Единственный сын

Странно быть самым младшим на потоке. Ещё страннее было остаться одному, без привычной поддержки отца рядом, который сейчас наверняка был занят своими капитанскими обязанностями. Сегодня — день вступительного экзамена, и ладони предательски потели от волнения, а старенькие очки-велосипеды, которые так заботливо подобрал Укитаке-сан, постоянно сползали на нос из-за этой влаги. За спиной, словно немая, но надёжная тень, стояла приставленная няня — строгая женщина с добрым сердцем, чьё молчаливое присутствие сейчас ощущалось единственным островком стабильности в бушующем море чужих душ. Вокруг волновалась разномастная толпа. Здесь были дети, выглядевшие чуть старше его самого и испуганно жавшиеся к родителям; шумные подростки, что-то бурно обсуждавшие на повышенных тонах; сосредоточенные взрослые с непроницаемыми лицами; и даже несколько крепких стариков, чья седина выделялась в толпе. Воздух гудел от десятков голосов, смешиваясь в единый гул предвкушения и тревоги, пах пылью, старой бумагой и едва уловимым напряжением реацу. — Итак, поступающие! — вперёд вышел достаточно грузный шинигами в строгой форме преподавателя. Его голос был подобен удару колокола — громкий и властный, он мгновенно оборвал гомон толпы, заставив всех замолчать. Он окинул хмурым, оценивающим взглядом собравшиеся перед ним души, не как будущих товарищей, а скорее как товар на рынке, прикидывая их стоимость и потенциал. — Сегодня пройдёт вступительный экзамен! Прошу разделиться на группы перед учителями в зависимости от того, на какой поток вы метите! Вперёд вышли три шинигами-экзаменатора. В руках двоих были таблички: «Готей 13» и «Отряд Кидо». Последний держал изображение кисточки и свитка пергамента. «Общее обучение письму», — догадка пришла сама собой, принеся крошечную искорку облегчения. С этим предметом у него было меньше всего проблем. Письму и чтению его с терпеливой настойчивостью обучал Укитаке-сан долгими вечерами за чашкой чая, и хоть он не знал ещё всех сложных иероглифов, но уже был способен прочесть простейшие свитки и книги. Нетерпеливая няня легонько подтолкнула его в сторону блондинистого мужчины с добродушным, но смертельно уставшим лицом, вокруг которого уже собралось около тридцати человек. На путь Кидо шли не больше десяти поступающих, а более пятидесяти желали пройти простое обучение грамоте и истории душ. Ичиро послушно встал в очередь к учителю общего потока, чувствуя себя маленькой щепкой в бурном потоке реки. Когда группы были собраны, пришло время идти регистрироваться. Администратор за высокой стойкой-столом из тёмного, отполированного до блеска дерева не сразу заметила маленькую фигурку Ичиро, затерявшуюся среди спин старших учеников. Когда она наконец подняла взгляд от своих бумаг, её брови удивлённо поползли вверх. — Имя? — голос женщины звучал механически, монотонно, без единой эмоции, словно задавался вопрос не живому существу, а очередному документу. Его уши предательски порозовели от смущения. Горло перехватило спазмом. — Га… Кхм, п-простите, — он ещё не привык к новому имени. Иногда старое, привычное «Гарри» прорывалось само собой, как призрак из прошлого, и от этого становилось ещё стыднее. Он чувствовал себя самозванцем, укравшим чужую судьбу. — Кьёраку Ичиро. «Ичи» как «единственный», «Ро» как «сын». — А фамилия? — женщина-администратор нетерпеливо постучала костяной ручкой кисти по листу регистрационной книги, всё ещё не поднимая глаз. Сухой, резкий звук эхом разнёсся по внезапно притихшей очереди позади мальчика. — К-как у капитана Кьёраку… — прошептал он, краснея до кончиков волос. Он никак не мог запомнить, как пишется правильно эта сложная фамилия с множеством завитков, отчего смущался ещё больше. Маленькие ладошки смяли рукава юкаты из простой, но добротной ткани, в которое его утром заботливо завернул отец. — Следующий, — бросила администратор, ставя жирную точку в разговоре, даже не удосужившись проверить написанное или проявить хотя бы каплю вежливости. Ичиро поспешил отойти в сторону к уже зарегистрировавшимся поступающим. Он почувствовал себя крошечным и беззащитным на огромной площади Академии. Некоторые из старших душ снисходительно улыбались ему сверху вниз, несколько девушек бросали на него умилённые взгляды, как на забавного зверька, а учитель-экзаменатор и вовсе игнорировал его присутствие, демонстративно делая вид, что читает список. Ощущая на себе десятки равнодушных или любопытных взглядов, Ичиро окончательно растерялся и просто не знал, куда себя деть. Отец, конечно, водил его на шумные рынки Руконгая, знакомил со своим отрядом и другими капитанами Готея. Но там он всегда был сыном капитана Кьёраку, маленьким наследником, которого все баловали, дарили сладости и трепали по волосам. Здесь же, в стенах Академии, он был просто никем — маленькой, испуганной душой, затерявшейся в толпе незнакомцев. В уголках глаз начали наворачиваться крошечные капельки слёз обиды и одиночества. Хотелось кинуться обратно к няне, схватить её за руку и умолять увести отсюда, вернуться в поместье. А ещё лучше — попасть в казармы, забраться на колени отца, укутаться в дешёвую ткань женского хаори, хранящую едва уловимый аромат сакуры, и читать книжки вместе с Ячиру-тян, пока та уплетает свои любимые конфеты. Но он обещал отцу, что поступит! Он не мог его подвести! Не мог стать причиной разочарования в этих тёплых серых глазах, которые смотрели на него с такой безграничной надеждой и любовью во время их последнего разговора. Кулачки сжались так сильно, что побелели костяшки. В последний раз торопливо приподняв очки на лоб дрожащей рукой, он вытер непрошеную влагу с ресниц резким движением рукава. Как раз в этот момент регистрировались последние двое поступающих. Он бросил последний взгляд в сторону ворот академии. Там, неподвижная как статуя, его терпеливо дожидалась няня. Она стояла, облачённая в строгое светло-розовое кимоно, идеально гармонирующее с цветом кимоно её капитана. Поймав его полный отчаяния взгляд через всю площадь, она ответила нежной, ободряющей улыбкой. Эта простая, искренняя улыбка стала для него спасительным якорем. Он глубоко вздохнул, расправил плечи, насколько позволял страх, и почувствовал, как тугой ком в горле медленно исчезает. Пора было идти навстречу своему будущему. Экзаменатор — тот самый блондинистый мужчина с усталым лицом — резко махнул широкой ладонью, приказывая следовать за собой, и спешно двинулся в сторону дальнего корпуса. Поток поступающих потянулся следом, превратившись в длинную, извивающуюся змею из разноцветных одежд. Вопросы письменного теста оказались на удивление лёгкими, почти до обидного простыми. Почти всё это ему уже рассказывал отец во время их долгих вечеров в саду поместья или его друг Джуширо Укитаке, когда заходил на чай. Их спокойные голоса и подробные объяснения сейчас эхом звучали в голове Ичиро, придавая уверенности. Поэтому, когда остальные абитуриенты ещё только вчитывались в первые строки, пытаясь понять смысл архаичных формулировок, он уже аккуратно выводил уверенные иероглифы на желтоватой бумаге, вспоминая каллиграфические прописи Укитаке-сана. Он закончил одним из первых. Аккуратно сложив листы ровной стопкой, чтобы не помять драгоценную работу, он отнёс их всё тому же экзаменатору. Тот немного поворчал на не самый ровный почерк и пару мелких клякс, оставленных поспешностью, но тест принял и тут же углубился в проверку, даже не взглянув на автора. Ичиро же отошёл в самый дальний угол аудитории, стараясь никому не мешать и занимать как можно меньше места. Он понимал, что ждать результатов сейчас бесполезно — их объявят только через неделю. Когда последний из будущих учеников сдал свои работы, их всех снова построили и повели по гулким коридорам. Вскоре они оказались в небольшой комнате, похожей на медпункт Четвёртого отряда. Воздух здесь пах сухими травами, спиртом и чем-то стерильно-медицинским, вызывая смутное беспокойство и заставляя ёжиться. При жизни он был в больнице всего пару раз… От этих неприятных воспоминаний о холодных руках врачей и ярком свете ламп, бьющем прямо в глаза, между бровями залегла морщинка. Однако долго предаваться ностальгии ему не дали. Один из лаборантов в белом халате подозвал его к странному аппарату, напоминающему большой кристалл на массивной подставке. Тонкая игла аккуратно проколола вену на запястье, заставив его вздрогнуть. Капелька крови впиталась в поверхность кристалла, окрасив его изнутри пульсирующим алым светом. Буквально пару минут лаборант сосредоточенно сверял показатели, хмурясь всё сильнее. Затем он молча кивнул и отпустил мальчика коротким жестом руки, записав результат в журнал. Последний экзамен на физическую силу проводили на стадионе под открытым небом. Солнце палило нещадно, нагревая песок под ногами до состояния золы. Ичиро ожидал что их заставят бегать кругами или подтягиваться на перекладине. Но вместо этого в его руках оказался небольшой деревянный меч — боккен, который казался непривычно тяжёлым и неудобным, словно чужая конечность. Напротив стоял ребёнок примерно его возраста, плотный и уверенный в себе, с наглой ухмылкой на лице, говорящей о полном превосходстве. Экзаменатор коротко и сухо скомандовал им сразиться. Ему показывали несколько приёмов, но то была игра, безопасная, детская возня, а здесь всё было всерьёз. Ичиро совершенно не был уверен в своих силах. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки и отдаваясь болезненным стуком в висках. На раздумья времени не было — на него уже бежал противник, размахивая боккеном как дубиной, целясь в голову. Поединок закончился вничью. Кьёраку неплохо уворачивался, используя природную гибкость и инстинкты, привитые бесконечными прятками и побегами от кузена, где нужно было чувствовать малейшее движение воздуха. Но атаковать у него не получалось — просто не хватало физической силы, веса тела и мышечной массы, чтобы нанести хотя бы один стоящий удар. Он лишь отбивал самые опасные выпады, отступая шаг за шагом, пока экзаменатор не объявил остановку боя, сочтя уровень навыков достаточным. Вытирая трясущейся рукой пот со лба, смешанный с пылью стадиона, Ичиро смотрел вслед уходящему сопернику. Он справился. Но впереди его ждал целый мир, полный таких же испытаний, и осознание этой простой истины впервые пришло к нему именно сейчас.

***

Когда через неделю на стенах главного корпуса Академии вывесили списки зачисленных, Ичиро наотрез отказался идти их смотреть. Утро того дня было для него сущим кошмаром: желудок сводило от волнения так сильно, что даже ароматный рис, приготовленный поварами с особым старанием, казался безвкусной глиной, застревая в горле комком. Отец терпеливо сносил его капризы. Он не пытался уговаривать или читать нотаций, зная по себе цену этому страху ожидания. Вместо этого Шинсуй просто сел рядом на татами, прислонившись спиной к стене, и молча притянул сына к себе, заключая в тёплые объятия. Его большая ладонь успокаивающе поглаживала Ичиро по спине, передавая частичку своего легендарного, всепоглощающего спокойствия. От отца пахло сакурой и дорогим табаком — это был запах дома, абсолютной безопасности и любви. — Боишься? — тихо спросил капитан, глядя куда-то поверх головы сына своим глубоким, понимающим взглядом. Ичуро лишь отчаянно замотал головой, ещё глубже уткнувшись носом в прохладную ткань хаори. Признаться в страхе означало бы признать свою слабость, а он хотел быть сильным. Хотел быть достойным. По итогу изучать списки отправили одну из служанок поместья — пожилую женщину с добрыми глазами, которая всегда тайком подкладывала ему лишнюю конфету к чаю. Она вернулась спустя час, сияя такой лучезарной улыбкой, что сомнений не осталось. К его огромному удивлению и безграничной радости, он действительно был зачислен. Правда, эта радость была приправлена щепоткой смущения: он оказался самым последним в списке из двадцати семи душ. Но он был там! Он справился! Шинсуй, узнав новость, издал победный клич, похожий на ликующий рык дикого зверя. Он схватил сына в охапку и так высоко подкинул над головой, что у мальчика захватило дух, а очки чудом остались на месте. Укитаке, наблюдавший эту бурю эмоций с мягкой, отеческой улыбкой, лишь покачал головой, сетуя на несдержанность друга, а затем протянул Ичиро свой подарок. Это был идеально сбалансированный боккен ручной работы с красивой фиолетовой оплёткой рукояти — настоящее произведение искусства для будущего воина, символ начала пути. Вещи были собраны в небольшой узелок из простой ткани. Последние слёзы были утерты тёплой рукой отца… Няня уже ждала у ворот поместья, облачённая в строгое кимоно, готовая сопроводить подопечного до порога новой жизни. Но сам Шинсуй снова отказался провожать его до самых ворот Академии. Когда пришло время прощаться в саду, он остановился, положив тяжёлые руки сыну на плечи. Его лицо, обычно расслабленное и улыбающееся, стало непривычно серьёзным и торжественным. — Понимаешь, Ичиро… — большая ладонь отца прошлась по его щекам, стирая остатки влаги. Голос капитана звучал глухо, низко, словно ему самому было трудно говорить эти слова. — Если они поймут, что у нас не просто одинаковая фамилия… На тебя будут возлагать очень много ответственности и надежд. Будут ждать подвигов, равняться на меня. Тебя никогда не будут воспринимать как равного, только как «сына Кьёраку». Так что иди и докажи им всем, что ты всё сделал сам. Что ты — не просто отражение фамилии Кьёраку, а способный, умный и трудолюбивый Ичиро. — Хорошо… отец… — всхлип потонул в чужом плече. Наобнимавшись на прощание и получив последние наставления о том, чтобы беречь себя, есть побольше и ни в коем случае не связываться с хулиганами, бывший Гарри стремительно выбежал в сад. Он бежал по усыпанной гравием дорожке, сжимая в одной руке свой новый, драгоценный боккен, а в другой — скромный узелок с вещами. Впереди его ждала новая жизнь — пугающая, неизвестная, но своя. И где-то далеко, за поворотом дороги, остался дом, где его любили и верили в него, ожидая его возвращения с рассказами о первых победах.