Вечная мерзлота

      Отец уехал очень рано. Белла проснулась от звука его шагов на лестнице — торопливых, тяжелых. На кухонном столе белела записка, придавленная солонкой:       «Белла, если хочешь — останься сегодня дома. Я волнуюсь. Позвони, когда проснешься. Папа».       Она вздохнула, прижав руки к груди. Чарли не умел говорить о чувствах, но записки и шоколадки были его языком любви. Она ценила это больше, чем он думал.       Кофе. Тост. Белла стояла у окна, глядя на серое ноябрьское небо, когда с улицы донесся знакомый звук мотора. Ровный, тихий, дорогой. Она замерла с кружкой в руке.       «Вольво».       Сердце тут же сделало кульбит где-то под горлом. Изо рта вырвалось облачко пара, хотя в кухне было совсем не холодно. Белла прижала ладонь к груди, пытаясь унять предательский ритм.       «Глупо, — мелькнула мысль. — Может, это не он. Может, просто похожая машина».       Но она уже знала. Знала тем странным, обострившимся чутьем, которое проснулось в ней после той ночи.       Белла поставила кружку на стол, схватила с вешалки первую попавшуюся кофту и выскочила за дверь. Холодный воздух обжег щеки, волосы разметались по плечам.       Серебристый «вольво» стоял у дома. Эдвард сидел за рулем, но, увидев ее на крыльце — растрепанную, в тонкой кофте поверх домашней футболки, с темными кругами под глазами, — быстро вышел. — Белла? Что-то случилось?       Она сбежала по ступенькам, остановилась в шаге от него, тяжело дыша. Пар вырывался изо рта маленькими облачками. Эдвард смотрел на нее с тревогой, и от этого взгляда ей вдруг захотелось заплакать. — Ты... — выдохнула она. — Ты был здесь ночью.       Эдвард не двигался. Только желваки заходили на скулах. — У тебя снова кошмары, — сказал он. В голосе звучало обвинение напополам с тревогой. Он не подтверждал ее слова, но и не отрицал.       Белла выдохнула облачко пара. Сердце все еще колотилось, но паника отступала, сменяясь странным, горьким облегчением. Значит, ей не показалось. Значит, он действительно был здесь. — Ты следишь за мной? — Нет, — он качнул головой. — Я просто... почувствовал, что тебе плохо. — Почувствовал? — она недоверчиво прищурилась. — За километры от моего дома?       Эдвард молчал. В золотых глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. — Я не знаю, как это работает, Белла. Я просто знал. И приехал. — Он сунул руки в карманы, будто боялся, что они выдадут его с головой. — Твой отец побыл с тобой и ушел спать, а я просто... остался рядом. — Ты сидел возле меня? Всю ночь? — Мне не нужен сон.       Это было сказано так просто, так буднично, что Белла даже не сразу осознала смысл. А когда осознала — расхохоталась. Истерически, нервно, прижимая ладонь ко рту. Эдвард смотрел на нее с тревогой. — Ты невозможен, — выдохнула она, отсмеявшись. — Вы все невозможны. Я ходячий генератор холода, ты не спишь... Что дальше? Драконы существуют? — Насколько мне известно — нет, — уголок его губ дрогнул. — Но я бы не стал исключать.       Белла покачала головой и поежилась — ноябрьский холод наконец пробрался под кофту. Эдвард тут же снял куртку и протянул ей. — Ты замерзнешь, — возразила она. — Нет. Не замерзну.       Но куртку взяла. Та была странно теплой для того, кто сам излучал холод. Пахла хвоей и чем-то еще — его собственным, нездешним запахом.       Белла окинула взглядом улицу и кивнула в сторону двери, а Эдвард последовал за ней. — Расскажи мне, — попросил он тихо, стоило закрыть входную дверь. — Что тебе снилось?       И Белла, сама не зная почему, рассказала. Про причал. Про фонарь. Про мужчину в рабочей куртке и темного зверя с горящими глазами. Про кровь на досках и крик, обрывающийся в темноту       Эдвард слушал молча. Но чем дальше она говорила, тем мрачнее становилось его лицо. Когда Белла дошла до крика, обрывающегося в темноту, ее голос дрогнул и сорвался.       Он шагнул к ней — быстро, неслышно, — и в следующую секунду его руки уже обнимали ее. Холодные, твердые, но удивительно бережные. Белла замерла на мгновение, а потом уткнулась лицом в его плечо, вдыхая хвою и холод. — Это просто сон, — сказал он тихо, и она почувствовала его дыхание где-то у виска. — Просто сон, Белла.       Она не знала, кого он пытается убедить — ее или себя. Но спорить не стала. Просто стояла, прижимаясь к нему, и чувствовала, как внутри отпускает тот тугой, ледяной узел, который держал ее со вчерашней ночи.       Через несколько минут он отстранился — осторожно, будто боялся, что она рассыплется. — Тебе нужно в школу, — сказал он. Голос был уже почти обычным. — Я отвезу. — У меня есть пикап. — Ты не спала полночи. Давай сегодня я.       Белла не стала спорить. Поднялась наверх, быстро переоделась, схватила рюкзак. Когда она вышла на крыльцо, Эдвард уже ждал у машины с заведенным мотором.       Школьная парковка встретила их обычным гулом. Но когда Белла вышла из серебристого «вольво» и Эдвард — из водительской двери, гул стал заметно тише. Головы поворачивались.       Кто-то замер с открытым ртом. Джессика, шедшая от автобуса, едва не врезалась в Майка. Белла сделала вид, что не замечает. Эдвард — тем более. — Увидимся на биологии, — сказал он негромко и исчез в дверях школы.       Весь день они вели себя так, будто ничего не случилось. Но теперь в этом «ничего» появилось что-то новое. На перемене после второго урока он нашел ее у шкафчика. — Как ты? — Лучше. — Кошмары... — начал он. — Не здесь, — перебила она, покосившись на проходящих мимо учеников.       Эдвард кивнул. Но отошел не сразу. Простоял рядом, пока она меняла учебники, и только когда прозвенел звонок, коротко коснулся ее пальцев и ушел.       На большой перемене они сидели за одним столом в кафетерии. Джессика и Анжела многозначительно переглядывались, Майк откровенно пялился, но никто не задавал вопросов. Эдвард расспрашивал ее о домашнем задании по истории. Белла отвечала, стараясь не улыбаться слишком заметно. Разговоры были обычные — школа, учителя, планы на День благодарения. Но под этими обычными словами текло что-то другое, невысказанное. — Почему именно Форкс? — спросил он, когда они выходили из кафетерия. — Я уже говорила — мама вышла замуж, а мне нужно было куда-то ехать. — Нет, — он покачал головой. — Ты говорила, почему ты уехала из Финикса. Но не говорила, почему выбрала именно Форкс. Здесь ведь даже солнца толком не бывает.       Белла замялась. Рассказывать правду — про жару, которая душила, про солнце, которое стало врагом, — не хотелось. Но и врать ему почему-то не получалось. — Мне... нужно было туда, где холодно, — сказала она наконец. — В Форксе холодно и пасмурно. Мне это подходит.       Эдвард внимательно посмотрел на нее, но ничего не сказал. Только кивнул каким-то своим мыслям.       Дни потекли за днями. Декабрь вступал в свои права, засыпая Форкс первым снегом, который быстро таял, превращаясь в привычную слякоть.       Они уже приоткрыли тайны друг другу. Белла знала, что он не человек. Эдвард знал, что она... что-то иное. Но откровенного разговора так и не случилось. Их отношения будто замерли на полуслове, на полупризнании.       Белла чувствовала, что он изучает ее. Не просто наблюдает — именно изучает. Ее привычки, ее мысли, ее странную связь с холодом. И она так же стремилась узнать его побольше. Ловила каждое слово, каждый взгляд, каждый редкий жест.       Он то весь день болтал с ней — о книгах, о музыке, о пустяках, которые вдруг становились важными. То пропадал на день-два, не подходил, не звонил, и в кафетерии она снова видела только его затылок за дальним столом. Биология и литература, на которой они теперь тоже сидели вместе, были исключениями в такие дни. Но и там он был немногословен — отвечал коротко, глядя в тетрадь, и уходил сразу после звонка.       Теперь она со стороны видела то, что раньше только слышала краем обострившегося слуха. Он действительно будто разрывался — общаться с ней или нет. Иногда на биологии она ловила его взгляд — долгий, тяжелый, полный чего-то похожего на голод. И тогда его пальцы сжимались в кулак, а сам он отодвигался на самый край стула. Белла не понимала, но чувствовала: дело не только в ней. Дело в нем самом. В том, кем он был.       А потом пришел новый кошмар.       Сумерки. Лес. Незнакомый, но отчего-то пугающе близкий. Тонкая полоска реки, затянутая туманом, старый дощатый причал, вросший в темную воду. И мужчина. Он стоял спиной, вглядываясь в лесную чащу, будто ждал кого-то. Белла знала его. Знала эту сутулую спину, этот потертый воротник, эту манеру переступать с ноги на ногу. Она видела его раньше. Где? Когда?       Рык разорвал тишину. Тень метнулась между деревьев — быстрая, темная, нечеловеческая. Мужчина обернулся, и Белла увидела его лицо — морщинистое, обветренное, с добрыми глазами, которые сейчас расширились от ужаса. Она знала его. Точно знала.       Крик. Кровь на досках. И тишина.       Белла проснулась в слезах. Села на кровати, дрожа, обхватив плечи руками. В комнате было холодно — стекло покрылось морозным узором, изо рта шел пар. Она даже не заметила, когда пришла зима в ее комнату. — Белла.       Голос был тихим, бархатным, знакомым до боли. Она подняла глаза.       Эдвард сидел на краю кровати. Откуда он взялся? Как вошел? Она не слышала ни шагов, ни скрипа половиц. Но сейчас это было неважно. — Я опять... — всхлипнула она. — Я знаю его, Эдвард. Человека из сна. Я его знаю.       Он ничего не сказал. Просто придвинулся ближе и обнял ее поверх одеяла — крепко, но осторожно, будто она была хрупкой ледяной статуэткой. Белла прижалась к нему, уткнулась лицом в холодное плечо и заплакала — горько, навзрыд, как не плакала с самого детства.       Он гладил ее по спине, по волосам. Молчал. И от его молчания становилось легче, чем от любых слов. — Я здесь, — прошептал он наконец. — Я никуда не уйду. — Почему?.. — произнесла Белла, когда слезы ушли, не зная, как выразить все ее недоумение его поведением. — Ты то общаешься со мной, то нет. Я устала от качелей.       Эдвард молчал. Его руки все еще лежали на ее плечах, но теперь он смотрел в сторону, на темное окно с остаточными следами инея. — Нам нельзя общаться, — выдохнул он наконец.       Белла фыркнула, вытирая мокрые щеки. — Ты боишься замерзнуть? — Хах, — уголок его губ дернулся. Он повернул голову, и в золотых глазах мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку. — Я не замерзну.       Белла скрестила руки на груди. — Тогда почему? — Тебе опасно рядом со мной.       Белла смотрела на него — на его бледное лицо, на золотые глаза, которые сейчас казались почти черными в полумраке комнаты, на пальцы, сжимавшие край одеяла так, будто он держался за единственную опору. Она слышала его слова. Но слышала и другое — то, что пряталось за ними. — Мне опасно без тебя, — сказала она тихо.       Эдвард замер. Перестал дышать — она теперь точно знала, что он вообще может не дышать. Его лицо, и без того бледное, стало совсем белым. — Ты не понимаешь... — Так объясни, — перебила она. — Ты то рядом, то исчезаешь. Ты смотришь на меня так, будто я — самое дорогое и самое страшное в твоей жизни одновременно. Я больше так не могу, Эдвард. Просто скажи мне правду.       Он закрыл глаза. Просидел так целую минуту, и Белла уже решила, что он снова уйдет — просто встанет и растворится в темноте, как умеет только он.       Но он не ушел. Открыл глаза и посмотрел на нее — прямо, не отводя взгляда. — Я вампир, Белла.       Эдвард замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на ужас — он ждал крика, отвращения, чего угодно, но не этого. — Как Дракула? — повторила Белла. Голос дрогнул, но она не отводила взгляда. — Ты пьешь кровь?       Он молчал. Потом медленно, почти незаметно кивнул. — Но не человеческую. Мы... моя семья... мы охотимся на животных. Это не делает нас святыми, но... — он запнулся. — Я не чудовище, Белла. По крайней мере, пытаюсь им не быть.       Белла смотрела на него во все глаза. Мысли скакали, как испуганные зайцы. Вампир. Настоящий вампир. Холодная кожа, золотые глаза, сверхъестественная скорость — все сходилось. Все обретало смысл. И почему-то ей не было страшно. Совсем. — А чеснок? — вырвалось у нее. — Что? — Ну, чеснок. Ты его боишься?       Эдвард моргнул. Потом уголок его губ дернулся. — Нет. И серебро меня не убивает. И кресты. И осиновые колья. — Он чуть наклонил голову. — Это все мифы, Белла. — А солнце? — Солнце не сжигает нас. Но... мы не можем показываться на солнце среди людей. Оно нас выдает. — Чем? — она подалась вперед, забыв про слезы, про страх, про все.       Эдвард вздохнул. — Обещаю, что однажды покажу. Но не сегодня.       Белла откинулась на подушку, переваривая услышанное. Вампир. Она только что спросила у вампира про чеснок. И он ответил. Серьезно ответил. — Значит, — медленно произнесла она, — поэтому ты то подходишь, то исчезаешь? Потому что я... — она запнулась. — Я для тебя как еда?       Эдвард поморщился, будто от боли. — Твой запах... он самый сильный из всех, что я когда-либо чувствовал. Каждый раз, когда я рядом, мне приходится бороться с собой. — Он поднял на нее глаза. — Но дело не только в крови, Белла. Есть что-то еще. Что-то в тебе самой. Я не могу понять что. И это сводит меня с ума сильнее, чем жажда.       Белла опустила взгляд на свои ладони. Обычные ладони. Которые замораживали воду и оставляли иней на вещах. — Кажется, — сказала она тихо, — нам обоим есть что рассказать.       И она рассказала ему обо всем. С той самой ночи в начале июля.       Сначала слова давались трудно — она никогда не говорила об этом вслух. Но Эдвард слушал молча, не перебивая, и его неподвижность странным образом успокаивала. Она рассказала про духоту Финикса, про бессонницу, про странную вспышку в небе, которую никто, кроме нее, не заметил. Про то, как сердце вдруг забилось иначе — глубже, медленнее, — а кровь стала будто прохладнее.       Рассказала про солнце, которое из друга превратилось во врага. Про то, как жара выжигала ее изнутри, как каждый луч стал пыткой, а единственным спасением оказалась мысль о Форксе — сером, дождливом, холодном.       Рассказала про слух, который то ловил разговоры на другом конце города, то отказывался работать в классе. Про запахи, которые стали ярче и резче. Про воду, которая замерзала от прикосновения. Про лед, который вырывался из ладоней, когда сердце сбивалось с ритма. — Ты помнишь тот день? — спросила Белла. — После аварии. Я слышала тебя на парковке. Ты сказал Элис: «Я не могу сидеть с ней». Сказал, что тебя разрывает на части.       Эдвард замер. Она впервые видела, чтобы вампир выглядел загнанным в угол. — Ты слышала это? — Да, — она чуть усмехнулась. — У меня острый слух, забыл?       Он опустил голову. Молчание затянулось. Потом он заговорил — медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Когда ты рядом, я чувствую две вещи одновременно. Первая — это жажда. Твой запах... он невыносим. Каждый раз, когда ты рядом, мне приходится бороться с собой так, как я не боролся десятилетиями. — Он сглотнул. — Но вторая вещь хуже. Гораздо хуже.       Он поднял глаза, и Белла увидела в них страх. Настоящий, неприкрытый. — Когда ты рядом, я чувствую холод. Не твой, Белла. Твой холод меня не пугает. Я чувствую холод внутри себя. Древний. Чужой. Будто что-то, что я не могу контролировать, просыпается и тянется к тебе. Будто ты — ключ к чему-то, о чем я даже не хочу знать.       Он отпустил ее ладонь и отодвинулся. — Вот что меня разрывает. Не только жажда. Страх. Я боюсь не тебя. Я боюсь того, что могу сделать с тобой. И того, что ты можешь разбудить во мне. Поэтому я уходил. Поэтому пытался держаться подальше.       Белла смотрела на него, и в груди росло что-то горячее и горькое одновременно. — И поэтому ты вернулся? — спросила она тихо. — Да, — он горько усмехнулся. — Потому что быть без тебя оказалось еще страшнее. — Я не знаю, кто я теперь, — заключила она, глядя на свои руки. — Или что я. Но это началось той ночью. Той чертовой ночью, когда небо стало черным.       Эдвард долго молчал. Когда он заговорил, его голос был тихим, но напряженным. — Та ночь, — медленно произнес он. — Мы тоже ее почувствовали. Все мы. Карлайл сказал, что было ощущение... будто что-то прорвалось. Что-то, чего здесь быть не должно.       Белла подняла глаза. — Что именно? — Я не знаю, — он покачал головой. — Но твои кошмары, твои силы, то, что ты видишь во сне убийства, которые, возможно, происходят на самом деле... — он взял ее ладонь в свои холодные пальцы. — Ты не просто «что-то иное», Белла. Ты — часть того, что случилось той ночью. И я боюсь, что это только начало.       Белла смотрела на их переплетенные пальцы — ее бледные, с голубоватыми прожилками вен, и его — мраморно-белые, неподвижные. Два кусочка пазла, которых не должно быть в одной картине. — Значит, мы оба — непонятно что, — сказала она тихо. — Ты вампир, который боится, что я что-то в нем разбужу. Я ледяной ходячий кошмар. Отличная пара.       Эдвард моргнул. А потом — впервые за весь разговор — улыбнулся. Не криво, не горько, а по-настоящему, и от этой улыбки его лицо на мгновение стало почти человеческим. — Пара? — переспросил он. — Ты только что узнала, что я вампир, и уже называешь нас парой?       Белла почувствовала, как щеки заливает румянец. Но отступать было поздно. — Ну... ты сам сказал — тебе без меня страшнее. А мне опасно без тебя. По-моему, это уже что-то вроде отношений.       Он смотрел на нее долго, изучая. Потом поднес ее руку к своим губам — осторожно, почти благоговейно — и поцеловал холодные костяшки. — Отношения вампира с... кем бы ты ни была, — произнес он задумчиво. — Карлайл, наверное, напишет про нас монографию.       Белла фыркнула. Но руку не отняла.       За окном начинался серый декабрьский рассвет. А в комнате, где все еще пахло инеем и хвоей, что-то неуловимо изменилось. Словно две вселенные, столкнувшись, наконец-то встали на свои орбиты.