрадь с песнями. Он не расставался с ней ни на минуту, откладывая только при походах в баню и на изнурительные тренировки. — Покажешь? — от наблюдательного капитана не укрылось это инстинктивное движение. Да и едва слышное шуршание бумаги он слышал всю дорогу до казарм. Ичиро помялся несколько секунд, борясь с желанием прижать тетрадь к себе, но всё же вытащил её и с явной неохотой передал в чужие руки. — Хм… я не знаю этот язык. Может быть, прочтешь мне? — Укитаке бережно принял тетрадь. — Я попробую… Мне тоже не до конца известен русский. Я не успел его выучить. Пролистав страницы с зарисовками и неровными буквами, он остановился на колыбельной. Пожалуй, из всего сборника эта песня была его самой любимой. Тихие слова сорвались с губ. Глаза Ичиро прикрылись, а тетрадь была отложена на стол — он помнил каждую букву наизусть. В его исполнении песня звучала как тихая молитва. — Звучит красиво. Ты отлично поёшь, — тёплая улыбка капитана стала ему и наградой, и поддержкой. Было удивительно, что в загробном мире все прекрасно понимали друг друга на слух независимо от языка, но вся документация и книги были исключительно на японском. — Спасибо, Укитаке-сан. — Такой интересный текст. «День придёт новый — ты жить будешь по-прежнему»… — капитан задумчиво повторил строчку вслух. В голове Ичиро что-то щёлкнуло. Он месяц ходил с этими словами на устах, напевал их себе под нос, но ни разу по-настоящему не вдумался в текст. Сейчас же, обдумывая слова уже после того, как они были спеты, он находил в них намного больше смысла, чем было заложено изначально. Это была не безликая колыбельная для детей. Это была колыбельная для разума. Для уставшей души. Обещание покоя и возвращения к жизни после любой бури. — Смотрю, ты всё же понял, — Укитаке хитро прищурился поверх чашки с чаем. — Спасибо вам! — голос Ичиро дрогнул от нахлынувших эмоций. Выходил он из бараков тринадцатого отряда уже совсем другим человеком. На его бледном лице играла светлая улыбка. Он смотрел на облака в небе — они всё так же плыли по небу, но теперь их бег не казался ему бессмысленным. Грусть всё ещё была в его сердце — глубокая, как шрам. Но она уже не пожирала его изнутри.

***

Рядом раздались тихие, почти невесомые шаги по траве. Изумрудный ковёр чуть примялся под её босыми ногами, оставляя едва заметные следы, которые тут же разглаживались. Ичиро не нужно было оборачиваться — он всегда безошибочно угадывал её присутствие, словно её эмоции были продолжением его собственных, а её шаги — эхом его мыслей. — Не грусти об ушедших, ведь смерть — лишь ещё одно приключение, — её голос прозвучал мягко, как шорох ветра в листве, но в нём слышалась такая глубокая, древняя мудрость, что слова не казались пустым утешением. Они проникали в сознание Ичиро, успокаивая бурю внутри, как мать успокаивает плачущего ребёнка — без лишних слов, одним лишь своим присутствием и теплом. Она присела рядом на расстоянии вытянутой руки, и на несколько мгновений воцарилась идеальная тишина, наполненная лишь шелестом травы на ветру и далёким, мелодичным пением невидимых птиц. Иракуса не торопила его, не требовала ответов. Она просто была рядом, и это уже приносило облегчение, словно тяжесть, давившая на грудь, становилась чуточку легче. Затем, чуть лениво потянувшись всем телом, она легла на спину в мягкую траву, закинув руки за голову. Тонкие пальцы задумчиво перебирали стебель клевера, словно это было самое важное дело на свете. Ичиро часто думал о том, как ему повезло. Его товарищи рассказывали о своих занпакто — грозных воинах с суровыми лицами или мудрых старцах, чьи советы звучали как непреложные истины. А у него… у него была она. Невысокая, чуть полноватая девушка с мягкими чертами лица. Её длинные русые волосы были выгоревшими на солнце до золотистого оттенка и сейчас разметались по траве. Она казалась сонной и молчаливой, будто всегда была погружена в свои неспешные грёзы. В ней не было ни капли той грозной силы или холодной отстранённости, что таилась в других занпакто. Но если присмотреться внимательнее, можно было заметить: из-под тонкой ткани её белой льняной сорочки по загорелой коже змеился едва заметный рисунок стеблей крапивы — тонкая зелёная вязь. Это было тихое напоминание о скрытой мощи, которая дремала до поры. — Добрый день, Иракуса. — Свежего ветра в твои окна, Ичиро, — ответила она с едва заметной улыбкой, не открывая глаз. Он уже не помнил, когда и почему они начали обмениваться этим странным приветствием. Кажется, оно пришло из какой-то забытой сказки или старой песни, которую он слышал в детстве. Но каждый раз, произнося или слыша эти слова, на душе становилось теплее и светлее, словно между ними протягивалась невидимая нить абсолютного доверия и покоя. Они не вели долгих философских бесед и не устраивали изнурительных спаррингов. Их встречи были другими. Они просто гуляли по бескрайним полям его души — там, где не было ни тревог Готея, ни боли потерь. Иракуса всегда находила самые красивые васильки и вплетала их в венки, а потом они сидели в высокой траве, мурлыча под нос мотивы разных песен. Иногда она тихонько подпевала ему своим бархатным, чуть хрипловатым голосом от долгого молчания, и этот звук казался Ичиро самой прекрасной музыкой на свете — прекраснее любой колыбельной. А после они засыпали прямо в траве под открытым небом его внутреннего мира, слушая пение невидимых птиц и чувствуя, как само время замедляет свой неумолимый бег. В такие моменты Ичиро понимал: ему не нужно ничего другого. Просто быть рядом с ней — уже было целым миром и абсолютным счастьем.