Единственный сын

Ичиро с облегчением сбросил пропитанную потом форму. Его футон встретил его тёплыми, пыльными объятиями. Разбирая сумку, он услышал глухой стук, и в следующий миг старый тренировочный боккен с потрёпанной, потемневшей от пота и времени фиолетовой оплёткой обиженно стукнул его по макушке и упал рядом. — Ну вот, даже боккен по мне скучал, — пробормотал Ичиро, с улыбкой поднимая старого друга. Второй год обучения начался с грохота. Не метафорического, а самого настоящего: ранним утром, когда небо над Сейрейтеем только начинало сереть, в коридорах общежития раздались резкие, лающие команды новых инструкторов. Их суровая репутация бежала впереди них. Для Ичиро и его «слабой» группы это означало час изнурительной физической подготовки ещё до завтрака. Бег до кругов перед глазами, отжимания на дрожащих руках, подтягивания, после которых мышцы горели огнём. Кьёраку-старший был мягок в обучении, но эти учителя не знали слова «жалость». Их методы были выверены и жестоки, и к концу первого месяца даже самые хилые души в группе обросли первыми, пока ещё тонкими нитями мышц. К этому изматывающему графику добавился новый-старый урок — медитация. Теперь их учили не просто успокаивать разум, а погружаться вглубь себя, в самое сердце своей души. А по вечерам, когда тело молило о пощаде, начинались теоретические занятия кидо. Курс техник обездвиживания противника должен был занять весь второй год и большую часть третьего. Ичиро выводил на свитках сложные иероглифы демонических формул, заучивая их до рези в глазах. Возвращение в общежитие после такого дня было сродни возвращению домой. Соседи по комнате, Кабураги и Хасэгава, отдохнувшие и загорелые после каникул, скрашивали вечера своими историями. Вокруг царила привычная суматоха: новички бестолково носились по коридорам, создавая хаос, старшие студенты запоем перечитывали свитки, а преподаватели чинно вышагивали от корпуса к корпусу. В середине второго семестра на уроке медитации он наконец-то смог провалиться в свой внутренний мир. Возможно, это случилось бы раньше, если бы не объяснения преподавателя — настолько запутанные и оторванные от реальности, что проще было бы дождаться каникул и выпытать всё у отца или Укитаке-сана. В какой-то момент Ичиро просто перестал стараться. Он сидел в позе лотоса, слушая скрипучий голос инструктора о «слиянии с потоком реацу», и изо всех сил боролся со сном. Именно эта борьба и полное изнеможение стали ключом. Тьма привычного сна сомкнулась над ним… но была тут же вытеснена ослепительным светом. Он оказался в странном месте. На горизонте занимался кроваво-красный рассвет, окрашивая низкие облака в багровые тона. Воздух был густым и пах озоном после грозы и влажной землёй. Высокая трава тёмно-изумрудного цвета щекотала босые ноги. Поле было бескрайним; лишь редкие, причудливо изогнутые деревья чернели на фоне алого неба. Он был абсолютно один. Искать меч было бессмысленно. Он помнил наставление отца: духовное воплощение занпакто — это животное, растение или человек. Цветы были слишком многочисленны, чтобы быть личностями. Человека было бы легко заметить… Оставалось искать животное. Ичиро медленно поднялся на ноги. Тяжёлые капли росы сорвались с травы. Он всматривался в заросли, чувствуя холодок предвкушения. Ему показалось, что справа, у корней старого дерева, что-то едва заметно шевельнулось. Он замер… и сделал осторожный шаг вперёд. Его резко вырвали обратно во внешний мир. Ощущение сырой земли под ногами сменилось стерильным воздухом зала и навязчивым ароматом благовоний. — Кьёраку-сан, — сухой голос учителя прозвучал как приговор. — Вы уснули. Это недопустимая небрежность. Возвращайтесь к практике. Решив не дослушивать поток нотаций, он просто молча встал и ушёл. Нет, бросать занятия он не стал — это было бы проявлением слабости. Но теперь он занимал самый дальний, самый тёмный угол зала для медитаций. Он возвращался в тот мир снова и снова… но находил лишь пустоту, тревожную тишину и ощущение незримого наблюдения из-под каждого листа. Зато в другом он продвинулся феноменально. Разочарование от неудачи он направил в единственную отдушину — изучение кидо. Он научился проговаривать заклинания скороговоркой, сливая сложные слоги в единый поток духовной энергии. Учитель начал хвалить его перед всем классом: — Посмотрите на Кьёраку! Его артикуляция безупречна! Врождённый дар! Настоящий вундеркинд! Ичиро, красный от смущения, но гордый, кланялся. Он не понимал, что похвала учителя стала для него проклятием. Однокурсники быстро нашли повод для насмешек. Сначала это были смешки за спиной, а затем — громкие шутки про его «быстрый язык». Ичиро этих намёков совершенно не понимал. Когда Аой решил «просветить» друга после тренировки и начал объяснять всё на грубых метафорах из жизни Руконгая… Ичиро запутался ещё больше. Он не понял половины слов, но уловил общий смысл. Движимый почти научным любопытством и отчаянным желанием больше не попадать впросак, он тайком полез в академическую библиотеку. Взяв самые толстые тома по анатомии душ и психологии, он засел с ними в дальнем углу. Для его одиннадцатилетнего разума чтение сухих научных текстов стало пыткой: мозг закипал от терминов, а от схем строения духовной оболочки начинала болеть голова. Выходя из читального зала, Ичиро прокручивал в голове полученную информацию. Он покраснел так, что уши горели огнём. Лучше бы он остался в неведении…

***

Конец второго года обучения ознаменовался получением асаучи! Торжественную церемонию планировали посетить некоторые капитаны с лейтенантами, заинтересованные в новобранцах. Ичиро ещё за неделю получил от отца письмо, в котором тот с несвойственной ему лаконичностью сообщил, что будет на церемонии. Пожалуй, он был взволнован этой встречей даже больше, чем получением собственного оружия. Он стоял в первом ряду как один из лучших учеников потока. На сцене перед ними на специальных подставках покоились ряды одинаковых, безликих мечей. За кулисами суетились учителя, заканчивая последние приготовления, а из-за массивных дверей зала ощущались могущественные, давящие потоки реацу. Он ещё не умел распознавать отдельные духовные частицы по их «вкусу», но сейчас всем своим существом чувствовал их количество. Их было семь — семь колоссов, семь столпов Общества Душ. Заиграл оркестр — торжественная, величественная мелодия заставила учеников вытянуться по стойке смирно. Директор академии с поклоном пригласил гостей в зал. Розовое кимоно отца выделялось ярким, жизнерадостным пятном среди строгих белых хаори. Шинсуй широко улыбался и приветственно махал рукой, но даже его попытка приглушить реацу была подобна попытке усмирить цунами. Некоторые рядовые попадали на колени, кто-то вздрогнул, но устоял, а пара человек с окраин Руконгая и вовсе потеряли сознание. Недвижимыми остались лишь несколько учеников-аристократов, привыкших к духовному давлению старших членов семьи, да парочка особо сильных руконгайцев с железной волей. Ичиро не знал, к кому конкретно себя относить, поэтому мысленно назначил себя в третью, безымянную группу «просто очень волевых». Несколько шинигами из отряда кидо оперативно установили барьер, который куполом накрыл зал, заглушив мощные потоки реацу. Дав учащимся десять минут на приведение себя в порядок и восстановление дыхания, директор начал церемонию. Безликие асаучи вручались по алфавиту, поэтому Ичиро откровенно скучал в ожидании, изредка заинтересованно наблюдая за тем, как мечи принимали иной внешний вид при вручении. Изначально одинаковые клинки изменяли форму гарды, изгиб лезвия или цвет оплётки при контакте с реацу владельца. Было несколько душ, у которых асаучи совершенно не изменились — возможно, не хватало уровня духовных сил, а может, владелец ещё не был принят своим занпакто в достаточной мере. От волнения у него вспотели ладони. Очередь понемногу подходила к его фамилии, мечей на подставках оставалось всё меньше. Наконец позвали и его. На ватных ногах Ичиро поднялся на сцену, выслушал стандартное напутствие от учителя и с замиранием сердца принял свой занпакто. Под воздействием его реацу грязно-зелёная кожаная оплётка эфеса мгновенно стала более насыщенного изумрудного цвета, словно ожила, идеально ложась в руку. Простая круглая гарда распустилась причудливым металлическим цветком с острыми лепестками. Само лезвие стало чуть тоньше и короче. Ему нравился этот хищный, изящный вид его меча. Он стал уникальным. Со счастливой, глуповатой улыбкой он вернулся в строй, неосознанно поглаживая эфес. На поясе уже были универсальные ножны, в которых уютно пристроился занпакто, но Ичиро был абсолютно уверен: позже отец обязательно закажет для него ножны по индивидуальному дизайну и меркам. Церемония закончилась достаточно быстро, а может, он просто не следил за временем, поглощённый эйфорией от обретения своего духовного клинка. Капитаны произнесли поздравительные речи и спустились со сцены, смешавшись с толпой учителей и учеников. Ичиро, совершенно обо всём забыв в порыве радости, сорвался с места и побежал туда, где мелькнуло знакомое розовое пятно. — Отец! Смотри! — черноволосый мальчик с восторгом вытянул занпакто на прямых руках перед Шинсуем. — Отец? — из толпы послышался удивлённый и знакомый голос. Аой, его сосед по комнате, во все глаза смотрел на эту сцену: на Ичиро, чьи волосы трепала рука восьмого капитана, и на капитана тринадцатого отряда, который с профессиональным интересом осматривал асаучи, комментируя красоту гарды. — Упс… — кончики ушей Ичиро предательски порозовели от смущения, когда он понял, что только что сам порушил тщательно продуманную легенду. — Ну вот, не служить тебе во втором отряде с их любовью к секретности — ты вообще информацию скрывать не умеешь! — Кьёраку-старший притворно вздохнул и тут же, с весёлой улыбкой подхватывая ребёнка на руки одной рукой, добавил: — Ладно, у нас ещё двенадцать отрядов! Ничего страшного! Среди учеников и преподавателей пошли шепотки. Как же хорошо, что уже завтра начинаются каникулы! Единственные, кто успеет замучать его вопросами до потери сознания — это его соседи по комнате. Впрочем, так и случилось. Более эмоциональный Кабураги весь вечер делал максимально обиженный вид, демонстративно отворачиваясь к стене. Хасэгава же, наоборот, смотрел с новым интересом и расспрашивал о деталях. Пришлось рассказать им полуправду: что он является приёмным сыном капитана восьмого отряда, что на самом деле его душе не больше одиннадцати лет, а в академию он попал с первого раза только потому, что Шинсуй и Укитаке обучали его ещё до поступления. После таких откровений Аой наконец смягчился, отпуская свою шутливую обиду. Вот только теперь возникла другая проблема: поняв, что он не только выглядит как ребёнок, но и является им на самом деле, соседи не сговариваясь затискали его до хруста в рёбрах и насовали по всем карманам конфет. Зато теперь они наконец-то стали шутить смешно — так, чтобы он мог оценить их юмор в силу своего настоящего возраста.

***

Все каникулы он не выпускал из рук свой новый, пока ещё безымянный асаучи, даже спал с ним в обнимку. Отец ругался, прятал меч на шкафах, в чуланы, и прочие труднодоступные для ребёнка места. Укитаке смеялся над их вознёй, но всегда показывал Ичиро «тайник». Ячиру навестила его в первый же день каникул, проносясь ярким вихрем, хвастаясь своим занпакто. Ножны с колёсиками забавно тащились за ней по земле, издавая ритмичный стук. Ичиро хотел похожие — ростом он был не выше Кусаджиши. К сожалению, его внешний вид остался прежним: маленький худой ребёнок лет семи-восьми. В Сообществе Душ это было нормой… но так хотелось быть выше! Сильнее! Конечно, с таким видом противники вряд ли будут относиться к нему всерьёз… но это можно было рассматривать как плюс: легко спрятаться, легче уклоняться, да и очень приятно было завернуться в рукав кимоно отца и уснуть. Единственное, что не прекратило свой рост — это волосы. Они лезли в глаза и топорщились во все стороны, сводя на нет усилия парикмахера. Ячиру решила помочь ему с этой проблемой, утаскивая за руку в бараки своего отряда. Там она познакомила его с пятым офицером Одиннадцатого отряда Юмичикой. Весёлый Аясегава долго осматривал его волосы как истинный художник свою «жертву», бормоча что-то про «текстуру» и «объём». Всё это происходило под громкие комментарии Иккаку Мадараме, который сыпал беззлобной бранью. Юмичика помог ему подстричь волосы, а также выдал тысячу баночек с рекомендациями по уходу. Через неделю волосы стали мягче, завиваясь крупными, непослушными кудрями. Аясегава лично сводил его в Четвёртый отряд для исправления зрения, заявив, что очки выглядят «неэстетично» и портят весь образ. Ичиро был рад избавиться от мешающего аксессуара. В академию он вернулся с новой причёской, без очков, с идеальным зрением и с ножнами ручной работы на поясе. Соседи не сразу признали его, застыв на пороге комнаты, но, разглядев знакомые черты, только похвалили изменения.