Единственный сын

Кто бы мог знать, чем обернётся для Кьёраку Шинсуя очередная вылазка на грунт. Сбегая от ворчливой, но нежно любимой им лейтенанта Нанао, капитан прошёл через врата Сенкаймона, выходя на подопечную ему территорию. Он поправил хаори, небрежно наброшенное поверх стандартной формы шинигами — привычный жест, выдающий его расслабленное состояние. Да-а, Старушка Англия. Туманный Альбион. Эта территория с её вечной сыростью и меланхоличной тишиной больше подходила его другу — Укитаке Джуширо, капитану тринадцатого отряда. Такой же таинственный, тихий и умиротворяющий, как эти земли, Укитаке казался бы здесь своим по духу. Но почему-то этот унылый, стабильный уголок достался ленивому лоботрясу вроде него самого. Что ж, тут ничего не попишешь. Главное, что здесь было спокойно. Пустые появлялись редко, а если и находились тут — выглядели как древние статуи заброшенных храмов. Они замирали в густых лесах, безмолвных парках и даже посреди сонных городков, покрытые мхом и лишайником. Эти существа были похожи скорее на замшелые валуны, чем на грозных монстров. Убивать их было легко, но бессмысленно — некоторые уже столетиями обитали на островах, став частью пейзажа и не трогая местное население. В очередной раз бесцельно прохаживаясь по своим владениям, он уловил нечто чужеродное. В воздухе висел тонкий, едва заметный, но невероятно сильный поток реацу. Она тихо, но при этом оглушающе громко рассказывала об обиде, печали и горе своего владельца. Эмоции были настолько концентрированными, что резонировали в самой душе капитана, заставляя его нахмуриться под полями плетёной шляпы.

***

Утро вторника выдалось неестественно тихим. Туман, густой и вязкий, полупрозрачной пеленой стелился по асфальту пригорода Литтл Уингинга, приглушая очертания аккуратных газонов и ярких, ухоженных клумб. Дома на Тисовой улице стояли ровным строем, словно близнецы: одинаковые фасады из красного кирпича, идеально симметричные окна, занавески одного фасона. Если бы не номера на дверях, можно было бы легко запутаться в этом лабиринте однообразия, где царили порядок и скука. Вдоль пустынной улицы брёл мужчина средних лет. Его тёмные волосы, собранные в низкий хвост, были влажными от осевшей влаги, но он, казалось, совершенно не замечал ни пронизывающего холода, ни липкой сырости тумана. Его шаги были беззвучны — он словно плыл над землёй, не тревожа покоя спящих людей, оставаясь лишь тенью среди предрассветного часа. Шаг. Ещё один. Остановка. Дом номер четыре по Тисовой улице встретил его сонной, почти стерильной тишиной. Внутри, на кухне, слышалось тихое копошение: женщина проснулась слишком рано и теперь тщетно пыталась взбодриться крепким кофе. Она стояла у плиты, устало глядя в окно на непроглядную серую мглу. Конец августа выдался суетливым — скоро её сын должен был пойти в школу, и эта мысль вызывала у неё сложную гамму чувств, главной из которых была гордость, смешанная с облегчением. Соорудив себе скудный завтрак из одного тоста, она отправилась будить остальных членов семьи. Мужчина долго наблюдал за домом. Он сканировал взглядом не только убранство комнат и лица жителей, но и саму суть этого места, пытаясь понять природу той боли, что звала его сюда. Раньше он мало времени уделял наблюдениям за живыми душами, находя это занятие скучным, но сейчас его захватил лёгкий азарт исследователя. Он чувствовал диссонанс: дом излучал ауру благополучия, но где-то внутри притаилась тьма. Тем временем в гостиной дома номер четыре стало шумно, тепло и весело. Семья Дурслей только что вернулась из магазинов, нагруженная пакетами. Атмосфера здесь кардинально отличалась от утренней хмури на кухне. Довольные собой, Вернон и Петуния примеряли на сына новые вещи так, будто наряжали любимую куклу перед важной выставкой. Гостиная наполнилась громкими, преувеличенно радостными восклицаниями о том, как же «Дадлику» идёт новая форма. — Просто картинка! Настоящий маленький джентльмен! — восторженно щебетала Петуния, поправляя воротничок на сыне. Вернон гулко смеялся, хлопая себя по коленям пухлыми ладонями. Но так было не во всём доме. В углу тёмного, промозглого чулана царила абсолютная тишина — густая, вязкая, почти осязаемая. Там, сжавшись в комок на старом, пропахшем пылью матрасе, сидел семилетний Гарри. Про него забыли. Не просто на день или два, а давно. Окончательно. Ещё прошлой зимой. Тогда Дадли катался на коньках и неудачно упал. Перелом ноги со смещением, вой сирены скорой помощи, стерильная белизна больничных коридоров. Родители не отходили от своего обожаемого сына ни на минуту, превратившись в бледные тени самих себя. Когда же они наконец привезли домой притворно охающего ребёнка, загипсованного и ставшего центром вселенной, в доме воцарилась непривычная, звенящая тишина. Слишком глубокая тишина. И тогда Петунья вспомнила. В этом доме был не один ребёнок. Их всегда было двое. Но теперь точно остался только один. Тот, второй, был лишь досадной помехой, проблемой, которую нужно было решить давно, но она решилась сама собой. Они заперли Гарри в чулане на неделю. Без отопления. Без еды. Без воды. Он замёрз насмерть в этой ледяной каморке, медленно угаснув от холода и голода. Если бы они вернулись домой всего на несколько часов раньше, возможно, у врачей ещё был бы шанс его спасти. Но судьба распорядилась иначе. Благодаря связям Вернона дело удалось замять. Полиция получила щедрое пожертвование, а в местной газете напечатали красивую историю о «несчастном случае»: бедный мальчик-сирота не справился с воспалением лёгких. Его похоронили на кладбище в Годриковой Впадине, рядом с родителями, которых он никогда не знал. Однако он не покинул этот дом окончательно. Обида — горькая, холодная как лёд — привязала его к этому месту. К этому чулану. Полупрозрачный силуэт маленького мальчика всё так же сидел в темноте, подтянув колени к подбородку, и тихо плакал, слушая радостный смех из гостиной. На его груди тускло поблёскивала короткая цепь привязи к миру живых, которая уже истончилась до предела. Остановившись перед дверью каморки, капитан положил руку на гладкое от бесчисленных слоёв краски дерево и прикрыл глаза. Поток чужих эмоций хлынул на него лавиной: одиночество, густой, сосущий голод, обида острая как битое стекло и всепоглощающий страх. — Бедный малыш… — прошептал он, чувствуя, как сжимается сердце. Он прошёл сквозь дверь, и его сразу окутал промозглый холод чулана. И там он увидел его — маленького мальчика с растрёпанными чёрными волосами и огромными зелёными глазами, которые сейчас были полны слёз и недоверчивого удивления. Шинсуй присел на корточки, стараясь не подавлять ребёнка своим ростом и духовной силой. — Не стоит меня бояться… — его глубокий голос звучал успокаивающе и искренне, без привычной легкомысленности. — Я пришёл забрать тебя из этого ужасного места. Гарри вздрогнул всем телом от неожиданности. Он так давно не чувствовал здесь чужого присутствия… тем более такого тёплого, согревающего. — Кто вы? — голос Гарри был тихим шелестом, похожим на шорох сухих листьев. — Меня зовут Шинсуй. — Я… я вас понимаю… Вы говорите странно… — Душа понимает душу, Гарри-кун… — мягко ответил капитан. Слова полились из мальчика неконтролируемым, отчаянным потоком горечи: — Откуда вы знаете моё имя? Вы из полиции? Вы пришли забрать меня? Потому что я плохой? Потому что я урод?! Внезапно температура в чулане упала на несколько градусов. По стенам пробежала изморозь, а воздух стал колючим — инстинктивная реакция души: внутренняя боль Гарри выплеснулась наружу неконтролируемым всплеском реацу. Шинсуй не отстранился. Напротив. Он одним плавным, уверенным движением притянул дрожащую полупрозрачную душу к себе и крепко, по-отечески обнял, укрывая от всех страхов прошлого. Гарри замер от шока. За всю свою короткую жизнь его никто так не обнимал. Он ощутил тепло шинигами всем своим существом — тепло живого огня после вечной зимы забвения. — Тише-тише… Всё хорошо… Ты больше не один, — шептал Шинсуй, поглаживая мальчика по спутанным волосам медленными, успокаивающими движениями, давая ему выплакать накопленную обиду. Когда рыдания стихли до редких, судорожных всхлипов, капитан мягко отстранил мальчика на длину вытянутой руки. — Послушай меня внимательно… Это будет звучать очень странно и пугающе после всего пережитого тобой кошмара… но ты должен знать правду, — лицо Шинсуя стало предельно серьёзным. — Ты умер здесь некоторое время назад. Твоё тело больше не живёт в этом мире. Гарри моргнул несколько раз, пытаясь сопоставить слова капитана со своими смутными воспоминаниями о том дне, когда всё померкло от холода. Он нахмурился, вспоминая. — Я… я помню холод… Очень сильный, пронизывающий холод… И темноту… А потом тишину… И я всё ещё здесь? В голосе мальчика не было ужаса или паники при осознании факта собственной смерти — лишь усталая констатация факта продолжения его личного ада. — Да… И я пришёл сюда как шинигами — проводник из Сообщества Душ… Я капитан Готей Тринадцать. Гарри нахмурился, переваривая незнакомые слова: — Готей? Сообщество душ? Это как рай? Шинсуй позволил себе лёгкую, ободряющую улыбку: — Не совсем рай… Это другой мир для душ вроде тебя или меня… Там нет боли, голода или холода… Там есть покой. Мальчик слушал внимательно, впитывая каждое слово как иссохшая земля впитывает воду после засухи. — И там… там будут другие дети? Такие же как я? Или хотя бы кто-то, кто не будет меня ненавидеть? Шинсуй почувствовал острый укол жалости и вины за то, что этот ребёнок даже не надеется на простое человеческое тепло. — Там будут души всех возрастов… И многие из них захотят стать твоими друзьями. Гарри задумался лишь на секунду. Для него выбор был очевиден. — Я хочу туда! Я хочу уйти отсюда! Я больше никогда-никогда не хочу видеть этот чулан! Я ненавижу их! Я ненавижу этот дом! Я хочу уйти отсюда! Его решимость была такой сильной и чистой, что воздух вокруг снова дрогнул от выброса чистой, незамутнённой духовной энергии. Шинсуй поднялся на ноги одним плавным движением. — Тогда пойдём со мной? Он протянул руку ладонью вверх, и над ней вспыхнул крошечный огонёк духовного давления, тёплый и зовущий. — Я покажу тебе путь домой… Гарри посмотрел на большую тёплую руку капитана, потом перевёл взгляд на дверь чулана, за которой слышался ненавистный смех Дадли… Решение было принято. Он решительно, вложив всю свою оставшуюся волю, вложил свою маленькую полупрозрачную ладошку в руку Шинсуя: — Да! Заберите меня отсюда! Небольшой вихрь реацу пронёсся по комнате, очищая затхлый воздух. Унося с собой эмоции освобождённого духа: жгучее любопытство к новому миру, чистую радость освобождения от оков обиды и лишь лёгкую настороженность перед неизведанным будущим, в котором, впервые за долгое время, не было страха в сердце.