Единственный сын

У стен академии их встречал всё тот же шинигами-экзаменатор, чьё усталое лицо успело стать для Ичиро почти родным. Когда последний из новобранцев занял своё место в неровном строю, им провели достаточно короткую и формальную вступительную церемонию. Она была лишена пафоса — лишь несколько сухих напутствий о долге и чести. После этого монотонно зачитали списки групп, по которым они были распределены. Новичков проводили в общежитие и выдали каждому по простому железному ключу на верёвке. Жили по трое, той же группой, что и были зачисленны. На удивление, а может, и к тайному смущению Ичиро, он попал в одну комнату с уже достаточно взрослыми мужчинами, кое-как доставая им макушкой до середины груди. Само по себе помещение было небольшим и чем-то напоминало казармы Восьмого отряда, но без того уюта: прямоугольная комната, разделённая на три секции тонкими бумажными перегородками-фусума. Воздух пах пылью и старым деревом. Вдоль длинной стены стоял массивный общий шкаф для вещей, а напротив, между полупрозрачными «стенками», ровными рядами лежали аккуратно свёрнутые футоны. Комната казалась холодной, не обжитой. Его, как самого младшего и щуплого, естественно оттеснили в самый дальний угол комнаты, но Ичиро этому только обрадовался. Этот угол был идеальным местом — тихим и уединённым. Намного лучше, чем оказаться у двери, где постоянно кто-то ходит, топоча деревянными гэта, или быть зажатым между двумя соседями. Кабураги Аой и Хасэгава Эйдзи, его сокомандники и соседи, быстро нашли общий язык. Оказалось, они жили в соседних районах Руконгая и умерли примерно в одно время, так что поговорить им было о чём. Они обменивались воспоминаниями вполголоса, пока Ичиро неспешно разбирал вещи, раскладывая в шкаф повседневную одежду, бельё, канцелярию и новенькую, ещё пахнущую складской сыростью форму. Подаренный Укитаке-саном деревянный меч стоял в углу у изголовья футона — как молчаливый страж, хранитель его покоя. — Ичиро, а ты откуда? — голос Аоя прервал монотонное занятие, заставив вздрогнуть. Это был смуглый и высокий мужчина с добродушной улыбкой, которая не сходила с его лица. Он выглянул из-за перегородки, привлекая к себе внимание. — Рюуген, восточный третий округ, — история для него уже была придумана отцом и Укитаке-саном, оставалось только твёрдо ей следовать, не сбиваясь и не краснея. — А, так ты из ближних районов! Благополучный, значит, — хохотнул Кабураги. — И как, давно тут? — Около года, — тихо ответил Ичиро, продолжая методично складывать вещи. — И уже поступил в академию? Вундеркинд, что ли? Я вот двадцать с лишним лет как тут оказался, а только поступил, и то с пятой попытки! Помнишь что ли, что до смерти было? — в голосе Аоя звучало искреннее восхищение, смешанное с лёгкой завистью. — Да… немного, — уклончиво ответил мальчик, избегая прямого взгляда. — Эх, а я вот не помню! Очнулся на окраине тридцатого района, мотался как неприкаянный, пока не встретил Харухи… Кабураги был крайне разговорчив. Он продолжал сыпать вопросами и рассказывать о себе: о том, как встретил свою будущую жену и решил поступить в академию, чтобы защищать её. При этом он успевал раскладывать вещи, переодеваться в форму и даже поставить чайник на небольшую плитку, стоявшую в общем закутке. Вскоре на шатком столе появилось и небольшое угощение — рисовые шарики онигири и лёгкие рыбные закуски, которыми он щедро поделился с новыми соседями. Было немного неловко от такого напора после долгих месяцев благословенной тишины в поместье отца, но это было намного лучше, чем если бы его игнорировали. Хасэгава же был таким же молчаливым и спокойным, как и сам Ичиро, лишь изредка вставляя короткие фразы в беседу. Так они и провели время до обеда — знакомясь друг с другом за поеданием угощений, создавая хрупкий фундамент будущих товарищеских отношений. Когда до обеденного времени оставалось около пятнадцати минут, коридор общежития наполнился гулом голосов и шарканьем ног — все стали стягиваться к выходу. Там их уже ожидал проводник — один из старших учеников-старшекурсников, назначенный ответственным за новичков. Академия оказалась настоящим лабиринтом, таким же запутанным и хаотичным, как и казармы Готея. Множество корпусов были разбросаны по огромной территории: приземистое здание общежития стояло на отдалении; недалеко находилось административное крыло со столовой и медпунктом; величественное строение перед главными воротами являлось главным корпусом для теоретических занятий и библиотекой; несколько длинных бараков были отведены под залы для тренировок фехтования; а дальше всех, на самой границе тренировочных полей, находились полигоны для кидо-тренировок, над которыми иногда вспыхивали сполохи духовной энергии. После быстрого и сытного обеда последовал поход в библиотеку. Выходя оттуда, Ичиро едва удерживал увесистую стопку учебников, грозившую рухнуть ему на ноги. Возвращение в ставшую чуть менее чужой комнату общежития прошло под подшучивание старших соседней, которые заботливо забрали у него половину стопки, оттягивающей руки. Занятия начинались уже завтра с утра. Оставалось только унять тремор в руках от волнения и попытаться выспаться под дружный, раскатистый храп новых соседей.

***

Время бежало семимильными шагами, словно обезумевший конь. У Ичиро не оставалось ни времени на то тоску по дому, ни сил на это — всё его существование свелось к строгому графику обучения. Их команда оказалась самой слабой в физическом плане на потоке, поэтому их занятия начинались ещё до завтрака, когда утренний туман только-только сползал с полигонов. Учитель Ёситакэ, сухой шинигами со взглядом коршуна, безжалостно гонял их до потери пульса, заставляя бегать многокилометровые кроссы по пересечённой местности, отжиматься до дрожи в руках и подтягиваться на турнике, пока пальцы не разжимались сами собой. После короткого, ледяного душа шёл быстрый завтрак в столовой, а затем — несколько уроков теории: история Общества Душ и мира живых, сложная литература и мёртвые языки. После обеда снова начинались физические тренировки, но уже общие со всем потоком. У более физически развитых душ были спарринги с боккенами, у тех же, кто уже умел управлять духовной силой, дополнительно шла практика кидо под присмотром строгих инструкторов. Ичиро старательно выводил на листах крупные, идеально ровные иероглифы демонических заклятий. Начинали всегда с пути возвращения, или если проще — лечебных кидо. До практики их допустят только в третьем семестре, но заучивать заклинания нужно было начинать с первого дня, вбивая их в память намертво. Уроки медитации, позволяющие ощутить течение реацу по внутренним каналам тела, начались недавно, но он уже делал успехи. Учитель не хвалил открыто при всех, считая это дурным тоном и думая что похвала могла расслабить ученика, но улыбался уважительно во время индивидуальных проверок, едва заметно кивая. Возможно, дело было в том, что Ичиро был самой молодой душой на потоке: у него не успели сформироваться «вредные» привычки сопротивления реацу, ментальные блоки и страхи, и ему было проще впитывать новые знания. Его сосед Аой до сих пор не мог выпустить свою реацу наружу: когда-то он инстинктивно скрыл её и прожил так двадцать лет, боясь причинить неудобства своей более духовно-слабой жене. К концу второго семестра их группу наконец допустили к занятиям фехтования. Их выносливость и подросшая физическая сила позволяли им выстаивать хотя бы несколько минут против более сильных студентов, прежде чем ноги предательски подкашивались. Конечно, травмы случались постоянно. На одном из занятий с Ичиро слетели очки — он растерялся от внезапной потери зрения, мир превратился в размытое пятно, и пропустил удар боккеном по предплечью. Так он угодил в лазарет с неприятным переломом. Добрая девушка-практикантка с уставшими глазами быстро помогла срастить его кости, наложив целебное кидо, а также посоветовала по возможности обратиться к своему куратору для официального сопровождения в Четвёртый отряд для исправления зрения. Как временную меру ему выдали простой прорезиненный чёрный шнурок, помогая закрепить им очки на голове. Они всё ещё немного ёрзали на носу во время бега, но уже не падали на землю при каждом резком движении. Темный шнурок почти полностью скрылся в вихре волос, став неотъемлемой частью его образа. С тех пор заниматься стало значительно легче. Однако куратор сказал подождать до третьего курса: «Раньше тебя в Готей никто не пустит». Оставалось только смириться и ждать, скрипя зубами от нетерпения. Третий семестр наконец-то открыл для него мир кидо. Не с первого раза и очень слабое, едва заметное, но зеленоватое свечение из его ладоней излечило синяки и ссадины товарищей после особенно жестокого урока фехтования! Ичиро был этому несказанно рад. Ему отчаянно хотелось показать свои новые умения отцу, но встретиться лично они смогут только во время двухнедельных каникул после четвёртого семестра. У учеников были выходные дни, но первокурсникам настоятельно советовали проводить их за учебниками или на дополнительных занятиях. Соседи продолжали общаться с ним как с равным. Почему-то они решили, что по возрасту он их ровесник, просто застрявший в детском теле — такое иногда бывало с душами после смерти — а Ичиро не спешил их разубеждать. Он редко вёл с ними беседы, предпочитая сосредоточиться на медитации или каллиграфии демонических знаков в тишине своего угла. Они же уважали его занятость и не втягивали в разговор силой, лишь иногда перебрасываясь парой фраз. В начале четвёртого семестра он случайно услышал перешёптывания учителей в коридоре о том, что он мог бы попасть на ускоренный курс обучения — шестилетнюю программу за три года — вспоминая некого Ичимару Гина, жуткого гения, который закончил курс всего за один год. Слегка гордясь от слов учителей, он всё же не понимал этого сравнения с кем-то «жутким». В один из дней он спросил об этом у соседей по комнате во время ужина, отложив палочки. — На самом деле ты действительно иногда пугаешь, — признался Эйдзи с набитым ртом, проглатывая рис. — Появляешься будто из тени коридора, совершенно бесшумно. Молча наблюдаешь за всеми. А ещё твои глаза… — Что-то с ними не так? — Ичиро уставился на своё отражение в тёмном окне. Он оттянул нижнее веко пальцем в безуспешной попытке увидеть что-то странное. — Да всё так, просто иногда кажется, что они светятся изнутри, особенно когда ты злишься или сильно концентрируешься. Это очень пугающе. Мне как-то парнишка из соседней комнаты рассказывал сказку про хозяина болота, духа, что утягивает зазевавшихся путников в трясину… Так вот, ты прям молодое олицетворение того самого хозяина: тёмные спутанные волосы, худой, бледный. И глаза зелёным светятся. Ичиро тогда смертельно обиделся на такое сравнение. Он целую неделю ходил хмурым как грозовая туча, фыркая на любые попытки соседей затянуть его в диалог или угостить чем-нибудь вкусным. Но в итоге он оттаял и философски решил: быть хозяином болота не так уж плохо. Это намного лучше, чем прослыть жутким змеем вроде капитана Ичимару! Так он и ходил по коридорам академии следующие месяцы (и даже годы), откликаясь на шутливое прозвище «Болотник». Более того, он научился владеть этим образом: шутливо огрызаться лёгким лечащим кидо, вызывающим невыносимый зуд на здоровой коже шутника, сверкая своими «пугающими» глазами из-под очков, или пугал соседей, появляясь из тени коридора.

***

В поместье он буквально бежал, не разбирая дороги. Для конспирации пришлось проявить недюжинную выдержку: он чинно прошёл до третьего района вместе с товарищами по общежитию, дождался в одном из пустых, пропахших пылью домов няню и, как только появилась возможность, рванул на территорию Сейрейтея. Сердце колотилось где-то в горле от предвкушения встречи, а ноги сами несли его по знакомым улицам, мимо аккуратных домиков с черепичными крышами и цветущих садов, источавших сладкий аромат цветения. Отец ждал его у ворот дома. Он стоял, прислонившись плечом к столбу ворот, расслабленный и величественный, и его высокая фигура в неизменном розовом хаори казалась такой родной и надёжной, словно маяк для заблудшего корабля. Ичиро не стал тратить время на приличия и условности — он влетел в знакомые объятия с разбега, вложив в этот прыжок всю накопившуюся за год тоску и жажду домашнего тепла. Шинсуй тут же подхватил его на руки, словно тот ничего не весил, и, смеясь своим бархатистым смехом, от которого на душе становилось тепло, привычным движением подбросил высоко в воздух. — Эй, ну я же не ребёнок! — возмутился Ичиро, пытаясь придать голосу строгость и солидность, подобающую ученику Академии, но улыбка предательски растягивала губы до ушей, а щёки горели румянцем. — Вот когда будешь как я ростом, тогда и назову тебя взрослым! — парировал Шинсуй, ловко поймав сына и готовясь к новому броску. — Ну отец! — Ну сын! — передразнил его капитан, и они оба расхохотались, заражая друг друга своим безудержным счастьем. Наконец, вдоволь наигравшись, словно два расшалившихся ребёнка, Шинсуй поставил его на землю и потрепал по отросшим за год учёбы спутавшимся волосам. Ичиро же проказливо подпрыгнул, срывая с головы отца шляпу. С победным кличем и звонким смехом, звенящим как колокольчик, он бросился наутёк в глубину сада, петляя между стволами вековых деревьев. — И всё же они ещё такие дети… — с мягкой, отеческой улыбкой произнёс Джуширо. Он наблюдал за двумя душами с веранды дома, опираясь локтями на перила. Капитан Тринадцатого отряда с теплотой смотрел на то, как эти две души с упоением играют в догонялки среди цветущих деревьев, на мгновение забыв обо всех заботах и суровых обязанностях мира. Набегавшись до приятной усталости в мышцах и лёгкого, сладкого головокружения, Шинсуй поймал сына одним стремительным рывком в шунпо. Он появился из ниоткуда прямо перед носом Ичиро, ловко выхватил свою шляпу из цепких детских пальцев и, подхватив Ичиро под мышку, словно котёнка-озорника, унёс его под навес. Там их уже ждал низкий столик с дымящимся чайником и горкой сладостей — липкими рисовыми шариками данго, политыми сиропом, и нежными булочками мандзю. Горячий зелёный чай с тонкими нотками жасмина и традиционные пирожные быстро восстановили баланс сил после столь бурной разминки. Ичиро старался наверстать пропущенный из-за учёбы год общения: он жадно узнавал новости из Готея, рассказывал о своих успехах в обучении — о том, как смог освоить базовые исцеляющее кидо. Он делился историями о соседях по комнате и забавных слухах, что ходили по академии. Он даже продемонстрировал Укитаке свои успехи в фехтовании — их короткий поединок был неуклюжим, но невероятно старательным. Этот бой вызвал у опытного капитана одобрительный кивок и скупую похвалу за хорошую работу ног. В порыве сыновней заботы Ичиро коснулся обожжённого горячим чаем языка отца кончиками пальцев, мгновенно унимая неприятное жжение лёгким импульсом своей реацу. Ближе к ужину их идиллию нарушила Нанао. Она нашла их в саду и тут же получила свою порцию крепких, искренних объятий и детского позитива от маленького ученика. Растерявшись от такого напора чистой радости, она на мгновение забыла строгий вид и суровый тон, с которым пришла сюда ругать капитана за очередную шалость. Впрочем, это забвение длилось недолго. Увидев суровый блеск в глазах своего лейтенанта и её фирменный взгляд «я всё знаю», Укитаке поспешил засобираться к себе в казармы, попутно дипломатично подталкивая к выходу и двух Кьёраку. Ужинали уже в казармах Восьмого, прямо в просторном кабинете капитана. По пути знакомые рядовые приветливо здоровались с Ичиро, а офицеры добродушно совали ему в руки маленькие мешочки со сладостями или трепали по голове. Ичиро был безмерно рад оказаться наконец-то в родной для себя среде, где каждый знал его и относился к нему как к своему, невзирая на возраст и статус. На следующий день его навестила Ячиру-тян. Она целый день рассказывала ему новые истории о приключениях взбалмошного Одиннадцатого отряда и их капитана Кенпачи. Так они и пробегали весь день вместе: играли в прятки среди бараков, где Ичиро спрятался так хорошо, используя контроль реацу, что Ячиру пришлось звать на помощь весь отряд, смеялись до боли в животе над глупыми шутками и делились секретами. К вечеру они напросились на чай к Укитаке-сану и, утомлённые играми и беготнёй до приятной ломоты в теле, уснули прямо у него в кабинете на мягких подушках, свернувшись калачиком, словно два довольных котёнка. К сожалению для Ичиро (и для Шинсуя), каникулы закончились преступно быстро. Пришлось возвращаться в академию. Экзамены новобранцев уже завершились: поступившие заселились в освободившиеся комнаты общежития, а коридоры снова наполнились шумом и суетой новой жизни. Для него же начинался второй курс обучения — более сложный и ответственный этап, который требовал полной самоотдачи.