Вечная мерзлота

      Белла сжала губы, не замечая слез, которые катились по щекам. В груди снова ухало сердце, а руки словно онемели. Она ехала вперед, сама не совсем понимая куда именно. Так же резко остановилась, заглушила двигатель и буквально выпала из машины. Рыдания вырвались из груди, а из ладоней, которыми она оперлась на землю, вырвался холод — колючий, острый, невидимый. Но девушка этого не чувствовала.       Вдоволь нарыдавшись, Белла почувствовала, как отпускает грудь, как теплеют онемевшие пальцы. А потом подняла голову… — Ох, — вздохнула она, раскрыв широко глаза: вокруг нее была маленькая зима — земля и трава замерзли, а дождь в паре метров от нее превращался в лед и звонко разбивался о землю. Изо рта шел пар.       Белла резко вскочила на ноги, поскользнувшись на собственноручно созданном льду. Сердце снова забилось быстро-быстро — теперь уже от страха. — Что за…       Она огляделась. Вокруг — ни души. Только деревья, мох и маленький пятачок зимы посреди зеленого леса. Дождь продолжал барабанить по листьям, но в радиусе нескольких метров от нее он превращался в ледяную крошку. Белла протянула дрожащую руку за границу этого круга — капли снова стали водой. — Нет, нет, нет…       Она попятилась к машине, споткнулась о корень и схватилась за дверцу пикапа. Под пальцами металл мгновенно покрылся инеем. Белла отдернула руку, прижала ее к груди.       Дыши. Просто дыши.       Она заставила себя замереть. Вдох. Выдох. Еще раз. Паника отступала, и вместе с ней отступал холод — иней на дверце растаял, оставив мокрый след. Ледяной круг вокруг начал сужаться, сжиматься, пока не исчез совсем, будто ничего и не было. Только примятая трава и лужицы воды — словно только что сошел снег.       Белла стояла, прижавшись спиной к машине, и смотрела на то место, где только что была зима. Мысли метались: «Я сошла с ума? Это какая-то галлюцинация? Или…»       Или.       Тот самый непонятный дискомфорт от солнца. Обострившиеся слух и нюх. И теперь — лед. Из ее рук. — Нет, — прошептала она вслух. — Со мной все в порядке. Это просто… стресс. Переезд. Новая школа.       Но пальцы все еще помнили холод. И глубоко внутри, под ребрами, что-то тихо, довольно улыбнулось.       Белла забралась в пикап и еще долго сидела, глядя в одну точку. Двигатель не заводила. Просто дышала. А когда наконец повернула ключ зажигания, часы на приборной панели показывали, что прошло почти полчаса.       Она поехала домой медленно, осторожно, будто впервые за рулем. Лес расступился, показались дома. Обычные, с теплым желтым светом в окнах. Обычный Форкс. Обычная жизнь.       Только Белла больше не была в ней уверена.       Дома она тихо поднялась в свою комнату, не включая свет. Села на кровать и долго смотрела на свои ладони. Самые обычные ладони. Может, показалось?       Но когда она прижала пальцы к стакану с водой, оставленному на тумбочке, по поверхности побежали тонкие ледяные иглы.       Белла зажмурилась, убрала руку. Потом открыла глаза. Лед медленно таял. — Ладно, — сказала она сама себе в темноте. — Ладно. Допустим.       Но допускать что-либо дальше ей не хотелось. Она легла, накрылась одеялом с головой и заставила себя уснуть. Завтра будет новый день. Обычный. Серый. Без всякой магии.       Завтра.       Первые дни после «маленькой зимы» Белла провела в отрицании. Она убеждала себя, что ничего не было. Что ей показалось. Что стресс и переезд могут сыграть с телом странную шутку.       Но уже через неделю врать себе стало невозможно.       Той ночью она проснулась от холода — собственного. Одеяло покрылось инеем, а подушка хрустела под щекой. Белла села в кровати, глядя на замерзшее окно с внутренней стороны, и поняла: хватит.       Первый раз она заморозила воду специально на следующий день. Просто села за стол, поставила перед собой кружку и мысленно потянулась к тому холодному сгустку, что жил теперь где-то под ребрами. Вода схватилась льдом за три секунды — с тихим, мелодичным треском.       Белла истерически рассмеялась. Лед треснул и растаял.       Но страх быстро сменился любопытством. Она пробовала снова и снова — замораживала, размораживала, училась чувствовать грань, за которой холод вырывается из-под контроля. И довольно скоро поняла закономерность: ровное сердцебиение — ровная сила. Стоит сердцу сбиться с ритма — и пальцы оставляют иней на вещах, а воздух вокруг становится колючим.       А еще Белла поняла: любые мысли об Эдварде Каллене вызывают у нее тахикардию с угрозой заморозки всего вокруг.       Это было невыносимо. Она злилась на себя, на него, на эту дурацкую силу, которая реагировала на парня, которому она, кажется, даже не нравилась. «Меня словно разрывает на части», — всплывали в памяти его слова. Ну и отлично. Пусть разрывает. Ей-то что.       С большим усилием Белла заставила себя не думать о нем.       В коридорах она проходила мимо, уткнувшись в учебник. В кафетерии садилась спиной к столу Калленов, даже если приходилось переставлять стул. На биологии — их общих, черт бы их побрал, лабораторных — она смотрела только в микроскоп. Не поднимала глаз. Не вдыхала лишний раз. Не позволяла сердцу биться быстрее.       Эдвард тоже молчал. Только иногда она чувствовала его взгляд — тяжелый, пристальный, — но научилась игнорировать и это.       К концу октября у нее почти получилось. Почти. Сердце больше не ухало при виде бронзовых волос. Пальцы не холодели, когда он случайно касался ее руки, передавая предметное стекло. Она даже могла ответить на его редкие «передай» или «спасибо» ровным голосом, не чувствуя, как внутри что-то сжимается.       Термометр за окном показывал все ниже, а Белле было комфортно. Кофты она надевала только чтобы не привлекать внимание. Чарли удивлялся, что дочь ходит в тонком свитере, когда все вокруг кутаются в куртки, но списывал на аризонскую закалку. Белла не спорила.       Однажды утром она вышла на крыльцо без верхней одежды, вдохнула холодный ноябрьский воздух и впервые за долгое время улыбнулась — спокойно, без страха. Что бы с ней ни происходило, она училась с этим жить.       К середине ноября Белла почти поверила, что все наладилось.       Эдвард Каллен перестал появляться в школе. Никто не знал почему — «семейные обстоятельства», пожимала плечами администрация, — но его стул в кафетерии пустовал, а место за лабораторным столом на биологии оставалось незанятым. Белла говорила себе, что ей все равно. Она почти в это верила.       Утро вторника выдалось на удивление спокойным. Легкий морозец, высокое серое небо, ровный гул мотора ее верного пикапа. Белла даже поймала себя на том, что мурлычет под нос какую-то мелодию, пока парковалась на школьной стоянке. Хорошее настроение — редкий гость. Она вышла из машины, захлопнула дверцу и направилась к главному входу, поправляя на плече рюкзак.       Визг шин она услышала раньше, чем увидела машину.       Темно-синий седан несло боком по обледенелому асфальту. За рулем — парень из младших классов, белое от ужаса лицо, руки вцепились в руль, который он явно крутил не в ту сторону. Кажется, кто-то решил покрасоваться на скользкой дороге и прогадал.       Белла замерла. Машина летела прямо на нее.       Адреналин ударил в кровь горячей волной. Сердце сорвалось в галоп — и в тот же миг из-под ног, почти незаметно для глаз, по мокрому асфальту побежал тонкий слой льда. Собственное тело предавало ее. Ледяная корка делала любое движение невозможным — поскользнуться, упасть, и тогда машина точно…       «Это конец», — мелькнуло в голове. Мысль была странно спокойной, почти отстраненной.       А потом — удар. Но не металла о тело.       Твердые, холодные руки обхватили ее за талию. Мир дернулся, перевернулся. Запах хвои заполнил легкие. Она летела — нет, они летели вдвоем, прижатые друг к другу, и ветер свистел в ушах.       Грохот. Седан врезался в ее пикап — тот самый, красный, старенький, — смял ему бок. Звон стекла. Крики где-то вдалеке.       А Белла лежала на мокрой траве в нескольких метрах от места столкновения, придавленная тяжестью чужого тела. Бронзовые волосы щекотали ей щеку. Холодные пальцы все еще сжимали ее плечи.       Эдвард Каллен приподнялся на локтях. Золотые глаза смотрели на нее в упор — дикие, испуганные, живые. — Ты в порядке? — голос его сорвался почти на шепот.       Белла не могла ответить. Потому что сердце колотилось где-то в горле, а пальцы, все еще прижатые к его груди, чувствовали, как под мраморной кожей не бьется ровным счетом ничего.       Гул учеников заполнил парковку. Крики, топот ног, чей-то истерический смех — все смешалось в единый шум, от которого у Беллы заложило уши. Кто-то уже вызывал скорую, кто-то снимал на телефон покореженные машины.       Эдвард встал первым — одним плавным движением, будто не он только что отшвырнул ее с траектории летящего автомобиля. Протянул руку. Белла вложила ладонь в его холодные пальцы и позволила поднять себя с мокрой травы. Ноги держали плохо, но он придержал ее за локоть, не давая упасть.       Адреналин все еще гулял по телу горячими волнами. Но странно — близость Эдварда теперь не только волновала. Она успокаивала. Как холодный компресс на воспаленную рану. Ей не хотелось отпускать его руку, не хотелось, чтобы эти твердые пальцы разжимались. — Белла! О боже, Белла!       Толпа накатила мгновенно. Джессика, Майк, Анжела, Эрик — все говорили одновременно, трогали ее за плечи, за руки, заглядывали в лицо. Кто-то спрашивал про Эдварда — «откуда ты вообще взялся, Каллен?», — но он молчал. Белла повернула голову, чтобы найти его взглядом, но толпа уже оттеснила ее в сторону. Чьи-то руки подхватили под локти, повели к машине скорой помощи, которая завывала где-то совсем близко.       Она сама не поняла, как оказалась внутри. Рядом сидел бледный парень из младших классов — водитель злополучного седана. Его трясло, глаза были красные, и он безостановочно бормотал извинения, которые Белла почти не слышала. — Милая, ты вся дрожишь, — медсестра взяла ее за запястье и нахмурилась. — Давай-ка успокоительное.       Укола Белла почти не почувствовала. Теплая волна растеклась по телу, притупляя острые углы реальности. Звуки стали глуше, картинка — мягче. Медсестра что-то говорила про осмотр в больнице, про возможный шок. Белла кивала, не вслушиваясь. Где-то на периферии сознания билась мысль: «Эдвард. Где Эдвард?»       В больнице стало тише. Отдельная палата, белые стены, запах антисептика. Медсестра измерила давление, задала несколько вопросов, велела отдыхать. Белла откинулась на подушку и закрыла глаза.       Лекарство притупило страх. Но не память.       Она прокручивала в голове момент аварии снова и снова. Вот машина летит на нее. Вот лед бежит из-под ног. Вот руки — холодные, твердые, — обхватывают ее. Полет. Запах хвои.       А потом Белла распахнула глаза.       Сердце. У него не билось сердце.       Она ясно помнила это теперь — когда он приподнялся на локтях и смотрел на нее дикими золотыми глазами, ее пальцы были прижаты к его груди. И там, под мраморной кожей, не было ни толчка, ни удара, ни малейшего трепета. Тишина. Абсолютная. — Этого не может быть, — прошептала Белла в пустоту.       Но она уже знала: может. Потому что сама уже неделями замораживала воду и оставляла иней на вещах. Потому что мир, в котором она жила раньше, закончился той ночью в Финиксе.       Рядом с ней никого не было. Эдвард Каллен исчез — так же внезапно, как и появился. Не пришел проверить, как она. Не ждал в коридоре. Просто растворился, оставив после себя только вопросы и холодное эхо на коже.       С того дня начался ее маленький личный ад.       Ночами ей снился этот чертов автомобиль. Она снова стояла на парковке, слышала визг шин, видела темно-синий бок, летящий прямо на нее. Только теперь никто не подхватывал ее. Никаких холодных рук, никакого полета. Удар. Темнота. И она просыпалась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и инеем на подушке.       Почти каждую ночь. Иногда — дважды за ночь.       К утру понедельника тональник уже не спасал. Белла смотрела на себя в зеркало и видела чужое лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами. Она плеснула в лицо ледяной водой, даже не заметив, что вода в раковине схватилась тонкой корочкой, пока она умывалась.       Чарли хмурился за завтраком, но молчал. Только положил ей в рюкзак лишнюю шоколадку — его способ проявлять заботу. Белла сделала вид, что не заметила.       Школа встретила ее привычным гулом. Она прошла через холл, не глядя по сторонам, механически кивая на приветствия. Джессика что-то щебетала про Майка, Анжела сочувственно сжимала ее локоть. Белла почти не слышала.       А потом она вошла в кабинет биологии.       И замерла на пороге.       Эдвард Каллен сидел на своем месте. Живой. Целый. Словно и не исчезал на три дня. Золотые глаза встретились с ее глазами, и по спине пробежал знакомый холодок.       Белла медленно прошла к парте и села. Рюкзак поставила на колени, сжимая лямки так, что побелели костяшки. — Привет, — сказал он.       Голос был тихим, мягким. Совсем не похожим на того Эдварда, который три дня назад смотрел на нее дикими глазами. — Привет, — ответила она, не узнавая собственный голос.       Она не стала спрашивать, где он был. Не стала кричать, что помнит его ледяную грудь, в которой не билось сердце. Не стала обвинять, умолять, требовать объяснений. Просто сидела и смотрела на него — удивленная, растерянная и, к собственному стыду, почему-то радостная.       Эдвард чуть наклонил голову, разглядывая ее лицо. — Ты плохо выглядишь. — Спасибо, — фыркнула Белла. — Ты тоже не сияешь.       Уголок его губ дернулся — не то усмешка, не то спазм. — Я серьезно. После аварии… ты спишь вообще? — Не твое дело.       Она сказала это резче, чем хотела. Но Эдвард не отшатнулся. Наоборот — чуть подался вперед, и Белла снова уловила тот самый запах: хвоя, сладость, холод. — Мое, — сказал он тихо. — Просто поверь.       Учитель начал урок, и им пришлось замолчать. Но весь час Белла чувствовала его присутствие рядом — острее, чем когда-либо. Его взгляд, который то и дело возвращался к ней. Его холод, который больше не пугал. И тихую, глупую, необъяснимую радость, которая теплилась под ребрами — там, где раньше был только лед.       После урока Эдвард не сбежал. Впервые за все время он медлил, собирая вещи, будто ждал чего-то. Белла тоже не торопилась. Одноклассники потянулись к выходу, и на секунду они остались вдвоем среди опустевших парт. — Я мог бы… — начал он и замолчал, подбирая слова. — Если хочешь, можем поговорить. После школы.       Белла замерла, не донеся тетрадь до рюкзака. — О чем?       Эдвард чуть склонил голову. — Ты не спишь. Я вижу. — Он помолчал. — Мой отец — доктор. Если хочешь, он может выписать тебе что-нибудь. Успокоительное или легкое снотворное. Безопасное.       Белла моргнула. Из всех возможных вариантов она ожидала не этого. — Спасибо, — сказала она осторожно. — Я… подумаю.       Эдвард кивнул и вышел из кабинета первым, оставив ее в легком недоумении. Никаких признаний. Никаких тайн. Просто предложение помощи. Это было странно. И почему-то подкупало.       На следующий день он заговорил с ней снова. После второго урока, в коридоре, пока она меняла книги в шкафчике. Подошел неслышно — просто возник рядом, заставив вздрогнуть. — Почему ты переехала в Форкс?       Белла захлопнула дверцу шкафчика. — Мама снова вышла замуж. Захотела путешествовать с ним. А я не хотела мешать. — И поэтому выбрала самое дождливое место в стране? — Мне нравится дождь, — она пожала плечами.       Эдвард смотрел на нее долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Только уголки губ чуть дрогнули.       Через день он появился в кафетерии. Сел не за стол Калленов, а рядом с ней — под удивленные взгляды Джессики и Майка. — Твой отец — шериф? — спросил он, игнорируя всеобщее изумление. — Да. Чарли Свон. Ты, наверное, его знаешь. Все в городе его знают. — Встречались пару раз. Он хороший человек.       Белла кивнула, не зная, что ответить. Эдвард не уходил весь обеденный перерыв. Расспрашивал о Финиксе, о том, чем она увлекалась там. Она отвечала коротко, но он не давил. Просто слушал. И с каждым таким разговором ей становилось все труднее напоминать себе, что у этого парня не бьется сердце.       Однажды после биологии он спросил: — Ты подумала насчет снотворного?       Белла покачала головой. — Я не очень люблю таблетки. Но… спасибо, что предложил. — Кошмары все еще снятся?       Она не ответила. Но Эдвард, кажется, и так все понял. Он потянулся к ее руке — едва заметно, будто хотел коснуться, — но в последний момент передумал и опустил ладонь на стол. — Если захочешь поговорить об этом… или о чем-то еще… я здесь, — сказал он тихо. — Просто знай.       Белла проглотила комок в горле и кивнула. Впервые за долгое время кошмары не казались ей чем-то, с чем она обязана справляться в одиночку.       И снова жизнь стала казаться чуть лучше. Дни потянулись спокойные, почти обычные — уроки, разговоры с Эдвардом в промежутках, тихие вечера с Чарли у телевизора. Кошмары отступили, и Белла уже начала верить, что ее маленький личный ад закончился.       А потом они вернулись. Но теперь — другие.       Ей снился причал. Небольшой, деревянный, у какого-то старого завода. Ночь, густой туман над водой, и одинокий фонарь, льющий мутный желтый свет на доски. Мужчина выбирался из лодки — высокий, в рабочей куртке. Он не видел опасности. Не чувствовал.       А потом из темноты донесся рык.       Смазанная тень метнулась через свет фонаря. Мужчина закричал — коротко, страшно, — и крик оборвался влажным хрипом. Белла видела зверя — или то, что казалось зверем: темное, огромное, с глазами, горящими как угли. Оно рвало плоть, и кровь черными каплями падала в воду.       Белла закричала — и подорвалась с кровати. — Белла! Белла, детка, проснись!       Чарли сидел рядом, одной рукой обнимая ее за плечи, другой — гладя по голове. Лицо у него было испуганное, растерянное. Она все еще всхлипывала, грудь ходила ходуном, а по щекам текли слезы. — Пап… — Я здесь. Все хорошо. Это просто сон.       Она прижалась к нему, как в детстве, и постепенно рыдания стихли. Чарли не ушел, пока она снова не заснула — сидел рядом, держал за руку, что-то тихо бормотал.       Сквозь тяжелую, мутную дрему Белла снова почувствовала это. Холод. Аромат хвои. И легкие, почти невесомые прикосновения — к волосам, к щеке, ко лбу. Прохладные пальцы, которые гладили ее лицо, убирали влажные пряди с глаз.       Она хотела открыть глаза, но не могла. Сон держал ее, не отпускал. Только тихий, бархатный голос где-то на грани реальности: — Спи. Я рядом.