Охота на себя

Грейнджер не любил проигрывать. Не потому, что был плохим охотником — напротив, он был лучшим. Пули попадали точно в цель, враги падали раньше, чем успевали понять, откуда пришла смерть, а его знаменитая «убогая» игра на скрипке заставляла демонов разбегаться быстрее, чем любая боевая мантра. Грейнджер был самым холодным и отстраненным охотником на демонов. Мужчина был профессионалом своего дела. И всё же миссия S-уровня, на которую их отправили вдвоём с Алукардом, провалилась. Конечно, это случилось не потому, что демоны оказались сильнее или потому, что Грейнджер промахнулся. Вся миссия потерпела неудачу по причине этого самовлюблённого, вечно лезущий под пули идиота с демонической когтистой лапой, который решил, что «прикрыть спину» означает «встать прямо перед дулом пистолета и эффектно разрубить цель, чтобы Грейнджер точно видел, какой он крутой». — Я спас тебе жизнь, — заявил Алукард после того, как очередной демон разорвал их стратегию в клочья. — Ты чуть не разрубил своей штукой голову. — Зато выглядело впечатляюще. Грейнджер тогда не ответил. Только сжал чехол из-под скрипки так, что тот жалобно скрипнул. Не музыкально, противно. Алукард, разумеется, улыбнулся в ответ на побоную реакцию. Он всегда улыбался, когда Грейнджер злился. Складывалось ощущение, как будто это было его любимым зрелищем. Сейчас же, стоя перед дверью монастырской кельи, которую им выделили на время «принудительного отдыха», Грейнджер чувствовал, что его холодное терпение трещит по швам. — Одну комнату, — повторил он ледяным тоном. — На двоих? Молодой послушник, который зачитывал приказ, нервно сглотнул. — Таково распоряжение настоятельницы, господин Грейнджер. Для укрепления командного духа Вас и господина Алукарда. — Мой командный дух окрепнет, если я буду на расстоянии не менее пятидесяти метров от этого… — Грейнджер запнулся, подбирая слово. — Мужчины. Он махнул рукой в сторону Алукарда, который стоял чуть позади с видом человека, выигравшего в лотерею. — Звучит почти ласково, — заметил Алукард. — Ты сегодня в хорошем настроении. Грейнджер закрыл глаза, мысленно пересчитал до десяти, потом до двадцати, потом представил, что его последняя пуля со взрывчаткой попала не в демона, а во что-то рядомстоящее. Не помогло. — Заходим, — сказал он сквозь зубы и первым толкнул дверь. Келья оказалась миниатюрной. Две кровати стояли вплотную друг к другу, настолько, что между ними едва проходила ладонь. Маленький стол, одно окно, один шкаф., одна вешалка. — Уютно, — прокомментировал Алукард, скидывая плащ на ближайшую кровать. Ту, что слева. — Это моя кровать, — немедленно сказал Грейнджер. — Ты даже не подходил к ней. — Я подошёл мысленно. Алукард посмотрел на него с искренним восхищением. — Знаешь, Грейнджер, ты единственный человек, который может сделать пассивную агрессию искусством. — Я единственный человек, который до сих пор тебя не пристрелил. Это не искусство, просто нечеловеческая выдержка, — Грейнджер демонстративно положил чехол от скрипки и пистолет на свою половину стола так, чтобы они занимали как можно больше места. Алукард в ответ растянулся на кровати, заложив руки за голову, и его демоническая когтистая лапа легла поверх одеяла, сверкая в тусклом свете свечи. Грейнджер поморщился. Он ненавидел эту руку, хотя чего он только не видел за годы охоты. Всё потому, что она была демонической, проклятой и чужой. Каждый раз, когда парень смотрел на эти когти, перед глазами вставали лица родителей, сожжённые дома, крики, которые он не мог забыть, даже когда играл на скрипке до кровавых мозолей на пальцах. Алукард этого не понимал или делал вид, что не понимает. Он слишком часто этой рукой махал, слишком открыто её показывал, слишком… улыбался, когда Грейнджер отворачивался. Как будто ему было всё равно на чужую боль. — Не смотри так, — вдруг сказал Алукард, не открывая глаз. — Она не кусается. — Демоны тоже не кусаются, лишь рвут на части плоть. Повисла тишина. Грейнджер почувствовал, что сказал лишнее, по тому, как дёрнулись когти на чужой руке, как напряглись плечи под тонкой рубашкой. Алукард не стал спорить, только тихо выдохнул и перевернулся на бок, спиной к Грейнджеру. — Если будешь храпеть, — сказал Грейнджер в пустоту, — я выстрелю в потолок. — Я не храплю. — Все храпят. Это биология. — Даже ты? — Особенно я... И ты будешь молчать об этом до конца своих дней. Алукард хмыкнул. Что-то тёплое скользнуло в его голосе. Наверное, это было то, что Грейнджер предпочёл бы не замечать. — Договорились, — тихо сказал охотник с демонической рукой. — Спокойной ночи, Грейнджер. Ответа, конечно же, не последовало.

***

Ночью Грейнджер не спал. Причиной тому был не храп Алукарда. К его раздражению, тот дышал едва слышно, как кошка. Ему не могло показаться, что он почувствовал на себе взгляд: тяжёлый, внимательный, почти осязаемый. — Я знаю, что ты не спишь, — сказал Грейнджер, не открывая глаз. — Откуда? — У тебя дыхание меняется, когда ты пялишься. Ты начинаешь дышать чаще. Это отвратительно. — Ты считаешь моё дыхание? — Я считаю секунды до того момента, как разрешу себе тебя пристрелить. Алукард рассмеялся низко, с хрипотцой. Грейнджер почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он приписал их сквозняку. — Сыграй что-нибудь, — попросил Алукард. — Нет. — Пожалуйста. — Моя музыка — оружие. Я не развлекаю мужиков в келье по ночам. — Твоя музыка прекрасна. — Она фальшивит. Все знают, что она фальшивит. Даже демоны бегут не от пуль, а от того, как я коверкаю «Лунную сонату». — А мне нравится. Грейнджер наконец открыл глаза и повернул голову. В темноте он видел только силуэт. Широкие плечи мужчины, взлохмаченные волосы, и этот светящийся алым отсвет на когтях. — Ты ненормальный, — сказал Грейнджер без злости, скорее устало. Почти по-доброму. — Хах, это ты мне говоришь? — Алукард приподнялся на локте, и лунный свет упал на его спокойное, с мягкой улыбкой, лицо, которую Грейнджер никогда не видел при дневном свете, — Ты, который предпочел пистолеты и скрипку, потому что не мог отказаться ни от войны, ни от музыки. Ты, который играет фальшиво, потому что настоящая мелодия заставила бы его плакать. От столь проницательных слов Грейнджер замер. — Откуда ты… — Я охотник, Грейнджер. Я умею замечать детали. — Алукард снова лёг, но теперь его голос звучал иначе, чуть тише и честнее, — Ты не ненавидишь демонов так сильно, как хочешь казаться. Ты ненавидишь себя за то, что выжил в том пепелище, в том аду. Воздух в комнате стал тяжёлым. Грейнджер сел на кровати, сжимая край простыни так, что побелели костяшки. — Не смей, — прошептал он. — Не смей говорить о том, чего не понимаешь. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Алукард протянул руку и легонько коснулся чехла скрипки на столе. — Мои родители тоже погибли от демонов. Я был в плену, меня пытали. Я знаю, каково это — ненавидеть их каждой клеткой. — Тогда почему ты носишь эту… — Грейнджер не договорил, лишь указал подбородком на алое свечение тех самых проклятых когтей. Алукард промолчал. Когда он заговорил снова, его голос уже не был столь шутливым. — Потому что иногда ненависть — это всё, что у тебя остаётся. А иногда… ты смотришь на того, кто идёт рядом, и понимаешь, что есть кое-что поважнее. В келье стало очень тихо. Грейнджер не ответил. Парень лёг, отвернулся к стене и натянул одеяло до подбородка. Где-то после полуночи, когда оба уже почти заснули, Алукард услышал едва различимое: — Спокойной ночи, Алукард.

***

Грейнджер проснулся от того, что на его подушке лежала чужая рука. Алукард спал на краю своей кровати, свесив одну ногу на пол, его лицо было расслабленным, почти детским без вечной самоуверенной усмешки. Грейнджер смотрел на него ровно три секунды, потом аккуратно, очень аккуратно, взял чужую руку и переложил обратно на вражескую территорию. Алукард что-то пробормотал во сне и перевернулся на живот, демоническая когтистая лапа шлёпнулась на пол с глухим стуком. — Идиот, — беззлобно сказал Грейнджер. Стрелок встал первым, умылся ледяной водой из кувшина, поправил воротник и достал скрипку из твердого чехла. Утренняя разминка была святым, было бы грехом пропустить столь важную привычку. Он провёл смычком по струнам, и комната наполнилась звуком, от которого, по слухам, плакали даже камни. Фальшиво, пронзительно. Воистину великолепно в своей ужасности. Алукард же, не открывая глаз, улыбнулся шире, чем когда-либо. — Доброе утро, — сказал он хрипло. Грейнджер сделал вид, что не услышал, но играть не перестал. Грейнджер не спал третью ночь подряд. И снова не потому что Алукард храпел, тот, к его глубочайшему разочарованию, дышал бесшумно, как профессиональный убийца на пенсии. Причиной также не была неудобная кровать. Хотя она была именно такой: доска с тощим матрасом, который, казалось, был свидетелем ещё той войны, где сиротство выдавали вместе с казённым бельём. И всё таки парень не спал, потому что на соседней кровати, в полуметре от него, сладенько спал Алукард. Ох как же это было невыносимо! Грейнджер лежал на спине, глядя в потолок, и перебирал в голове все доказательства того, что он законченный идиот. Доказательство номер один: он, лучший стрелок Монастыря Света, человек, который мог попасть в монету на лету с пятидесяти шагов, умудрился влюбиться в того, кто каждый день делал всё, чтобы довести его до белого каления. Доказательство номер два: объект его воздыхания спал сейчас на боку, подложив под щеку здоровую руку, а демоническая когтистая конечность безжизненно свисала с кровати, касаясь пола, и выглядела при этом почему-то… не так и плохо. Грейнджеру захотелось пристрелить себя за эту мысль. Прямо сейчас. Из всех пушек. Доказательство номер три: Алукард не просто бесил его. Он делал это с особым талантом. Он улыбался, когда Грейнджер злился. Он называл его фальшивую игру «прекрасной», что было либо издевательством высшей пробы, либо признаком полной потери слуха. Он постоянно лез под пули, чтобы «прикрыть спину», хотя у Грейнджера была идеальная позиция, и он не нуждался в том, чтобы какой-то самовлюблённый идиот размахивал перед его дулом своими культяпками, как будто участвовал в конкурсе «У кого эффектнее взмах плаща». Грейнджер, чёрт возьми, не мог перестать думать о том, как эти когти выглядели бы, если бы Алукард... — Я болен, — прошептал Грейнджер в потолок. — У меня лихорадка мозга. Это единственное разумное объяснение. Потолок не ответил. Потолок был равнодушен к его страданиям. Алукард во сне что-то пробормотал и перевернулся на другой бок. Теперь его лицо было обращено к Грейнджеру. Длинные ресницы, что было совершенно несправедливо для человека, который убивал демонов голыми руками, отбрасывали тени на щёки. Губы были чуть приоткрыты. Он выглядел… невероятно красивым, уязвимым и почти беззащитным. Грейнджер почувствовал, как сердце делает сальто с пируэтом, и мысленно велел ему прекратить. «Ты влюблён в человека, который считает тебя коллегой, — сурово напомнил он себе. — В лучшем случае, мы надёжные напарники. В худшем, этот парень раздражающий фактор, с которым приходится мириться. Он не смотрит на тебя так. Он просто… дышит в твою сторону. Это не романтика, просто лёгкие.» Стрелок закрыл глаза и попытался представить, как Алукард отвечает на его чувства. Получилось паршиво. Воображение услужливо нарисовало картину: Алукард, скрестивший руки на груди, смотрит на него с лёгким недоумением и говорит: «Грейнджер, ты чего, с дуба рухнул? Я просто шутил про твою музыку. Она ужасна. У тебя нет шансов». Грейнджер застонал и натянул одеяло на голову. «Завтра, — пообещал он себе. — Завтра я возьму себя в руки. Я буду холодным и отстранённым. Всё таки я профессионал своего дела. Перестану замечать, как он улыбается, как он пахнет. И главное, я никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не признаюсь ему в своих чувствах. Потому что отказ меня уничтожит. А я слишком хорош в стрельбе, чтобы быть уничтоженным из-за глупой влюблённости.» С этими мыслями он провалился в беспокойный сон, полный демонов, пуль и почему-то ласковых слов на фоне.

***

Утро началось с того, что кто-то ткнул его в плечо. Ткнул рукой осторожно, но настойчиво. — Грейнджер. Просыпайся. Ты пропустишь завтрак. Грейнджер открыл один глаз и увидел Алукарда, сидящего на краю его кровати. Тот был уже одет, причёсан и выглядел так, будто спал не на гвоздях, а на облаке. Это было несправедливо. Это было возмутительно!!! — Уйди, — сказал Грейнджер хрипло. — Я не завтракаю с врагами. — Мы не враги, а коллеги. — Ты занимаешь мою половину стола. — Это общий стол. — Ты кладёшь свой меч на мою сторону. — Ты кладёшь свои пистолеты на мою. Алукард усмехнулся, той самой своей усмешкой, от которой у Грейнджера подкашивались колени. Грейнджер мысленно назвал себя слабаком и сел на кровати, демонстративно отодвинувшись подальше. — Ты опять спал в своей рубашке. Это третий или четвертый день подряд, — заметил Алукард, кивая на мятый воротник. — Она вся в складках. — Я сплю так, как хочу. — Ты спишь как ёж в коробке. Всё время сжимаешься в комок. — Это моя боевая поза. — Твоя боевая поза — лежать калачиком? — Враг не ожидает атаки из безобидной позы эмбриона. Алукард громко, искренне, запрокинув голову, расхохотался. Грейнджер почувствовал, как его щёки начинают гореть, и поспешно отвернулся к стене. «Он смеётся надо мной, — подумал он с тоской. — Он всегда смеётся надо мной. Это не нежность, а насмешка. Возьми себя в руки, Грейнджер. Ты справишься с парой неуместных чувств.» — Пойдём завтракать, — сказал Алукард, вставая и протягивая руку, — Я слышал, сегодня дают кашу. — Ненавижу кашу. — Я знаю. Поэтому я попросил повара добавить в неё мёда. — Ты… что? — Грейнджер замер. — Попросил повара добавить мёда. Ты вчера всю трапезу ковырял ложкой в тарелке и смотрел на неё так, будто она убила твою семью. Я подумал, может, тебе просто не нравится без сладкого. Это был такой простой, такой обыденный жест, что Грейнджер не знал, как его интерпретировать. С одной стороны, просто коллега заботится о коллеге. С другой стороны, кто, чёрт возьми, запоминает, как другой человек ест кашу? Кто вообще обращает внимание на такие мелочи? «Он просто наблюдательный, — решил Грейнджер. — Это профессиональная черта. Охотники должны замечать детали. Он заметил, что я не люблю кашу. И всё. Это не значит, что он… ну, знаете. Всё это.» Он схватился за протянутую руку, потому что отказаться было бы подозрительно. Ладонь Алукарда оказалась тёплой и сухой. Пальцы сомкнулись вокруг его запястья чуть крепче, чем нужно для простой помощи встать. Грейнджер сделал вид, что не заметил. — Спасибо, — буркнул он, отряхивая штаны. — Но в следующий раз не надо. Я не ребёнок. — Ты ведёшь себя как ребёнок, когда дело касается еды. — Я веду себя как взрослый человек с избирательным вкусом. Двое вышли в коридор, и Алукард шёл так близко, что их плечи почти касались. Стрелок специально ускорил шаг, чтобы создать дистанцию. Мечник тоже ускорился. Грейнджер замедлился. Алукард тоже. — Ты издеваешься? — спросил Грейнджер, не глядя на него. — Абсолютно нет. Просто мы идём в одном направлении. — Ты можешь идти с другой стороны коридора. — Зачем? — Чтобы я мог дышать. — Ты дышишь через нос. Я не занимаю здесь весь воздух. — Ты занимаешь. Твой запах заполняет всё пространство. — Мой запах? — Да. Ты пахнешь чем-то постоянно. Это отвлекает. Алукард остановился. Грейнджер сделал ещё два шага, прежде чем тоже замер, поняв, что сказал. — Ты замечаешь, чем я пахну? — голос Алукарда звучал странно. Заинтересованно. — Я охотник, — отрезал Грейнджер, не поворачиваясь. — Конечно, у меня обострённое обоняние. Моя работа замечать запахи всех, кто находится в радиусе десяти метров. Ты не особенный. — Я не говорил, что я особенный. — Но ты всегда думаешь, что особенный. Это написано у тебя на лице. — У меня на лице написано «я особенный»? — Да. Между бровей. Мелким шрифтом. Алукард рассмеялся снова и Грейнджер понял, что проиграл. После этого неловкого диалога стрелок продолжил идти вперёд, сжимая кулаки в карманах. «Я в порядке, — убеждал он себя, — Я справлюсь. Это просто гормоны. Или последствия травмы головы. Или проклятие. Точно проклятие. Я где-то подцепил проклятие влюблённости, и оно пройдёт, как только мы закончим эту дурацкую миссию по принудительному сближению.» «А если не пройдёт? — спросил внутренний голос, подлый и честный. — Если ты влюблён в него по-настоящему?» «Тогда я умру в одиночестве, — твёрдо ответил Грейнджер. — И это будет моя личная трагедия, о которой никто не узнает.»

***

После завтрака, обеда и бесконечного дня, полного мелких стычек из-за того, кто первым пойдёт в душ и кто оставил мокрое полотенце на чужой кровати , наступил вечер. Грейнджер сидел на своей кровати, перебирая струны скрипки. Не играя на ней, просто касаясь, чтобы успокоить нервы. Алукард сидел на своей кровати, на другом конце комнаты, и чистил когти, которые, как выяснилось, требовали регулярного ухода. — Ты когда-нибудь задумывался, — сказал Алукард, не поднимая головы, — почему мы так хорошо работаем вместе? — Потому что я профессионал, — ответил Грейнджер, не прекращая перебирать струны. — Я могу работать с кем угодно. Даже с медведем. Алукард отложил щётку для когтей и посмотрел на Грейнджера долгим, изучающим взглядом. Грейнджер почувствовал себя бабочкой под стеклом или жуком, или любым другим насекомым, которое вот-вот раздавят сапогом. — Грейнджер, — медленно сказал Алукард. — Ты когда-нибудь думал о том, что между нами может быть что-то большее, чем работа в паре? Сердце Грейнджера остановилось. Потом забилось с такой силой, что, казалось, его можно было услышать в соседней комнате. — Нет, — сказал Грейнджер, глядя в пол. — Никогда. Ты мой коллега и всё. — И всё? — переспросил Алукард. В его голосе прозвучало что-то странное. Разочарование? Грейнджер не решился поднять глаза и проверить. — И всё. — А если бы я сказал, что хочу большего? Грейнджер вцепился в скрипку так, что струны жалобно заныли. — Это была бы плохая шутка, — сказал он глухо. — И я бы на неё не купился. — А если не шутка? — Алукард, прекрати. Я знаю, что ты надо мной смеёшься, всегда надо мной смеёшься. Ты называешь мою фальшивую музыку прекрасной, говоришь, что я хорошо стреляю. Ты смотришь на меня так, будто я… — он запнулся, подбирая слово. — Будто я что-то значу, но это просто твой способ надо мной подшучивать. Это было давно понятно. И мне не нужно, чтобы ты играл с моими чувствами, потому что у меня нет к тебе никаких чувств. Вообще. Никаких. Совсем. Тишина повисла в комнате. Алукард молчал так долго, что Грейнджер наконец рискнул поднять глаза. Выражение лица Алукарда было… растерянным. Не насмешливым или не довольным. Именно растерянным, как у человека, который только что узнал, что два плюс два не равно четырём, а равно синему цвету. — Грейнджер, — сказал Алукард очень медленно, подбирая слова. — Ты… ты что, серьёзно думаешь, что я всё это время над тобой издевался? — А что ещё я должен думать? — огрызнулся Грейнджер, чувствуя, как горло сдавливает обида. — Ты улыбаешься, когда я злюсь. Ты называешь мою игру прекрасной, хотя все знают, что она ужасна. Ты постоянно лезешь под мои пули и говоришь, что прикрываешь меня. Это классические признаки издёвки! — Грейнджер. — Алукард встал и сделал шаг вперёд. — Я улыбаюсь, когда ты злишься, потому что ты смешной, когда злишься. Твоя музыка мне нравится, потому что я слышу в ней не ноты, а твоё звучание души. А лезу я под твои пули, потому что… — он замолчал, провёл рукой по волосам и выдохнул. — Потому что я хочу быть рядом с тобой. Всё время. Даже когда это опасно, особенно когда это опасно. Грейнджер открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Это… — его голос сел. — Это что, признание? — Это признание, — подтвердил Алукард. — Которое я делаю уже третий год подряд, а ты, видимо, каждый раз принимал за оскорбление. — Третий год? — Грейнджер почувствовал, что земля уходит из-под ног. — Ты… ты что, говорил мне об этом раньше? — Я говорил тебе об этом сотню раз! Я говорил: «Грейнджер, ты мне нравишься». Ты отвечал: «Отвали, Алукард». Я говорил: «Ты красивый, когда целишься». Ты отвечал: «У тебя галлюцинации». Я говорил: «Давай выпьем вместе после миссии». Ты отвечал: «Я не пью с коллегами». — Я думал, ты шутишь! — Зачем мне три года шутить над одним и тем же человеком? У меня нет других развлечений? — Я думал, ты просто… странный! — Я странный, потому что я в тебя влюблён! Это нормально, быть странным из-за любви! — Это не нормально, быть странным из-за любви ко мне! Я, вообще, не тот человек, в которого можно влюбиться! — Это мне решать! — Нет, это мне решать, достоин ли я любви, а я недостоин! — Почему это? — Потому что я… — Грейнджер замолчал, чувствуя, как глаза начинают щипать. — Потому что я ношу в себе столько ненависти к демонам, что она перекрывает всё остальное. Потому что я фальшивлю на скрипке и стреляю в тех, кто подходит слишком близко. Потому что я боюсь, что если ты узнаешь меня настоящего, ты разочаруешься и я не переживу этого. Лучше уж ты будешь просто издеваться. Он выпалил это на одном дыхании, и когда закончил, понял, что стоит посреди комнаты, сжимая скрипку, как спасательный круг, и чувствуя солёный вкус на губах. Алукард смотрел на него, будто Грейнджер только что снял с себя все доспехи, которые носил годами, и остался голым: без пуль, без скрипки, без холодного взгляда. — Грейнджер, — сказал Алукард тихо. — Можно тебя обнять? — Зачем? — всхлипнул Грейнджер. — Потому что ты плачешь. А когда человек плачет, его обнимают. Это правило. Я его только что придумал, но оно действует. — Это глупое правило. — Я знаю. Алукард подошёл ближе и медленно, очень медленно, давая время отстраниться, а затем обнял стрелка. Одной рукой за талию, другой — за затылок, прижимая к своей груди. Грейнджер уткнулся носом в чужое плечо. Они стояли так долго, в полуметре друг от друга, разделённые только воздухом и годами невысказанных слов. Грейнджер смотрел на когти, на алое свечение, на шрамы, которые тянулись от запястья к локтю и впервые в жизни не хотел отвести взгляд. — Поцелуй меня, — сказал вдруг стрелок. Мечник моргнул. — Что? — Ты слышал. — Я слышал, но хочу убедиться, что у меня не галлюцинация. — У тебя не галлюцинация. Поцелуй меня, пока я не передумал. Алукард улыбнулся, так широко и счастливо, совсем не так, как улыбался раньше. Раньше его улыбки были острыми, как лезвия. Теперь же мягкими, как подушка, на которой Грейнджер так и не выспался. — Ты уверен? — спросил Алукард, всё ещё не двигаясь с места. — Нет. Поэтому поторопись. Алукард наклонился. Медленно, давая время отшатнуться. Грейнджер не отшатнулся. Он закрыл глаза и почувствовал сначала теплое дыхание на губах, а потом губы. Сухие, мягкие, неуверенные. Алукард целовал его так, будто боялся сломать, будто Грейнджер был сделан из стекла. Грейнджер ответил на поцелуй неловко, с непривычки, почти по-детски. Он вцепился в чужую рубашку на плечах, чтобы не упасть, потому что колени вдруг стали ватными, а голова — лёгкой, как воздушный шар. Поцелуй длился недолго. Может, пять секунд. Может, вечность. Грейнджер не считал. Когда они отстранились, Алукард смотрел на него так, будто только что выиграл войну. — Ну? — спросил он хрипло. — Тактический манёвр, — выдохнул Грейнджер. — Тогда нужен подтверждающий. — Нужен. Второй поцелуй был длиннее и мягче. Грейнджер наконец позволил себе расслабиться и выдохнуть, прижаться, почувствовать тепло чужого тела через тонкую ткань рубашки. Они всё ещё стояли слишком близко, слишком близко для того, что между ними было всего час назад: два коллеги, которые терпеть друг друга не могут, а теперь Грейнджер стоял, прижавшись грудью к чужой груди, и не мог вспомнить, когда успел сделать этот шаг. Может быть, это Алукард притянул его ближе? Или они оба двинулись навстречу, как две капли, которым надоело падать по отдельности? — Грейнджер, — позвал Алукард, и его голос стал серьёзнее. — Мы можем остановиться здесь, если ты хочешь. Если ты не готов, если ты передумаешь — я пойму, честно. Я подожду. Поверь мне, ждать я умею. Грейнджер поднял голову и посмотрел ему в глаза. В полумраке комнаты они казались почти чёрными, только тонкий ободок алого у зрачка напоминал о демонической руке, о проклятии, о всём том, что он ненавидел и любил. — Я не хочу останавливаться, — сказал Грейнджер, удивившись тому, как твёрдо это прозвучало. — Я боялся три года, устал бояться. — Ты уверен? — Нет, но я хочу попробовать. — Попробовать что? — Быть с тобой. По-настоящему. Не через прицел и не через колкие фразы. Просто… быть. Алукард шумно выдохнул, как будто всё это время не дышал, потом взял Грейнджера за руку и медленно повёл к своей кровати. Той, что слева, которая, как выяснилось совсем недавно, была совсем не шире, но почему-то именно сейчас казалась самым безопасным местом на свете. Легли они не сразу. Сначала Грейнджер сел на край кровати и почувствовал, как пружины жалобно скрипнули под его весом. Алукард опустился рядом, совсем близко, но не вплотную, оставляя пространство для того, чтобы Грейнджер мог передумать. Это было так… деликатно. Так непохоже на того самоуверенного когтистого идиота, который вечно лез под пули и называл фальшивую музыку прекрасной. Оказывается, он умел быть тихим, умел выжидать и смотреть так, будто от ответа зависела вся его жизнь. — Ты дрожишь, — заметил Алукард. — Холодно, — привычно соврал Грейнджер. — Врёшь. — Знаю. Алукард снял свой голубой плащ, тот самый, тяжёлый, пропахший полем боя и потом, и накинул Грейнджеру на плечи. Плащ был слишком большим, почти до колен. — Так лучше? — спросил Алукард. — Немного. — Я могу принести второе одеяло. — Не надо. — Грейнджер замолчал, собираясь с духом. — Я хочу, чтобы ты меня обнял. Алукард медленно кивнул. Он протянул руку и коснулся щеки Грейнджера. Ладонь была шершавой, в старых мозолях от меча, но тёплой, очень тёплой. Грейнджер невольно закрыл глаза и прижался щекой к этой ладони, чувствуя, как напряжение уходит из плеч, из шеи, из каждой клетки, которая так долго держала оборону. — Ты красивый, когда не целишься, — тихо сказал Алукард. — Ты говорил, что я красивый, когда целюсь. — Ты красивый всегда. Я просто ищу поводы, чтобы сказать это. — Это глупо. — Зато честно. Они лежали на боку, лицом друг к другу, разделённые всего несколькими сантиметрами. Свеча на столе догорала, и её свет становился всё теплее: янтарным, почти жидким. Тени плясали по стенам, и в этой пляске было что-то успокаивающее, как будто сама комната дышала вместе с ними. Грейнджер смотрел на лицо Алукарда, на родинку у виска, на шрам, пересекающий бровь, на губы, которые минуту назад целовали его. Парень думал о том, как долго он запрещал себе это видеть. Как долго убеждал себя, что это просто работа, просто коллега, просто глупая симпатия, которая пройдёт. Не прошла. Не прошла ни через месяц, ни через год, ни через три. Она росла, как сорняк, пускала корни, и теперь выкорчевать её было невозможно, да и не хотелось. — Можно я сниму рубашку? — спросил Алукард. Грейнджер моргнул. — Зачем? — Потому что в ней неудобно лежать и потому что я хочу, чтобы ты меня видел. — Я и так тебя вижу. — Ты видишь то, что я показываю, а я хочу показать всё. Грейнджер закусил губу. Он чувствовал, как колотится сердце где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Как же было страшно. Страшнее демонов, страшнее миссий S-уровня, страшнее всего, что он пережил, потому что демонов можно было застрелить, а здесь не из чего было стрелять. — Ладно, — сказал он едва слышно. — Но я, наверное, тоже сниму, чтобы не было неловко. — Тебе не обязательно. Они раздевались медленно, неспеша. Не глядя друг на друга, потому что было стыдно, и волнительно, и почему-то смешно от того, как путаются пальцы на пуговицах. Рубашка с бинтами Грейнджера упала на пол бесшумной тканью. Рубашка Алукарда последовала за ней. И вот они лежали в одной комнате, на одной кровати, под одним одеялом, и между ними не было больше никаких преград. Ни тканей. Ни масок. Ни слов, которые говорились годами, чтобы спрятать настоящее. Грейнджер смотрел на чужую грудь, на шрамы. Старые, белые полосы от клинков. Круглые отметины, может быть, от когтей. И те, что тянулись от шеи к ключицам были тонкими, почти невидимыми. Грейнджер провёл по ним пальцами, не спрашивая разрешения. Алукард вздрогнул, но не отстранился. — Больно? — спросил Грейнджер. — Нет. Приятно. — Врёшь? — Немного. Но хорошая боль. Та, которая напоминает, что ты живой. Грейнджер провёл ладонью ниже, по рёбрам, по животу, по тёплой коже, под которой билось сердце. Оно стучало быстро, неровно, совсем не так, как у легендарного охотника на демонов. Как у обычного человека, который боялся, который ждал и надеялся. — Ты тоже боишься? — спросил Грейнджер шёпотом. — Трясусь как осиновый лист, — признался Алукард. — Но я боюсь не тебя. Боюсь, что сделаю что-то не так и что тебе будет больно или неприятно. Грейнджер почувствовал, как к горлу подступает комок. Глаза вновь защипало, и пришлось зажмуриться, чтобы слёзы не потекли по щекам. — Ты мне тоже нравишься, — сказал он. — Даже не знаю, с какого момента. Может, с первого дня, когда ты встал между мной и демоном и сказал: «Не лезь, я справлюсь». Ты не справился, кстати. Я добил его с двух выстрелов. — Я знаю. Я специально оставил его тебе. Алукард наклонился и поцеловал его в уголок рта, потом в щёку, потом в шею, туда, где бился пульс. Грейнджер выгнулся от неожиданности, от того, как чужое дыхание щекотало кожу, как чужие губы оставляли невидимые следы, от которых хотелось смеяться и плакать одновременно. — Можно? — спросил Алукард, отрываясь от его шеи. — Ты будешь спрашивать перед каждым движением? — Да. — Это очень утомительно. — Это важно. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. — С тобой я чувствую себя в безопасности, — сказал Грейнджер, осознавая, что это чистая правда. С этим человеком, с демонической рукой и теплым дыханием, с дурацкой улыбкой и нелепой привычкой лезть под пули, он чувствовал себя так, как не чувствовал с детства. С тех пор как умерли родители. С тех пор как война отняла всё, что можно было отнять. — Тогда не буду спрашивать, — сказал Алукард. — Но если тебе станет некомфортно, скажи «стоп». И я остановлюсь, даже если это будет трудно. — Договорились. Дальше было тихо. Не было громких слов и резких движений. Было прерывистое дыхание, горячее, чужое и своё, переплетённое в один ритм. Были дрожащие руки, неуверенные, которые учились заново не убивать, а ласкать. Были губы, которые находили новые места: на плечах, на ключицах, на внутренней стороне запястья, где кожа была тонкой, почти прозрачной, и пульс бился так сильно, что его можно было попробовать на вкус. Алукард двигался медленно, как будто у них была вечность. Наверное, так оно и было, потому что время в этой маленькой комнате текло иначе. Не как песок сквозь пальцы, а как мёд: тягуче, сладко, неспешно. Грейнджер чувствовал каждое прикосновение до мурашек по коже, до дрожи в коленях, до того, как перехватывало дыхание и хотелось выдохнуть что-то, чего он никогда не говорил вслух. Он вцепился в чужие плечи, чтобы не улететь, потому что казалось, что ещё секунда и он растворится в воздухе, оставив после себя только запах пороха. — Ты как? — прошептал Алукард, замирая. — Хорошо, — выдохнул Грейнджер, — Очень хорошо. Не останавливайся. — Я и не собирался. Он поцеловал его нежно в лоб, почти по-отечески, и Грейнджер почувствовал, как что-то внутри него расслабляется, отпускает, перестаёт бороться. Это было похоже на то, как если бы он всю жизнь сжимал кулаки, а теперь наконец разжал их. Странно и до одури хорошо. Свеча догорела, и комната погрузилась в темноту. Только алое свечение демонической руки разрезало тьму. Грейнджер смотрел на это свечение и не боялся. Впервые за три года он смотрел на демоническую руку и не чувствовал ничего, кроме странного, щемящего спокойствия. Грейнджер провёл пальцами по чужой руке, от запястья до локтя, по шрамам, по тёплой коже, по металлическим сочленениям, которые вибрировали в такт чужому сердцу. Алукард вздохнул глубоко, излишне шумно, и прижал его к себе крепче, вжимая в матрас своим весом, но не давя, а укрывая. Алукард уткнулся носом ему в макушку и замер. Грейнджер чувствовал, как дрожат его плечи мелко, едва заметно. Тогда стрелок понял, что этот большой, сильный охотник, который прошёл через плен и пытки, через ненависть и одиночество, сейчас боится сильнее, чем когда-либо в жизни. Боится, что всё это — сон. Боится, что Грейнджер оттолкнёт его, как отталкивал все эти годы. Они заснули под утро, когда свеча давно погасла, а за окном начало сереть небо, обещая новый день. Парень спал на груди у мечника, подложив руку под щёку, и его дыхание было ровным, спокойным, без следов ночных кошмаров. Алукард не спал, с наслаждением смотрел на спящего охотника со скрипкой и думал о том, как ему повезло. — Спокойной ночи, Грейнджер, — прошептал Алукард, закрыв глаза.

***

Грейнджер проснулся от того, что кто-то дышал ему в макушку. Он лежал на чужой голой, тёплой груди. Его рука покоилась на чужом животе. Их ноги переплелись под одеялом, которое, как всегда, сползло на пол. Было удивительно тепло и удивительно хорошо. Грейнджер открыл глаза и увидел, как Алукард любовался им спящем. Должно быть они пролежали так ещё с полчаса, болтая ни о чём, перебрасываясь колкостями, целуясь в перерывах между фразами. Грейнджер рассказал, что в детстве боялся темноты, а Алукард признался, что до сих пор иногда просыпается с криком от кошмаров о плене. Грейнджер сказал, что это нормально. Алукард сказал, что знает. Оба соврали, потому что это было не нормально, и они оба это знали. Когда солнце наконец поднялось достаточно высоко, чтобы залить комнату бледным светом, Грейнджер нехотя слез с чужой груди и сел на кровати, натягивая одеяло на плечи. — Мне нужно сыграть, — сказал он. — Утренняя рутина. — Твоя утренняя разминка — это пытка для моих ушей. — Ты сам просил. — Я просил вчера. Сегодня я прошу пощады. — Поздно. Грейнджер встал голый, растрёпанный, с красными следами от чужих губ на шее и подошёл к футляру со скрипкой. Алукард смотрел на него с кровати, подперев голову рукой, и улыбался так, будто выиграл в лотерею. — Ты пялишься, — сказал Грейнджер, не оборачиваясь. — Любуюсь. — Это одно и то же. — Нет. Пялятся на еду. Любуются — на искусство.