Один плохой день

Начало бега осталось незамеченным — просто в какой-то момент тело само сдалось общему потоку. Ноги двигались механически, а воздух с трудом врывался в лёгкие, нещадно обжигая горло. На занятиях по физической подготовке всегда удавалось брать отличные результаты, но там впереди были лишь секундомер и оценка. Сейчас же путь лежал прямиком к столбу дыма, в сторону родного дома, и от этого внутри расползалась глухая, леденящая пустота. Верить в происходящее не хотелось. Оставалось только отчаянно цепляться за ритм: дышать, переставлять ноги и изо всех сил стараться не задохнуться. Воздух сделался невыносимо горячим, а горький привкус гари оседал на языке, ощущаясь даже без глубоких вдохов. Смотреть вперед, на разрастающийся пожар, не было сил — взгляд неотрывно гипнотизировал брусчатку, трещины между серыми камнями и собственные пустые ладони. Пальцы мелко, неуправляемо дрожали, и эта внезапная слабость пугала куда сильнее, чем если бы в руках сейчас было зажато оружие. Внезапно откуда-то слева, прямо из толпы и наползающего тумана, вырвался резкий, чужой крик. Звук оказался настолько близким и оглушительным, что подействовал как физический удар — колени мгновенно подогнулись. Падение вышло жестким, наотмашь: камень больно врезался в ладони, локти и подбородок. Рубашка с треском порвалась, кожа на предплечьях разодралась, и наружу тут же проступила тонкая струйка крови. Настоящая боль пришла не сразу, уступив место липкому теплу, согревающему кожу, и резкому металлическому запаху, который тут же смешался с дорожной пылью. Попытка подняться провалилась — суставы не держали, а подошвы беспомощно скользили по грязной мостовой. Пальцы судорожно впивались в швы между камнями, забивая под ногти грязь напополам с кровью. Где-то на периферии сознания глухо звучал собственный голос, сбивчиво и бессвязно твердивший одну и ту же команду: «Встань, встань, ну же, встань», но израненное тело упрямо отказывалось подчиняться. Кто-то резко схватил её за плечи и рывком поставил на ноги, она качнулась, ноги не слушались, рядом дышал кто-то тяжело и сбивчиво. Мир был размытым, дымным, чужим — она смотрела на человека перед собой, но не узнавала его, он был просто тенью на фоне огня, и она выдохнула, глядя на пустое плечо: — Где сумка? Сумка осталась там, где она упала, или раньше — она не помнила. Не помнила, когда в последний раз держала её, не помнила, как оказалась здесь, не помнила, сколько времени прошло с того момента, как начала бежать. Всё было размытым, как будто она смотрела сквозь мутное стекло. — Похер на сумку! Давай, беги! — голос был резким, почти грубым. Он схватил её за локоть, сжал так, что она почувствовала его пальцы сквозь разорванную ткань, дёрнул вперёд, и только тогда она узнала голос. — Джейс? — выдохнула она чужим, хриплым голосом, как будто не говорила несколько часов. — Джейс, что... — Беги! — перебил он, и она почувствовала, как его рука сжимает её локоть сильнее, как он тянет её вперёд, не давая остановиться. — Не останавливайся, Кейтлин! Беги! Дрожь прошла, и вместо неё пришла боль — в ногах, в груди, в разбитых локтях. Она чувствовала, как воздух обжигает горло, как пыль оседает на языке, как сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать, но она не остановилась. Она бежала, не зная куда, просто за ним, чувствуя, как его пальцы впиваются в её локоть, как он тянет её вперёд, не давая упасть. Снова упала — на этот раз на колено, содрав кожу через тонкую ткань брюк, почувствовала, как камень врезается в коленную чашечку, как боль пронзает ногу, но снова встала и побежала, дыша в такт шагам — один, два, три — и повторяя про себя: не думать, не смотреть, просто бежать. Её лёгкие горели, каждый вдох был коротким, поверхностным, как будто воздуха не хватало. Она слышала, как Джейс дышит рядом — тяжело, прерывисто, но ровно, пыталась дышать в его ритме, но не могла. Это не мог быть её дом. Она повторяла это про себя, когда выбегала на улицу Часовщиков, когда увидела дым, поднимающийся высоко в небо, когда втянула воздух и почувствовала, как он обжигает ноздри гарью. Это не мог быть её дом. Но это был он. Резкий поворот — и бег оборвался сам собой. Каблуки намертво вбились в брусчатку, словно испуганное тело осознало масштабы случившегося гораздо раньше головы. Впереди, вместо привычного пейзажа, бушевало открытое пламя, пожирая обугленные руины и выплевывая тонны дыма. Кислорода отчаянно не хватало. Воздух вокруг стал плотным, обжигающим, с едким привкусом копоти, оседающей на зубах, языке и слизистой глаз. Стоило моргнуть, как веки сухо скрипнули от набившейся грязи. Мелкая взвесь пепла была повсюду: на коже, губах, ресницах, глубоко в легких, превращая каждую попытку вздохнуть в невыносимую пытку. Мостовую сплошным ковром устилало битое стекло. Мелкие острые осколки перемешались с крупными цветными кусками, на которых все еще угадывались знакомые контуры — узоры тех самых витражей из спальни. Память мгновенно услужливо подкинула картинку: тихие рассветные часы у окна и разноцветные блики, падающие на ладони. Теперь все это великолепие валялось прямо под ногами, разбитое и бесполезное. Очередной шаг отозвался пронзительным, тонким хрустом. Этот звук заставлял вздрагивать, ведь именно он мерещился в голове долгими бессонными ночами. Только сейчас этот кошмар стал пугающе реальным. Новый судорожный вдох принес резкий химический запах, смешанный с чем-то приторным, тошнотворным. Накатил приступ кашля — этот тяжелый удушливый туман слишком сильно напоминал атмосферу внутри домашней лаборатории. Вот только теперь он заполнил собой всю улицу, намертво въедаясь в одежду, волосы и кожу. Среди этого пылающего хаоса сознание внезапно отключилось. В голове не просто воцарилась тишина — там образовалась звенящая пустота, в которой мысли окончательно перестали рождаться. Крики налетали на неё, как волны. Где-то слева женщина в ночной рубашке выкрикивала чьё-то имя — снова и снова, на одной ноте, не слыша ответа. Справа двое мужчин спорили, перекрывая друг друга, слова сливались в сплошной гул. Чей-то плач — низкий, мужской, почти звериный — прорывался сквозь шум. Люди бежали во все стороны: одни — от дома, другие — к нему, с вёдрами, с пустыми руками. Она не понимала, что они делают. Они просто двигались слишком быстро. Чья-то рука толкнула её в плечо, она качнулась, едва удержавшись, но не обернулась. Она просто стояла, глядя на дом, на дым, на то, что осталось от её жизни. Мимо пронёсся миротворец, за ним двое с носилками. На них лежало что-то — кто-то. Кейтлин увидела край ткани, серо-белой, пропитанной чем-то тёмным, и руку, свешивающуюся вниз, безжизненно качающуюся в такт шагам. Пальцы были бледными. Почти белыми. Взгляд словно приклеился к безжизненной бледной кисти, пока санитары с носилками окончательно не затерялись в испуганной толпе. Оторваться было выше сил. Чужие побелевшие пальцы мерно покачивались в такт шагам бегущих людей, и от этого жуткого зрелища внутренности скрутило тугим узлом. Личность пострадавшего, как и то, жив ли он вообще, оставалось загадкой. Но подобные увечья уже встречались на страницах академических учебников, в разделах о разрушительном воздействии нестабильной энергии на живые ткани. Симптомы были слишком очевидными. И, что страшнее всего, виновницей этой трагедии могла быть именно Кейтлин. Ужасающая догадка прокралась в сознание тихо, овеяв могильным холодом, хотя глубоко внутри это знание, кажется, пряталось всегда. Только признаваться себе в этом раньше запрещалось. Нет. Нет, этого просто не могло случиться по её вине. Ведь осторожность всегда стояла на первом месте. Проводились бесконечные расчеты, сверялись формулы по авторитетным книгам, была абсолютная, железобетонная уверенность в правильности каждого шага. Вот только в памяти слишком ярко воскрес тот самый проклятый камень. То, как он неподвижно лежал на верстаке, как под острием штихеля проступали контуры узора и как по граням разлилось неоновое сияние. Помнил предплечьем и внезапный всплеск тепла, когда замкнулась последняя линия. А потом — резкий стук открывшейся двери, испуг, сорвавшийся инструмент и внезапно погасший свет. Финальная проверка так и не была сделана. Что, если в расчеты закралась роковая ошибка? Что, если геометрия рун оказалась нарушена, а на полях осталась незамеченной критическая деталь, способная предотвратить катастрофу? Посреди задымленной улицы страх тяжелой волной поднялся из груди, перекрывая доступ к кислороду. Думать и дышать становилось всё труднее. На глаза попались собственные руки — ободранные локти, сочащаяся из мелких царапин кровь. И в этих испачканных пальцах теперь виделись не руки прилежной студентки, а руки преступницы, которая держала нестабильный кристалл, вырезала на нем линии и тем самым запустила механизм уничтожения. Взгляд снова беспомощно метнулся к фасаду. Вернее, к тому, что от него осталось. Половину второго этажа, как раз там, где находилась спальня, буквально снесло взрывной волной. Вместо уютных стен и резного балкона теперь зияла огромная черная дыра с рваными, обугленными краями, из которой лениво выползали серые клубы. Разглядеть детали в этом пекле не представлялось возможным, но и без этого было ясно: тетради, чертежи, личные записи и результаты всех опасных экспериментов уничтожены. Всё то, что создавалось с таким трудом, в итоге и похоронило родной дом. Нет. Только не это. Попытка сделать хотя бы шаг провалилась — ноги мгновенно налились свинцом и отказались подчиняться. Колени подкосились, мышцы ослабли, а густой, пропитанный гарью воздух едва проникал в легкие короткими, поверхностными глотками. Сердце бешено колотилось где-то у самого горла, мешая дышать. Падение на мостовую вышло резким, но сокрушительный удар о камни даже не отозвался болью. Тело просто завалилось на бок, плечо встретилось с брусчаткой, и битое стекло под весом одежды пронзительно, сухо хрустнуло, впиваясь в ткань. Перед глазами осталось лишь серое, почти черное от копоти небо. Вся жизнь теперь сжалась до этого грязного пятачка на улице Часовщиков, до осколков разрушенного семейного гнезда, с которых невозможно было подняться. Каждая клетка тела буквально кричала об одном: это твоя вина. Отчаянные попытки сбежать от этой мысли, спрятаться или объявить происходящее сном разбивались о суровую реальность. Очевидность вины была повсюду — в удушливом дыму, в разбросанных витражах, в безумных криках соседей и тошнотворном запахе пожарища. Она заполнила Кейтлин целиком, не оставляя возможности дышать или шевелиться. Оставалось только неподвижно лежать на камнях и покорно ждать, когда этот кошмар наконец закончится. Или не закончится никогда. Время сломалось. Всё вокруг будто замедлилось и ускорилось одновременно. Крики тянулись, как нити, растягивались, становились тоньше, обрывались. Люди проносились мимо размытыми пятнами — она видела их, но не могла остановить взгляд ни на одном. Дым был везде: застилал небо, глаза, мысли. Она смотрела на дом, но не видела его. Не могла признать. Если признает — это станет реальным. Если не признает — возможно, это просто сон. Кошмар, от которого можно проснуться. Чувство реальности окончательно потерялось — стерлась грань между тем, стоять или лежать на камнях. Весь мир сузился до серого, дымного, враждебного пространства. Едкая гарь намертво забила легкие, превращая каждый вдох в глухую, давящую боль в груди. Мелкая пыль осела на языке, смешалась со слюной и сделала её вязкой, горькой. Сглотнуть не получалось: в пересохшем горле стоял сплошной ком, словно за последние несколько дней не удалось сделать ни единого глотка воды. Взгляд снова упал на ладони. Сейчас они казались абсолютно чужими. Ссадины, грязь и темные потеки собственной крови, размазанные по коже, пугали. Узнать в этих израненных пальцах свои собственные было невозможно. Ведь именно эти руки бережно держали нестабильный кристалл. Именно они упрямо наносили рунные линии на грани. И именно они в итоге сотворили эту катастрофу. Приходилось просто смотреть на испачканные пальцы и видеть в них главных, неопровержимых виновников случившегося. Краем размытого, затуманенного зрения удалось уловить силуэт — большая темная тень выросла впереди, заслоняя и без того тусклый свет. Сквозь общий хаос и гул пробился резкий, близкий, но словно доносящийся из-под воды голос. Звуки складывались в слова, но связать их в понятные предложения не получалось. — Так, ты жива. Замечательно. Давай вставай. Это был Джейс. Опознать его удалось по интонации и по тому, как крепкие ладони уверенно обхватили за плечи. Зайдя со спины, он подхватил под мышки и потянул вверх. Чужие руки ощущались отчетливо, но казались какими-то бесконечно далекими. Ноги совершенно не слушались: подгибались, беспомощно скользили по пыльной мостовой и наотрез отказывались держать вес. Подняться не вышло. Обмякшее тело налилось такой тяжестью, будто больше не принадлежало хозяйке. В итоге парню пришлось тащить её волоком, убирая с проезжей части подальше от обезумевшей толпы. Каблуки со звоном царапали камни, а острые осколки витражей сквозь тонкую ткань брюк безжалостно впивались в кожу. Но даже эта боль казалась фальшивой, чужой, словно ранили кого-то другого. — Кейтлин. Кейтлин, ты тут? Джейс опустился на корточки, пытаясь заглянуть в лицо. Его глаза оказались слишком близко. Приходилось просто бездумно смотреть в них, не находя сил на ответ. Губы мелко дрожали, судорогой свело горло, а к векам подступало невыносимое, обжигающее тепло. Попытка вытолкнуть из себя хоть какое-то слово закончилась лишь сухим, хриплым выдохом. — Кейт! — в его тоне прорезалась паника, которую он тщетно пытался скрыть. — Тебе нужно встать. Сделать пару шагов. Вместе со мной! Взгляд упирался в друга, но сознание отказывалось узнавать его. Он находился здесь, в паре сантиметров, и одновременно — где-то на другом конце Пилтовера. Новая волна слёз окончательно размыла его очертания, превращая в расплывчатое, ненастоящее пятно. Внезапный короткий хлопок по щеке — не сильный, но хлесткий — заставил очнуться. Сухой резкий звук и вспышка боли в челюсти немного разогнали удушливый туман. Последовал короткий взмах ресниц. На долю секунды мир вокруг обрел пугающую четкость, но затем снова поплыл. — Я не... — удалось наконец выдавить чужим, сорванным голосом. — Так, уже хорошо. Пошли! Джейс намертво перехватил запястье и рванул вперед. Пришлось подчиниться и сделать первый шаг — не из собственного желания, а просто потому, что выбора не оставили. Пальцы друга мертвой хваткой впивались в кожу, утягивая за собой и не позволяя снова рухнуть на брусчатку. Сопротивления не было, да и откуда взять силы? Оставалось лишь безвольно идти следом, неотрывно глядя прямо перед собой — на стену черного дыма, бушующий огонь и то, во что превратился родной дом. Путь сквозь разгромленную улицу превратился в бесконечный лабиринт из обломков и битого стекла. Каждый шаг отзывался в ногах тупой, изматывающей болью, колени то и дело подгибались, а мышцы наотрез отказывались держать вес, но движение не прекращалось. Приходилось просто двигаться вперед, невидящим взором уставившись в пустоту. Пока впереди не показался дом. Здание полыхало. Языки пламени яростно вырывались из окон первого этажа, лизали обгоревшую кладку и стремительно поднимались к крыше. Целый кусок фасада просто отсутствовал — как раз там, где раньше находилась спальня, теперь зияла огромная черная дыра с неровными, обугленными краями. Обломки стен и личные вещи были разбросаны повсюду: на мостовой, в чужих дворах, на соседних крышах. В глаза бросился кусок собственного балкона, отброшенный к чужому забору. Опознать его удалось мгновенно — по изящным резным перилам и потемневшему дереву, которое еще недавно, по субботам, натиралось до блеска. Теперь эта семейная гордость валялась в грязи, разбитая и обгоревшая. Выдержать это зрелище было выше человеческих сил. Попытка опустить взгляд не принесла спасения — земля тоже была покрыта жуткими следами катастрофы, пеплом и грязью. Оставалось только зажмуриться. Темнота принесла мгновенное облегчение. В ней воцарилась иллюзорная тишина, без удушливого дыма и безумных криков. Хотелось навсегда остаться в этом безопасном небытии. — Кейтлин, — голос Джейса раздался над самым ухом. — Не закрывай глаза. Открой глаза. Подчиняться не хотелось. Однако друг проявил настойчивость, а его пальцы еще крепче сжали запястье, силой выдергивая обратно в реальность. Пришлось подчиниться. Мир мгновенно вернулся — серый, закопченный, враждебный. Перед взором снова предстали бушующий пожар и руины, от которых внутренности сжались в тугой узел. Кислород окончательно перестал поступать в легкие. Дышать не получалось. Мысли в голове замерли, уступив место оцепенелому, тупому созерцанию катастрофы. Это её рук дело. Это она сотворила. И сил отрицать очевидное больше не осталось. Хаос вокруг стал меньше — они отошли от центра, где толпились люди, — но не тише. Крики, звон, шаги, голоса накатывали волнами, били по ушам: кто-то выкрикивал команды, плакал ребёнок, рушилось что-то ещё. Звуки смешивались, накладывались друг на друга, создавая сплошной гул, давивший на голову, на грудь, на каждую клетку тела. Она не могла дышать, не могла думать — просто шла, чувствуя, как Джейс держит её за руку, как его пальцы сжимают запястье, не давая упасть. И вдруг перед ними выросли две фигуры. — Это место происшествия, вам нужно уйти. Миротворец выставил руку вперёд, преграждая путь. Тяжёлая перчатка, форма, кобура. Голос ровный, официальный, без эмоций. Он не смотрел на неё — смотрел сквозь, как на препятствие, которое нужно убрать с дороги. Кейтлин остановилась. Смотрела на его руку, на тяжёлую перчатку, на кобуру, и внутри что-то оборвалось. Не страх, не боль — что-то другое. Горячее. Оно поднялось из груди, заполнило горло, не давая дышать. — Уйти? — выдохнула она чужим, хриплым голосом. — Это мой дом! Там моя семья! Она дёрнулась вперёд, не зная, что хочет сделать — ударить, оттолкнуть, прорваться. Руки сжались в кулаки, пальцы впились в ладони, ногти оставили следы на коже. Она хотела закричать, хотела разорвать эту форму, это равнодушие, стоявшее между ней и домом. — Пустите меня! — крикнула она, голос сорвался, стал тоньше, выше. — Это моя семья! Она рванулась вперёд, но Джейс схватил её за плечи, прижал к себе. — Кейтлин, — сказал он твёрдо, почти резко, и в голосе проскользнула паника, которую он пытался скрыть. — Кейтлин, остановись. — Пусти! — она попыталась вырваться, но он держал крепко. — Пусти меня, я должна... — Это дочь Кирамман, — сказал Джейс, и голос его стал твёрже. — Дочь пострадавших. Пропустите её. Миротворец посмотрел на неё — на разбитые руки, на лицо, на глаза, в которых смешались паника и злость. Колебался секунду, две. Потом отступил. Двое преграждавших путь разошлись медленно, неохотно, освобождая проход, и смотрели на неё с настороженностью — как на дикое животное, которое может броситься в любой момент. Кейтлин рванулась вперёд, вырываясь из рук Джейса, и остановилась. За ними у входа стояла Кассандра. Мать была в копоти — лицо, руки, порванное платье. Волосы выбились из пучка, падали на лицо. На щеке тёмное пятно — сажа или кровь. Напряжение на лице, застывшее, жёсткое, как маска. Она смотрела на Кейтлин, и в её глазах было что-то, что Кейтлин не могла прочитать: ужас, облегчение, боль. Кейтлин снова подкосилась, чуть не упала, но Джейс подхватил её, удержал. — Ма... — выдохнула она, голос сорвался в хрип. — Мама? Резкий рывок вперед — и удалось вырваться из удерживающих рук Джейса. Споткнувшись о разбитую ступеньку, едва получилось сохранить равновесие, чтобы в следующее мгновение буквально влететь в объятия матери. Пальцы судорожно вцепились в плечи и локти, сминая испачканную ткань порванного платья. Прижавшись к ней всем телом, словно маленькая, до смерти напуганная девочка, Кейтлин замерла, боясь, что её сейчас оттолкнут или оставят одну. Кассандра слегка покачнулась от неожиданного удара, но устояла на ногах и крепко обхватила дочь. — Папа... папа, с ним всё?.. — дыхание перехватывало, а слова путались и натыкались друг на друга, вылетая сбивчивым, паническим шепотом. Казалось, если не спросить об этом прямо сейчас, то голос пропадет навсегда. — С ним всё хорошо? Где он? — Да, да, дорогая, — в голосе Кассандры впервые в жизни прорезалась явная, неприкрытая дрожь. Материнские ладони торопливо скользили по спине, плечам и волосам, лихорадочно проверяя, все ли кости целы. — Он в порядке, Кейтлин. Жив. Помогал выносить пострадавших из огня, он здесь. Сдерживаться больше не было сил — слёзы хлынули сплошным потоком. Рыдания душили, заставляя крупно дрожать в этих спасительных объятиях. Пальцы еще крепче сжали чужую одежду, а из горла полетело бессвязное, неразборчивое бормотание, где обрывки фраз перемешивались со всхлипами: «Я думала... я не знала... видела дым... не хотела... прости меня... мамочка, прости...» Сознание уже не контролировало речь, не получалось даже понять, за что именно сейчас звучат эти мольбы — за проклятый дым, за пережитый ужас или за то, что в момент катастрофы её не оказалось рядом. Кассандра держала её, прижимала к себе, не отпуская. Гладила по голове, по спине, по плечам — руки тёплые, живые, настоящие. — Тише, тише, — говорила она, и голос был ровным, хотя Кейтлин чувствовала, как мать дрожит. — Я здесь. Я здесь, Кейтлин. Всё хорошо. Всё будет хорошо. Рыдания не прекращались. Прижимаясь к самому родному человеку, Кейтлин содрогалась всем телом, пока горючие слезы смывали с лица пыль и копоть. Материнские ладони продолжали упрямо гладить по голове и плечам, бережно удерживая и не позволяя провалиться в темноту. Время словно потеряло всякий смысл, растворившись в этом спасительном тепле, едком запахе гари и непрекращающейся дрожи. Прямо под ухом мерно билось чужое сердце — или собственное, разогнавшееся до предела, разобрать уже не получалось. Постепенно крики вокруг начали отдаляться, шаги миротворцев и суета толпы превратились в глухой безликий фон, который больше не резал слух. Жуткое внутреннее напряжение понемногу отступало, мышцы расслаблялись, а дыхание становилось глубже. Казалось, самый страшный пик катастрофы остался позади. Но это была иллюзия, и каждая клетка тела отчаянно кричала о том, что главный кошмар еще впереди. Просто сейчас, в кольце материнских рук, временно дозволялось побыть слабой. Глаза пришлось открыть. Перед взором предстала изувеченная, засыпанная обломками и покрытая толстым слоем пепла улица. Соседи медленно разводили пострадавших, поддерживая друг друга под руки. Кто-то сидел прямо на ступенях уцелевшего дома, обессиленно спрятав лицо в ладони, а кто-то просто молча гипнотизировал взглядом догорающие остатки прежней жизни. И в этой серой толпе показался отец. Тобиас шел бесконечно медленно, сильно прихрамывая — левая нога тяжело подволакивалась, превращая каждое мимолетное движение в очевидную пытку. Рубашка висела клочьями, а на предплечье багровело темное, жуткое пятно запекшейся крови. Сбоку его осторожно придерживал за локоть молодой миротворец, помогая сохранять равновесие. К горлу мгновенно подкатила тошнота, а внутренности снова скрутило спазмом. Смотреть на эту тяжелую хромоту, израненную руку и серое от копоти лицо было невыносимо. Кислород опять перекрыло. Стало отчетливо видно, как тяжело отец переносит вес тела на правую сторону, как отчаянно пытается скрыть вспышки боли и как свежая кровь продолжает медленно сочиться из-под разорванного рукава. Его взгляд оставался пустым — Тобиас смотрел словно сквозь собственную дочь, сквозь разрушенную улицу, сквозь весь этот пылающий мир. Ни одной дежурной улыбки, ни единого приветственного слова. Только мучительное, тяжелое движение вперед. Внутри Кейтлин окончательно рухнуло всё. Не просто семейное гнездо или старая мастерская — развалилась она сама. Все прежние идеалы, гордость и мысли о собственной правоте превратились в пепел. Это её рук дело. Собственными руками она сотворила это с ним. Взгляд намертво приковало к его увечьям, к тому, как отец из последних сил сжимает челюсти, пытаясь удержать спину прямой. Хотелось броситься навстречу, перехватить раненую руку, закричать, что всё обязательно заживет, но ноги словно намертво приросли к мостовой. Корни отчаяния проросли сквозь подошвы глубоко в брусчатку. Оставалось лишь неподвижно стоять и наблюдать за его приближением, чувствуя, как внутренняя пустота становится бездонной. Тобиас наконец подошел. Конвоировавший его миротворец аккуратно разжал пальцы и отступил на пару шагов в сторону. Отец замер, тяжело перенеся весь вес на здоровую ногу, и молча уставился на дочь. — Кейтлин, — сказал он, голос тихий, хриплый, как будто он кричал слишком долго. — Ты в порядке? Взгляд упрямо утыкался в эту страшную хромоту, израненное предплечье и посеревшее от копоти лицо. Сказать, что всё в порядке, было невозможно. Как и вытолкнуть из себя хоть слово о том, что удалось уцелеть. Перед глазами стояло живое, неопровержимое доказательство собственного разрушительного эгоизма. — Папа... — выдохнулся чужой, сорванный голос. — Папа, твоя нога... Приходилось беспомощно наблюдать, как тяжело отец распределяет вес, как сводит его пальцы в кулаки от очередной вспышки боли и как он отчаянно сдерживает рвущийся наружу стон. — Всё хорошо, — ровно произнес Тобиас, хотя по телу его пробегала крупная дрожь. — Нормально. Всего лишь царапина. — Нет! — крик сорвался на высокой, болезненной ноте. — Нет, это не царапина! Это я... Это всё сделала я! Один отчаянный шаг вперед, затем другой — ладони потянулись к его плечам, чтобы коснуться, проверить, настоящий ли он, живой ли. Но в сантиметре от обгоревшей ткани движение замерло. Навалился дикий страх: стоило прикоснуться, и отец либо растает призраком, либо, наоборот, останется на месте, и тогда реальность кошмара закрепится навсегда. — Я не хотела, — губы задрожали, а к глазам подступила новая горячая волна. — Честно, папа, я не хотела. Я ведь не знала... Не знала, что так обернется. Просто пыталась помочь. Сделать хоть что-то полезное. Меньше всего на свете я желала тебе зла. Тобиас смотрел молча — измученный, серый, покрытый слоем сажи. Но в его глазах не было ни капли злобы, ни тени немого упрека. Только бесконечная усталость и какое-то пронзительное, щемящее тепло. — Знаю, — тихо ответил он. — Знаю, родная, что не хотела. Здоровая рука отца медленно поднялась и легла на плечо. Пальцы оказались теплыми, живыми и настоящими. — Всё хорошо, Кейтлин. Ты не виновата. — Но ведь это моих рук дело! — голос окончательно сломался, истончился, став совсем детским, плачущим. — Я сотворила это с тобой! Твоя нога, рана... Это из-за меня! Внутренности скрутило с новой силой, бездонная пустота потянула за собой, увлекая в падение. Держаться и быть сильной больше не получалось. Напускная стойкость разбилась о чужую хромоту, израненное предплечье и уставшее лицо. Уткнувшись лицом в его грудь и намертво вцепившись в порванную рубашку, Кейтлин снова разрыдалась — навзрыд, содрогаясь всем телом, без всякой попытки сдержать этот поток. Тобиас просто крепко обнимал, прижимал к себе и бережно гладил по волосам. Он не произносил дежурных фраз, и этого молчаливого присутствия хватало с избытком. Оставалось только стоять в его руках, чувствуя тяжелую ладонь на затылке и мерное, спокойное дыхание над головой. Родное тепло постепенно проникало сквозь ледяное оцепенение, сковавшее душу. Не полностью, но хотя бы немного. Сколько времени ушло на этот безмолвный траур и получится ли вообще когда-нибудь искупить эту вину — ответов не было. Но прямо сейчас, в кольце отцовских рук, можно было просто плакать. И чувствовать, что жизнь всё еще продолжается. Миротворец остановился рядом с ними, отпустил плечо отца и повернулся к Кассандре. — Шериф Грейсон сейчас занята, — сказал он ровно, официально, без эмоций. — Мы осмотрим дом, потом вам придётся приехать в участок, дать показания. Кассандра кивнула коротко, сухо. Миротворец развернулся и ушёл, оставляя их втроём на фоне догорающего дома. Шаги затихли вдали, и тишина стала плотнее, тяжелее. Кейтлин смотрела на отца — на его ногу, на руку, на кровь. Видела каждую деталь: как он стоит, опираясь на здоровую ногу, как пальцы сжимаются в кулак, когда он переносит вес, как израненная рука висит вдоль тела. И каждое слово, которое она собиралась сказать, застревало в горле, превращаясь в комок, не дававший дышать. Слова начали вырываться сбивчиво, почти неразборчиво, и она не могла их остановить. — Это я... я виновата... это из-за меня... — она задыхалась, слова путались, натыкались друг на друга. — Я хотела, я думала, что смогу... что получится... но я не... папа, прости... прости... это я, я сделала это... Взгляд упрямо возвращался к чужой покалеченной ноге, израненному предплечью и сочащейся крови. Каждая деталь отпечатывалась в памяти: то, как тяжело отец переносит вес тела на здоровую сторону, как сводит судорога его пальцы и как безжизненно висит вдоль тела обожженная рука. Любое слово, готовое сорваться с губ, намертво застревало в горле, превращаясь в удушливый, плотный ком. Фразы начали вырываться обрывисто, сбивчиво, и остановить этот поток было невозможно. — Это я... я виновата... всё из-за меня... — дыхание перехватывало, а мысли путались и натыкались друг на друга. — Я ведь просто хотела, я думала, что смогу... что всё получится... но я не... папа, прости меня... пожалуйста, прости... это моих рук дело... Смотреть на его увечья было сродни физическим ударам. Замолчать не получалось, да и не хотелось — внутри горело отчаянное желание, чтобы родители наконец узнали всю правду, увидели и поняли масштаб катастрофы. — Меньше всего на свете я хотела тебе навредить, — голос упал до шепота, но не потерял своей горькой твердости. — Меньше всего хотела разрушить наш дом. Просто пыталась помочь. Сделать хоть что-то полезное. Доказать, что на что-то способна. Но я ошиблась. Ошиблась, и теперь ты страдаешь. К глазам снова подступила обжигающая волна. — Это я оставила кристалл на верстаке. Не проверила его. Не убедилась, что всё безопасно. Я сотворила это с тобой. — Ты ни в чём не виновата, — твердо отрезала Кассандра, хотя в её глазах подозрительно блеснули слезы. Материнская рука потянулась вперед, но Кейтлин инстинктивно отшатнулась в сторону. — Нет! — крик вышел резким, почти злым. — Не смей говорить, что я не виновата! Это сделала я! Я видела, как камень лежал на столе, видела его свечение, знала о нестабильности, но всё равно бросила его там! Не перепроверила! Положилась на удачу! Взгляд уперся в лицо матери, в котором читались лишь бесконечная боль и усталость. Внутренняя пустота становилась бездонной. — Я ведь не знала, что кто-то ворвется внутрь, — голос стал почти беззвучным. — Думала, что это касается только меня. Мой кристалл. Моя роковая ошибка. Моя неосторожность. Я не хотела ранить тебя, папа. Не хотела уничтожать наше прошлое. Хотела принести пользу, доказать свою ценность. Но совершила промах, и пострадали люди. Речь оборвалась — слова окончательно кончились, застряв в сжавшемся горле. Слезы беззвучно текли по лицу, прокладывая светлые дорожки сквозь слой пыли и копоти. — Мы знаем, что ты хотела как лучше, — тихо и хрипло, но удивительно тепло отозвался Тобиас. Сделав мучительный шаг вперед вопреки хромоте, он протянул здоровую руку и бережно коснулся плеча дочери. — Ты всегда руководствуешься только добрыми намерениями, Кейтлин. Ты этого не желала. — Я не молодец, — голова бессильно мотнулась из стороны в сторону, а голос окончательно сорвался. — Я уничтожила наш дом. Покалечила тебя. Меньше всего хотела этого, но сделала. Сил на крик и оправдания больше не осталось. Получалось лишь неподвижно стоять напротив отца и беззвучно плакать от абсолютного бессилия. Плечи судорожно тряслись, а нечленораздельные звуки уже не имели никакого смысла: «Я сделала это... я... это всё я...» Тобиас продолжал смотреть — измученный, серый от пепла, но без малейшей тени немого упрека или злости в глазах. Сделав еще одно медленное движение, он крепко обнял дочь, смыкая руки вокруг её плеч и не позволяя упасть. — Ты не виновата, — тихо повторил он. — Не твоя вина, Кейтлин. В этих надежных объятиях, чувствуя мерное дыхание над головой, удалось полностью потерять счет времени. Было неизвестно, получится ли вообще когда-нибудь примириться с содеянным и что принесет завтрашний день. Но прямо сейчас, под защитой отцовских рук, можно было просто быть, выплакивать свою боль и чувствовать, что жизнь продолжается.