Беглые

Ты тысячу планов отнесёшь

На завтра: ничего не поздно.

Твой гроб еще шумит в лесу.

Он — дерево, он нянчит гнёзда.

      Я мертва?       Перед тем как сделать следующий шаг, Гермиона долго смотрела вперёд. Ей казалось, что если она моргнёт, пейзаж изменится. Но здесь ничего не менялось. Пространство простиралось до самого горизонта бесконечной равниной из чёрного песка. Этот песок был похож на истолчённый обсидиан, мерцал под ногами тусклыми серебристыми искрами.       Неба над головой не существовало. Там было нечто другое. Бесконечный свод из медленно движущейся темноты, внутри которой дрейфовали золотые созвездия. Они не стояли на месте. Перемещались, переплетались друг с другом, складываясь в странные символы, которые исчезали прежде, чем Гермиона успевала их запомнить. Она чувствовала, что это был язык, который она не могла прочитать, но в котором жила какая-то правда, спрятанная от живых.       Она шла уже очень долго. Или совсем недолго. Здесь время вело себя странно, оно растягивалось и сворачивалось само в себя. Гермиона давно перестала пытаться считать шаги. Она просто шла, и каждый шаг уносил её всё дальше от того, что она знала, и всё ближе к тому, что она потеряла.       Иногда ей казалось, что впереди что-то появляется. Силуэты. Города. Колоннады древних храмов. Высокие золотые врата, которые, должно быть, вели в другие миры. Но стоило приблизиться, как они рассыпались дымом и исчезали, будто Аменти показывало воспоминания о местах. Тени вещей, которые когда-то существовали, но больше не имели формы.       Иногда она видела людей. Они стояли далеко, настолько далеко, что невозможно было различить лиц. Неподвижные фигуры в белых одеждах наблюдали за ней с вершины чёрных дюн, и их безмолвие было тяжелее любого крика. Гермиона несколько раз пыталась подойти к ним, но каждый раз расстояние оставалось прежним, сами законы пространства здесь были лишь условностью, которую она не могла нарушить.       В конце концов она перестала пытаться.       Гермиона шла к огню, и с каждым шагом он становился ближе. Или дальше. Она перестала понимать. Здесь всё было обманчиво, расстояние, время, сама реальность. Но она продолжала идти, потому что другого выбора не было. Потому что огонь был единственным, что не исчезало, когда она приближалась.       Когда она наконец добралась до вершины дюны, она увидела, что огонь не горит на земле. Он парит в воздухе, на высоте человеческого роста.       Гермиона остановилась перед ним, переводя дыхание, хотя не чувствовала усталости. Она смотрела на пламя, и ей казалось, что оно смотрит на неё в ответ.       — Кто ты? — спросила она.       Тишина.       — Что это за место?       Тишина.       — Я хочу вернуться. Я хочу домой.       И тогда голос заговорил.       Он не был мужским. Не был женским. Он был, просто голосом. Он звучал в её голове, и это было одновременно страшно и естественно, как будто так и должно было быть.       — Ты уже дома, Гермиона.       Она вздрогнула. Отшатнулась на шаг, но пламя не двинулось. Только пульсировало чуть быстрее, реагируя на её страх.       — Нет, — сказала она. — Мой дом не здесь. Мой дом... — она запнулась. Где её дом? Она помнила, что был дом. Но лица, стены, запахи, всё расплывалось, ускользало.       — Ты забываешь, — сказал голос. — Это нормально. Здесь всё забывается. Но ты не должна забыть главное.       — Что главное?       — Кто ты.       Гермиона сжала кулаки. Пальцы дрожали, но она заставила себя стоять прямо.       — Я Гермиона Грейнджер. Я знаю это. Я помню это.       — Ты помнишь имя, — согласился голос. — Но ты помнишь, что оно значит?       Она открыла рот, чтобы ответить, и не смогла. Имя висело в её голове. Она знала, как его произносить. Знала, как писать. Но что за ним стояло? Какие слова, какие поступки, какие люди?       — Я... я была, — сказала она медленно. — Я переводила древние тексты. Я работала в хранилище       — А до этого?       — До этого? — она нахмурилась. — Я училась в Хогвартсе. Я была на Гриффиндоре. Я... я была лучшей на курсе.       — Хорошо, — сказал голос. — А теперь ответь на вопрос, на который ты не хочешь отвечать. Что ты чувствуешь?       Гермиона замерла.       — Что я чувствую?       — Да. Что ты чувствуешь. Прямо сейчас.       Она закрыла глаза. В груди было пусто. Только где-то глубоко, на самом дне, теплилось что-то маленькое и тёплое.       — Я боюсь, — сказала она. — Я боюсь, что не вернусь. Что останусь здесь навсегда. Что исчезну, и никто не вспомнит, что я существовала.       — Хорошо, — повторил голос. — Это правда. А ещё?       Она помолчала. Прислушалась к себе.       — Я помню чьи-то руки, — сказала она тихо. — они держали меня, когда я упала.       — Это он, — сказал голос. — Ты должна вспомнить его. Потому что если ты вспомнишь его, ты вспомнишь всё остальное.       — Почему?       — Потому что он твой якорь. Твоя связь с миром живых. Если ты потеряешь его, ты потеряешь себя.       Гермиона открыла глаза. Пламя перед ней вспыхнуло ярче, а затем медленно погасло, оставляя после себя только золотую искру, которая повисла в воздухе, как последний вопрос.       — Я не знаю, кто он, — прошептала она.       — Вспомни, — сказал голос. — Вспомни, как он звал тебя. Вспомни, как ты звала его.       Искра качнулась, а затем влетела прямо в грудь Гермионы. Она почувствовала, как тепло разливается по телу, как пустота внутри начинает заполняться чем-то новым. Больно.       Мне нужно вспомнить.       Она осталась одна. Стояла на вершине чёрной дюны, глядя в пустоту, которая снова стала пустотой.       А потом пришло оно.       Слово.       Оно родилось где-то в груди, под рёбрами, где кончалось тело и начиналось что-то другое. Оно росло, пульсировало, заполняло её изнутри.       Драхман.       Гермиона вздрогнула. Отшатнулась, будто кто-то ударил её в лицо. Но вокруг никого не было. Только чёрный песок и золотые созвездия над головой, которые смотрели на неё равнодушно и безжалостно.       Драхман.       Она не помнила этого слова. Оно было чужим, липким, оно входило в неё, как яд, как змея, которая скользит по коже, и ты не можешь её сбросить.       — Нет, — прошептала она. — Нет, я не хочу.       Драхман.       Она закрыла уши руками, но слово было внутри. Оно звучало в её голове, в её крови, в каждой клетке, которая кричала от отвращения.       Драхман.       Драхман.       Драхман.       Гермиона упала на колени. Песок обжёг ладони, почему-то горячий. Или это её тело горело изнутри.       — Что это? — закричала она. — Что это значит?!       Голос молчал. Тишина не отвечала. Только эхо этого слова билось внутри неё.       Драхман.       Её вырвало. Прямо на чёрный песок. Желудок сжался, и она почувствовала, как холодный пот покрывает лоб. Она дрожала. Её трясло, как в лихорадке.       — Драхман, — прошептала она, и имя обожгло губы.       Она не понимала, что это. Но тело реагировало так, будто это слово имело власть над ней. Будто оно было ключом, который открывал что-то, что она спрятала глубоко внутри.       Гермиона сидела на коленях, уткнувшись лбом в песок, и пыталась дышать.       Вдох. Выдох. Снова. Снова.       Но слово не уходило. Оно жило в ней, пульсировало, ждало, когда она признает его.       — Я не знаю тебя, — прошептала она. — Я не знаю, что это значит. Я не хочу знать.       Где-то глубоко, там, где память ещё не стёрлась, жила правда. И она была тяжелее этого слова. Она была тяжелее всего, что она когда-либо носила.       Гермиона подняла голову. Посмотрела в пустоту. Глаза горели от того, что внутри разгоралось нечто новое.       — Драхман, — сказала она вслух. — я вспомнила кто ты.       Слова повисли в воздухе, и на мгновение ей показалось, что пустота дрогнула. Будто кто-то ждал, когда она произнесёт это.       — Врёшь.       И из пустоты начали рождаться тени.       Они были похожи на дементоров. Но те были холодными, они высасывали радость. Эти были другими, они несли с собой память. Память о том, что было до. До неё. До всего.       Они поднимались из песка медленно. У них не было лиц. Не было тел. Были только очертания, высокие, тощие, с длинными руками, которые тянулись к ней. Они окружали её, смыкались кольцом, и она чувствовала, как воздух становится плотным, как время замедляется, как её собственное дыхание превращается в хрип.       Гермиона хотела отступить, но ноги не слушались. Она стояла, вжимаясь пятками в песок, и смотрела, как тени приближаются. Они не касались её, просто стояли вокруг, ждали чего-то.       И вдруг одна из них шагнула вперёд.       Гермиона почувствовала, как прохладная тьма проходит сквозь неё, проникая. Внутри всё сжалось, а потом взорвалось болью. Она почувствовала, как что-то рвётся внутри, как будто тень выдирает из неё часть души, оставляя после себя пустоту и жжение.       — Что... — прошептала она, но не договорила.       Вторая тень шагнула следом. Она вошла в неё через голову. Гермиона почувствовала, как ледяной холод пронзает затылок, разливается по позвоночнику, заполняет череп изнутри. В глазах потемнело. Она упала на колени.       А потом пришли они.       Воспоминания.       Они врывались в её голову. Гермиона видела лица, слышала голоса, чувствовала запахи, которые жили в ней, спрятанные глубоко.       Она видела его. Того, кого назвала Драхманом. Он стоял в тени, и его лица не было видно, только светлые волосы и руки, которые она помнила, те самые руки, которые держали её.       — Я помню тебя, — прошептала она, но звук утонул в потоке.       Десятки свечей.       Они горели ровно, жёлтым пламенем, которое не колебалось. Свет стекал по каменным стенам, окутывал колонны, прятался в углах. Пахло старым воском, пылью и чем-то ещё, тем, что она не могла назвать. Может быть, страхом. Может быть, смертью.       Она стояла в высоком зале.       Смотрела сквозь чьи-то глаза, чувствовала чужое дыхание. Но она была не внутри. Она была рядом.       Она смотрела на себя со стороны.       Гермиона видела девушку. Тёмные кудри. Бледное лицо. Опущенная голова. Тонкие пальцы сжимают край мантии так, что костяшки побелели. Она пытается скрыть дрожь. Пытается не упасть. Пытается дышать.       Это она.       Это она стоит там, среди свечей и страха. Она кланяется Воландеморту.       Рядом с ней мужчина. Гермиона смотрит на него.       Светлые волосы падают на лоб. Тонкие черты, заострённые скулы, высокий лоб. Серые глаза, в которых сейчас ни капли страха.       Драко.       Драко мать его Малфой.       Гермиона смотрит на него и узнаёт. Всё сразу, как удар под дых.       Это он. Это тот, чей голос снился ей каждую ночь. Тот, кто держал её за руку. Тот, чьё лицо она не могла вспомнить.       Она смотрит на него, молодого, почти мальчишеского, с тёмными кругами под глазами, с напряжёнными плечами. Она видит, как Драко краем глаза следит за ней. Как её пальцы на краткий миг сжимают его запястье.       — Твоя палочка, мне нужна палочка.       Голос Воландеморта. Гермиона вздрагивает.       Но сейчас она смотрит не на него. Она смотрит на Драко. На то, как он суёт руку под мантию, вытаскивает палочку, протягивает Лорду. На то, как его сердце пропускает удар, она видит это, видит, как напрягаются мышцы на шее. На то, как он замирает на секунду, глядя в красные глаза.       Только бы он не проверил последнее заклинание.       Гермиона знает эту мысль.       — Хорошо, — голос из тени улыбается. — Вы свободны.       Гермиона видит, как она, та, прошлая, склоняет голову. В этом движении нет смирения. Только попытка скрыть панику.       Она кланяется ровно настолько, чтобы не вызвать гнева. Ни на волосок ниже.       Рядом Драко повторяет её жест. Она видит сталь в его поклоне.       Он пропускает её вперёд.       Когда она проходит мимо, его пальцы касаются её запястья. Она оборачивается. Её пальцы сжимаются в ответ. На мгновение.       Только на мгновение.       Гермиона смотрит на это, и чувствует, как внутри всё сжимается. Она протягивает руку к его щеке, которую она видит так ясно.       Её пальцы проходят сквозь.       Ничего.       Гермиона отдёргивает руку. Смотрит на свои пальцы. Они дрожат.       — Нет, — шепчет она. — Нет, нет, нет...       Она пытается снова. Тянется к его плечу. К его руке, которая всё ещё сжимает запястье той, другой, её прошлой. Она хочет коснуться его. Хочет почувствовать. Хочет, чтобы он знал, что она здесь. Что она помнит. Что она видит.       Рука проходит сквозь него.       Он не чувствует её.       Никогда не чувствовал. Никогда не знал, что она здесь. Что она пытается до него дотянуться через года.       — Почему? — шепчет она. — Почему я не могу до тебя дотянуться?       Они выходят из зала. Дверь закрывается.       А здесь только они. И его рука на её спине. И его голос, который шепчет:       — Всё будет хорошо. Я здесь.       Гермиона смотрит на это и чувствует, как слёзы подступают к глазам.       — Я здесь! — кричит она. — Я здесь, Малфой! Я вижу тебя!       Он не слышит.       Она хочет закричать себе, в прошлом, той, которая сейчас идёт рядом с ним:       — Посмотри на него! Запомни его лицо! Ты не должна забыть! Ты не смеешь забыть!       Гермиона смотрит на Драко. Она хочет запомнить каждую чёрточку. Каждую морщинку у глаз. Каждый шрам, который она видит сейчас. Каждую прядь светлых волос, падающих на плечи.       — Ты называл меня Драгоценной, — шепчет она. — Ты держал меня за руку. Ты был рядом. Почему? Почему ты был со мной так мягок? Почему ты не бросил меня? Почему ты не ненавидел?       Она не понимает.       Она помнит его врагом. Помнит ненависть. Помнит войну. Помнит, как он стоял по ту сторону. Помнит, как он смотрел на неё с презрением.       — Где ты сейчас? — шепчет она. — Ты жив? Ты здесь, в Египте? Ты искал меня? Ты знаешь, что я жива?       Воспоминание молчит.       — Я найду тебя, — говорит она. — И ты мне всё расскажешь.       Воспоминание начинает рассыпаться.       Свечи гаснут одна за другой. Свет уходит. Лицо Драко расплывается, исчезает, стирается из памяти.       — Нет! — кричит Гермиона. — Нет! Не уходи! Дай мне запомнить!       Но тьма забирает его.       И мир раскололся.       Снова.       Гермиона думала, что видение закончилось. Что свечи погасли, зал исчез, Драко растворился в темноте, и она снова одна в пустыне. Но тень осталась. Она стояла внутри неё. Она дышала вместе с ней.       Внутри было чувство, что мир перевернулся. Что она падает в себя, туда, где не было света.       Гермиона открыла глаза, она стояла в подвале. Малфой-мэнор. Она узнала эти стены. Холодный камень, факелы, которые горели тускло и чадили. Пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковатым, тем, что она слишком хорошо знала.       Она смотрела на себя со стороны. Опять.       В центре комнаты стояла она. В руке палочка. Она выглядела спокойной. Как человек, который уже ничего не чувствует.       Перед ней на коленях стоял человек. Его лицо было разбито, глаз заплыл, губа рассечена, кровь стекала по подбородку, капала на грязный каменный пол. Всё его тело тряслось мелкой дрожью.       — Где остальные? — спросила она. Голос её был безжизненным. Гермиона не узнавала его. Она никогда не слышала себя такой.       — Я не знаю, — прошептал мужчина. Голос его сорвался на хрип. — Пожалуйста... я не знаю...       — Ты знаешь, — сказала она.       Гермиона шагнула к нему. Остановилась в метре. Посмотрела на него сверху вниз. В её глазах не было ничего.       — Ты был с ними, — сказала она.       — Я не... я не скажу...       Гермиона не ответила.       — Круцио!       Мужчина закричал. Он бился на полу, как рыба, выброшенная на берег. Его глаза выкатились, рот открылся в беззвучном крике, который перешёл в вой.       Гермиона, та, что смотрела со стороны, отшатнулась. Она чувствовала его боль. Она чувствовала, как его тело разрывается изнутри. Как его сознание горит. Как он молит о смерти.       — Остановись! — закричала она. — Остановись! Не делай этого!       Гермиона не слышала.       — Где они? — повторила та, другая.       — Не знаю! — заорал он. — Не знаю!       — Круцио.       Крик стал громче. Он бился головой о каменный пол, оставляя кровавые следы. Его руки сжимались и разжимались, пальцы царапали камень, ломая ногти.       Она смотрела.       Гермиона упала на колени. Рядом с ним. Она протянула руку к его лицу. Хотела коснуться. Хотела сказать ему, что она остановит это. Что она не позволит.       Её пальцы прошли сквозь.       — Где? — спросила та, другая.       — Умоляю... убей меня... просто убей...       — Где они? — спросила она снова. Голос всё такой же ровный.       — Не знаю... не знаю... я не скажу...       Она опустила палочку.       Гермиона выдохнула. Она думала, что это конец. Что она остановится. Что она отпустит его или просто убьёт, чтобы прекратить его мучения.       Она ошиблась.       Та Гермиона, подошла к столу. Взяла нож. Длинный, с зазубринами на лезвии. Она посмотрела на него. И в её глазах мелькнуло что-то. Удовольствие? Или просто ожидание?       Гермиона смотрела на этот нож. И узнавала его. Она чувствовала его тяжесть в своей руке. Чувствовала, как лезвие входит в плоть.       — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет...       Гермиона подошла к мужчине. Присела на корточки. Посмотрела ему в глаза, мутные, залитые слезами и кровью       — Ты не скажешь, — сказала она. — Я понимаю. Ты боишься. Ты думаешь, если ты скажешь, они убьют твою семью.       Он смотрел на неё. И в его глазах была надежда. Жалкая и убогая надежда.       — Я не трону твою семью, — сказала она. — Я обещаю. Только скажи мне, где они.       Он смотрел на неё. Долго.       — Ты лжёшь, — сказал он.       Она улыбнулась.       — Да, — сказала она. — Я лгу.       Гермиона смотрела на эту улыбку. И не узнавала её. Она никогда не улыбалась так. Никогда.       — Остановись! — закричала Грейнджер. — Остановись, пожалуйста! Я не хочу! Я не хочу быть такой! Я не такая…       Она не слышала. Взяла его за руку. Положила на каменный пол. Прижала ладонью к камню.       — Я спрошу ещё раз, — сказала она. — Где они?       Он молчал. Гермиона поднесла нож к его мизинцу.       — Последний раз, — сказала она. — Где?       — Я не скажу.       Нож вошёл между фалангами. Хрустнула кость. Мужчина заорал. Кровь хлынула на камень, на её руки. Гермиона чувствовала это. Она чувствовала, как нож входит в его плоть. Как кость хрустит под лезвием.       — Прекрати! — закричала она. — Прекрати, пожалуйста!       Она не слышала.       — Я спрошу ещё раз, — сказала та, другая. — Только теперь я отрежу не палец.       Он смотрел на неё. В его глазах был страх. Чистый, животный страх.       — Пожалуйста... — прошептал он. — У меня дочь...       — У меня тоже были люди, которых я любила, — сказала она. — Теперь их нет.       Гермиона поднесла нож к его глазу.       — Где они?       — Я скажу... я скажу...       Она убрала нож. Встала.       — Говори.       Он начал говорить. Слова вырывались из него. Имена, адреса, маршруты, явки. Всё, что она хотела знать. Она слушала. Не перебивала.       Гермиона стояла на коленях. Смотрела на всё это. И не могла дышать.       — Я помню, — прошептала она. — Я помню всё. Я монстр.       Когда он закончил, та Гермиона, посмотрела на него.       — Я не трону твою дочь, — сказала она. — Я обещаю.       Он посмотрел на неё с надеждой. Грейнджер подняла палочку.       — Авада Кедавра.       Тело упало на пол. Она стояла посреди комнаты. В крови. С ножом в руке. Она смотрела на тело. И думала, что была одна.       Гермиона, что смотрела со стороны, почувствовала это. Что-то изменилось в воздухе. Какое-то движение. Она повернула голову. И увидела его.       Драко стоял в проёме двери. Он опирался плечом о косяк, скрестив руки на груди. Измождённый. С тёмными кругами под глазами.       И на его губах играла лёгкая ухмылка. Он смотрел на неё. На то, что она сделала.       И он улыбался.       Гермиона замерла. Она видела эту ухмылку. Она вспомнила её. И в этой ухмылке было что-то. Что-то, что было хуже, чем если бы он осудил её. Хуже, чем если бы он отвернулся.       — Ты смотрел, — голос её дрогнул. Впервые за это видение.       — Да, — сказал он. Ухмылка не исчезла, просто стала мягче.       — Почему ты не остановил меня?       Гермиона ждала. Она хотела услышать, что он скажет. Она хотела, чтобы он сказал что-то. Чтобы он оправдался.       И ухмылка стала шире.       — Потому что это ты, — сказал он. — Это ты выбираешь. Не я.       — Ты смотрел, — она вытерла нож об мантию.       — Да, — сказал он. — И я всё равно люблю тебя.       Любит? Неужели мы…       Гермиона смотрела со стороны, смотрела на эту ухмылку. И чувствовала, как мир рушится внутри неё.       Она помнила эту ухмылку. Она вспомнила, как он смотрел на неё. Как он принимал её. Как он любил её.       — Ты принимал это, — прошептала она. — Ты принимал меня. Ты видел, что я делаю и улыбался.       Воспоминание схлопнулось. Гермиона дёрнулась и оказалась в Аменти, снова. Она лежала на чёрном песке. Но внутри неё было пусто.       — Я помню, — прошептала она. — Я помню это.       Гермиона закрыла глаза. Она почувствовала, как слёзы текут по её щекам.       — Я правда тебя любила? — спросила она себя. — Я правда любила тебя, Драко? Или я просто хотела, чтобы кто-то был рядом?       Огонь вспыхнул в её груди. Тот, что рождается в самом центре, там, где кончается тело и начинается душа. Тот, что вырывается наружу, когда внутри уже невозможно держать. Он поднялся из неё, как пламя. Он взметнулся над пустыней, разорвал ночь, залил песок неестественным, пульсирующим светом. Он осветил её саму со стороны.       И в этом огне появился голос, что не принадлежал никому, но звучал так, будто знал её лучше, чем она знала себя.       — На этот раз достаточно, — сказал голос.       Он был почти безразличным. Но в нём слышалась усталость. Такая глубокая, что у Гермионы перехватило дыхание.       — Но тебе не следовало лезть и пытаться остановить себя.       Гермиона замерла. Она не могла двинуться. Только смотрела на огонь, который пульсировал перед ней.       — Отрицание это ошибка, — сказал голос. — Пока ты не примешь своё прошлое, у тебя нет будущего.       Гермиона открыла рот. Хотела сказать, что это не она. Что она не хотела этого. Что она не была такой. Что она не помнит. Что она не может. Но слова не рождались. Только беззвучный крик внутри, который никто не слышал.       — Ты не вспомнила ничего, — сказал голос. — Ты увидела со стороны. Ты видела, но не чувствовала.       Слёзы текли по её лицу. Она чувствовала их вкус.       — Я не хочу помнить, — прошептала она. — Я не хочу знать, что я была такой.       — Ты уже знаешь, — сказал голос. — просто не хочешь принимать.       Она закрыла глаза.       — Я не могу, — прошептала она. — Я не могу принять это.       — Ты вспомнишь, — сказал он. — Обязательно.       Гермиона вздрогнула, словно от удара.       — Я не хочу, — прошептала она.       — Ты хочешь, — сказал голос. — Ты просто боишься. Потому что это единственный способ жить дальше.       Огонь начал угасать. Пламя сжималось, сворачивалось, уходило обратно внутрь неё, туда, откуда пришло. Голос становился тише.       — А теперь ступай, — сказал он. — Драхман заждался.       Гермиона хотела спросить, узнать больше. Но огонь погас.       Вспышка. Она заполнила всё вокруг, такая яркая, что на мгновение мир исчез. Свет, который не был светом. Тьма, которая не была тьмой. Чистое, абсолютное ничто, в котором не осталось ничего, кроме неё самой.       А потом тишина.

***

      Она лежала на кровати. Белые простыни обнимали её тело, пахли лавандой, жасмином и чем-то ещё, тем, что она не могла назвать.       Гермиона открыла глаза.       Высокий потолок с лепниной, восточные мотивы. Хрустальная люстра, в которой отражался тусклый свет. Стены цвета слоновой кости. Тяжёлые шторы, закрывающие окна, за которыми ночь. Даже не видя, знала, за стеклом, пустыня.       Пока ты не примешь своё прошлое, у тебя нет будущего.       Гермиона медленно села на кровати. Простыни сползли с плеч. На ней была лёгкая ночная рубашка, почти прозрачная в тусклом свете. Она сжала руки в кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была настоящей. Значит, она жива.       — Что я помню? — прошептала она. Голос сорвался на хрип.       Гермиона медленно встала. Ноги дрожали, подкашивались, не слушались. Она ухватилась за спинку кровати, подождала, пока мир перестанет плыть.       Рука коснулась холодного дерева двери. Она чувствовала каждую трещинку, каждую неровность. Гермиона открыла дверь.       Коридор. С высокими потолками, которые терялись во тьме. С тяжёлым ковром, который заглушал шаги.       В конце коридора горел свет. И в этом свете стоял он.       Драко. Он сильно изменился, стал сильно выше, крупнее.       Он прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди. Татуировки? С тонкими шрамами на скулах, которые она не видела раньше. С волосами, которые отросли и падали на глаза. На его губах играла ухмылка. Та, которую она видела в воспоминании.       Малфой смотрел на неё. Долго. Будто боялся, что она не выйдет.       — Долго же ты.