Беглые

      Она остановилась. Смотреть на него было странно. Пэнси сказала ей, что он жив. Но видеть его, чувствовать его присутствие, его запах, было другим.       Серые глаза оставались такими же холодными и непроницаемыми, какими она их помнила, а лицо не выражало ничего, что могло бы подсказать ей, о чём он думает. Если встреча и вызвала в нём хоть какие-то чувства, он надёжно спрятал их за привычной сдержанностью.       Гермиона поняла, что не может произнести ни одного из тех вопросов, которые преследовали её с момента пробуждения. Их было слишком много, и каждый казался одинаково важным. Где он был всё это время? Почему оказался там, в пустыне? Что произошло после ритуала? Почему именно он спас её?       Но усталость, навалившаяся на неё всей тяжестью последних дней, оказалась сильнее любопытства. Она почувствовала, что если сейчас попытается начать этот разговор, то просто не выдержит.       — Где я? — спросила она наконец.       — В моём доме, — спокойно ответил Малфой.       Она молча кивнула. Этот ответ не вызвал в ней ни удивления, ни тревоги. Сил на эмоции почти не осталось. Всё происходящее воспринималось как череда фактов, которые необходимо принять, чтобы двигаться дальше. Голод напомнил о себе резко и неожиданно. Желудок болезненно сжался, и только теперь Гермиона осознала, насколько истощено её тело.       — Я хочу есть.       На лице Драко ничего не изменилось, однако ей показалось, что он едва заметно замешкался, словно ожидал услышать совсем другие слова.       — На кухне есть еда.       Она не сразу ответила. Продолжала смотреть на него, пытаясь понять, действительно ли перед ней стоит тот человек, которого она столько времени считала погибшим. Ей казалось, что стоит отвернуться, и он исчезнет так же внезапно, как появился. Однако следующая мысль, возникшая почти машинально, заставила её нарушить молчание.       — Где Тодд?       Малфой выдержал короткую паузу.       — Не знаю, где твой коллега, Грейнджер.       Она не смогла бы объяснить почему, но была почти уверена, что он лжёт или, по крайней мере, скрывает часть правды. Однако эта уверенность не пробудила в ней желания спорить.       — А Пэнси?       — Уехала в город. Вернётся вечером.       Снова наступила тишина. Она не была неловкой; скорее, казалась неизбежной. За эти годы между ними накопилось слишком многое, и ни один разговор не смог бы вместить всего сразу. Гермиона медленно подняла на него взгляд.       — Это ты принёс меня сюда?       — Да.       — Почему?       Вопрос прозвучал почти бесцветно.       Драко некоторое время молча смотрел на неё, и его лицо оставалось таким же спокойным, как прежде.       — Ты умирала на алтаре. Я не хотел, чтобы ты умерла.       Она почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло.       — Почему?       На этот раз он отвёл взгляд к окну.       — Потому что ты ещё не закончила перевод.       Любой другой на её месте решил бы, что это издёвка или попытка уйти от ответа. Но Малфой никогда не умел красиво лгать, когда не видел в этом необходимости. Гермиона была уверена, что это не вся правда, но именно та её часть, которую он позволил себе произнести вслух.       Она медленно кивнула.       — Я пойду поем. Где кухня?       — Вниз по лестнице и налево.       Не сказав больше ни слова, Гермиона прошла вперёд. Она не поблагодарила его за спасение и не спросила, кто переодел её, как он нашёл её в пустыне или что произошло после того, как она потеряла сознание.       Все эти вопросы никуда не исчезли, но сейчас они казались далёкими и почти нереальными. Единственным, что действительно имело значение, была необходимость заставить своё измученное тело сделать ещё несколько шагов.       Гермиона медленно спускалась по лестнице, держась рукой за деревянные перила. Каждая ступень отзывалась тупой болью в ногах, но мысли были заняты совсем другим. С удивительной ясностью в голове звучала всего одна фраза: он жив.       Она повторялась снова и снова, вытесняя всё остальное, словно сознание ещё не до конца поверило в произошедшее.       Драко остался стоять у окна. Он не слышал её шагов, потому что слишком внимательно смотрел туда, где она только что стояла. Его пальцы медленно сжались в кулак. Он ожидал ненависти, обвинений, ярости, был готов принять любое наказание, которое она сочтёт справедливым.       Но её усталое безразличие оказалось несравнимо тяжелее. Она не спросила ни о чём, что терзало его самого все последние годы. Не потребовала объяснений. Не попыталась даже взглянуть на него с прежней ненавистью. Она лишь сказала, что голодна, и ушла, словно на войну с прошлым у неё больше не осталось сил.       Спустившись на кухню, Гермиона первым делом заметила окна. Они занимали почти всю стену, от пола до потолка.       За прозрачным стеклом до самого горизонта тянулось бескрайнее песчаное пространство, уже начинавшее светлеть под утренним солнцем. Воздух над дюнами едва заметно дрожал, обещая скорый зной, а далеко впереди, на самой границе между небом и землёй, темнели руины древнего храма. Это были не величественные пирамиды, к которым давно привык взгляд, а остатки чего-то гораздо более древнего и забытого.       Полуразрушенные колонны поднимались из песка, словно кости исполинского существа, которое время так и не смогло окончательно похоронить.       Гермиона невольно остановилась у порога. За два года Египет приучил её совсем к другим пейзажам: к узким улицам Каира, переполненным людьми, к облупившимся домам, к нескончаемому шуму автомобилей, голосов и рынков, где даже ночью город не позволял себе замолчать. Здесь же не было ничего, кроме песка, древних развалин и такой глубокой тишины, что она казалась почти осязаемой. Эта тишина давила сильнее любого шума.       Кухня резко контрастировала с тем, что открывалось за окнами. Она была выдержана в египетском стиле, но без показной роскоши. Тёмное дерево, широкие каменные столешницы, резные деревянные панели, геометрическая мозаика на полу и тяжёлые светильники создавали ощущение старого, обжитого пространства, в котором каждая вещь существовала ровно там, где ей следовало быть. Всё выглядело дорого, но не кричало о своей цене.       Гермиона едва заметно усмехнулась. Малфой никогда не умел делать что-то наполовину. Если строить дом, то такой, чтобы он напоминал храм. Если жить в Египте, то непременно так, будто он родился среди этих древних камней, а не вырос в английском поместье.       Мысль была настолько нелепой, что ей захотелось закатить глаза. Сарказм по-прежнему оставался самым простым способом удержаться на поверхности. Пока она могла мысленно насмехаться над ним, чувства не успевали взять верх.       Она подошла к холодильнику и открыла дверцу. Холодный свет заставил её на мгновение зажмуриться. Внутри всё было расставлено с той безукоризненной аккуратностью, которая почти раздражала: молоко, овощи, мясо, сыр, яйца, зелень, стеклянные бутылки с водой.       На одной из полок лежал бумажный пакет с ещё тёплыми лепёшками. Гермиона достала одну из них, поднесла к лицу и вдохнула запах свежего хлеба.       Она медленно прожевала его и почти сразу потянулась за следующим, не отдавая себе отчёта в том, что делает.       Её вдруг кольнула раздражённая мысль. Он мог оставить ей деньги. Мог дать возможность снять квартиру или номер в гостинице, позволить самой решать, что делать дальше. Вместо этого она оказалась здесь, в его доме, ела его хлеб и невольно принимала его заботу, хотя меньше всего на свете хотела чувствовать себя обязанной. Эта зависимость казалась унизительной, и оттого вкус свежей лепёшки раздражал её ещё сильнее. Желудок, впрочем, не разделял её принципов. Он слишком долго жил впроголодь, чтобы сейчас интересоваться тем, кому принадлежит этот хлеб.       Она села за массивный деревянный стол и провела ладонью по гладкой прохладной столешнице. Дерево было идеально отполировано, без единой царапины или случайного следа. Во всём доме ощущалась болезненная аккуратность, и Гермионе вдруг стало неловко за собственное присутствие.       Казалось, достаточно оставить где-нибудь кружку или небрежно бросить книгу, и весь этот безупречный порядок отвергнет её как нечто чужеродное.       Она молча ела, время от времени поднимая взгляд к окну. Пустыня оставалась неподвижной, хотя она знала, что это лишь обман зрения. Ветер медленно переносил песок с места на место, стирая любые следы, оставленные человеком. За два года песок стал частью её жизни. Она давно перестала замечать его. Будто пустыня успела проникнуть глубже кожи и поселилась где-то внутри.       Она налила себе воды и сделала несколько медленных глотков. Вода была холодной, с лёгким металлическим привкусом. Продолжая смотреть на древний храм, Гермиона неожиданно поймала себя на мысли, что эти полуразрушенные колонны кажутся ей живее многих людей. Они пережили империи, войны и поколения, продолжая стоять посреди песков.       Подойдя к окну, она положила ладони на прохладное стекло. За ним уже поднималось дрожащее марево, размывая очертания горизонта. Мысли сами собой вернулись к Драко.       Она вспоминала их короткий разговор в коридоре, его спокойный голос, отсутствие лишних вопросов и взгляд, который почему-то беспокоил её сильнее всего.       Он смотрел так, будто между ними не существовало этих двух лет, будто время не разделяло их вовсе. Гермиона раздражённо отвернулась. Она не хотела размышлять о нём, потому что всякая мысль неизбежно приводила к воспоминанию о ритуале.       Картины, увиденные в Аменти, всплывали одна за другой с пугающей ясностью. Она вновь видела собственные руки, испачканные кровью, слышала свой голос, жестокий и чужой, видела Малфоя, который смотрел на неё с той странной обречённой улыбкой и произносил слова, до сих пор не дававшие ей покоя. Она не понимала, было ли это прошлым, будущим или лишь иллюзией, рождённой древней магией, но именно эта неопределённость пугала её сильнее всего. Если увиденное действительно содержало хотя бы крупицу правды, значит, существовала часть её собственной жизни, о которой она не знала ровным счётом ничего.       Доев лепёшку, Гермиона поставила тарелку в раковину, но не стала её мыть. Этот жест был почти детским, совершенно бессмысленным, однако неожиданно принёс ей странное удовлетворение.       В доме, где всё существовало по строгим, безупречным правилам, ей хотелось оставить хотя бы одно маленькое несовершенство, которое принадлежало бы только ей.       Она снова подошла к окну. Солнце поднималось всё выше. Гермиона долго смотрела вдаль, пытаясь понять, где заканчивается пустыня и начинается небо, но граница между ними исчезала с каждой минутой. Она не знала, что ждёт её дальше, не понимала, кому ещё можно доверять, и отчаянно пыталась не думать о том, что присутствие Драко Малфоя вновь заставило её чувствовать слишком многое из того, что она старательно хоронила в себе последние два года.       Она не заметила, что всё это время с лестницы второго этажа за ней наблюдал Драко. Он стоял неподвижно, не желая нарушать её одиночество, и молча смотрел, как она, маленькая фигурка у огромного окна, думала настолько громко, что казалось он слышит.       Вернувшись в комнату, Гермиона первым делом закрыла дверь и медленно повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал неожиданно успокаивающе. Она машинально нажала на ручку, затем повторила это ещё раз, словно не доверяла собственным ушам. Замок держал. По какой-то необъяснимой причине ей было важно убедиться, что хотя бы здесь существует граница, которую никто не сможет пересечь без её разрешения. После всего, что произошло за последние дни, это казалось почти роскошью. Она невольно усмехнулась. Хоть что-то в доме Малфоя подчинялось её воле.       В ванной её встретила непривычная стерильная прохлада. Она открыла кран, и в белоснежную раковину с ровным шелестом хлынула прозрачная вода. Гермиона подставила ладони под поток, наблюдая, как он свободно струится между пальцами.       Простая, чистая вода. Без ржавого оттенка, без мутного осадка, без запаха хлорки и металла. Всего лишь вода, которой здесь было так много, что никто даже не задумывался о её ценности.       Что-то болезненно сжалось внутри. В Каире она таскала тяжёлые пластиковые бутылки через несколько кварталов, экономила каждый глоток, а из старых кранов в её квартире порой текла такая ржавая жижа, что ею страшно было даже умываться. Здесь же достаточно было повернуть ручку.       Она резко перекрыла воду. Несколько секунд смотрела на блестящий хромированный смеситель, а затем почти раздражённо открыла его снова, словно надеялась поймать этот дом на каком-нибудь несовершенстве. Но поток вновь оказался безупречным.       — Сволочь, — тихо произнесла она.       Слово растворилось в тишине, не получив никакого ответа.       Она глубоко вдохнула, прижала к лицу мягкое полотенце и задержалась так на несколько секунд, пока дыхание наконец не стало ровнее.       Затем медленно сняла с себя одежду. Пыль пустыни въелась в ткань так глубоко, что казалось, её уже невозможно вытряхнуть.       От вещей пахло потом.       Горячая вода обрушилась на плечи. Первые мгновения она лишь стояла под струями, позволяя телу привыкнуть к теплу. Потом закрыла глаза. Вода стекала по волосам, по шее, по спине, унося с собой песок, засохшую кровь, дорожную пыль и липкую усталость, накопившуюся за бесконечно длинные дни.       Я могла бы утонуть здесь. В его ванной. Это было бы иронично.       Гермиона не пыталась ни о чём думать. В голове наконец наступила редкая, невозможная тишина. Она просто смотрела, как мутные потоки исчезают в сливе, и чувствовала, как вместе с ними медленно растворяется напряжение, которое слишком долго не отпускало её ни днём, ни ночью.       Когда она наконец выключила воду и завернулась в большое белое полотенце, реальность вернулась почти сразу. На полу бесформенной грудой лежала её пижама, пропахшая грязным телом. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: надеть её снова она не сможет.       Гермиона ещё несколько секунд молча смотрела на эти вещи. Затем отвернулась, оставив их лежать на кафельном полу, и осторожно приоткрыла дверь. Дом встретил её той же глубокой тишиной. Поплотнее запахнув полотенце, она вышла в коридор, надеясь найти хоть что-нибудь, что можно было бы надеть.       Мокрые волосы тяжело лежали на плечах, холодные капли медленно скатывались по спине и падали на пол, оставляя за ней тёмную дорожку. Она собиралась лишь найти одежду и как можно скорее вернуться в комнату, но, проходя мимо кабинета, невольно замедлила шаг.       Из-за приоткрытой двери доносился голос Малфоя.       Он говорил спокойно, на безупречном арабском, без раздражения и привычной холодной насмешки. Это был голос человека, привыкшего отдавать распоряжения, не сомневаясь, что они будут исполнены.       Гермиона не слышала собеседника, только его короткие, чёткие фразы.       — Завтра утром. Южный маршрут. Предупреди людей на точке, чтобы не задерживались.       Она замерла.       Несколько секунд в кабинете было тихо, говорил кто-то другой, а затем Драко снова произнёс, всё тем же ровным тоном:       — Если попытаются перехватить груз, мы знаем, где держат людей. Первыми не уничтожать, но если начнут сопротивляться, свидетелей оставлять не нужно.       По спине пробежал холодок.       Она слишком хорошо знала этот язык. За два года в Каире ей не раз приходилось слышать подобные разговоры. Так обсуждали контрабанду, нелегальные перевозки, сделки, в которых человеческая жизнь была всего лишь одной из переменных.       В этом голосе не было жестокости. Именно это пугало сильнее всего. Для человека, произносившего такие слова, они давно стали обыденностью.       Она уже собиралась уйти, когда услышала имя.       — Блейз лично проверит сделку на восточной точке.       Мир будто на мгновение перестал двигаться.       Блейз.       Блейз грёбанный Забини.       Перед глазами вспыхнули воспоминания: слизеринская гостиная, ленивые усмешки, бесконечные перепалки с Пэнси, его спокойный голос.              А затем другая картина, гораздо более свежая: пожелтевший некролог, который она держала в руках в своей маленькой квартире в Каире. Она перечитывала его снова и снова, пока слёзы не перестали идти, убеждая себя, что оплакивает ещё одного человека, которого у неё отняла война.       Он оказался жив.       Он работал с Малфоем. Здесь все работали с Малфоем. Даже она сама, не зная об этом. Хотя чего ожидать, они все старые друзья, даже Пэнси. Но как Грейнджер попала к эту своеобразную компанию?       Гермиона медленно прислонилась плечом к стене, пытаясь справиться с внезапной слабостью. Сердце билось где-то в горле. Из кабинета больше не доносилось ни слова. Послышался негромкий стук, Драко положил на стол документы, а затем раздались шаги.       Он направлялся к двери.       Она отступила от двери. Сердце стучало где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках.       Ещё шаг, ещё один…       Она уже собиралась уйти, когда за спиной тихо щёлкнула дверная ручка.       Гермиона замерла.       Несколько долгих секунд они оба молчали. В коридоре было слышно только, как капли воды с её мокрых волос падали на деревянный пол.       — Подслушивать нехорошо, Гермиона, — спокойно произнёс Драко.       Она медленно повернулась. Их разделяло всего несколько шагов. Малфой стоял в дверном проёме, одной рукой опираясь о косяк. Его лицо оставалось привычно непроницаемым, но взгляд сразу остановился не на полотенце и не на мокрых следах на полу. Он смотрел ей в глаза.       Гермиона ответила тем же       — Блейз жив, — тихо сказала она. Это не был вопрос.       Драко молчал. Одного этого молчания оказалось достаточно.       Она почувствовала, как внутри что-то медленно оседает. Именно оседает, последние сомнения наконец нашли своё место.       — Значит… все были живы.       Он не ответил.       — Пэнси знала.       Тишина.       — И ты знал.       Драко чуть прикрыл глаза, будто заранее понимал, к чему приведёт этот разговор.       — Да.       Гермиона смотрела на него, пытаясь найти на его лице хоть что-то. Но перед ней по-прежнему стоял человек, который давно научился скрывать всё, что происходило внутри.       — Два года, — почти шёпотом произнесла она. — Два года я хоронила людей, которые, оказывается, продолжали жить.       Она невольно рассмеялась.       — Я читала ваши некрологи, Малфой. Я пыталась научиться жить с мыслью, что всех больше нет.       Её голос дрогнул впервые за всё время.       — А вы… просто позволили мне в это верить.       Драко не отвёл взгляда.       — Это было необходимо.       — Необходимо? — Гермиона коротко усмехнулась.       Драко сделал едва заметный шаг вперёд.       — Если бы кто-то узнал, что мы живы…       — Нет. — она перебила его. — Не надо.       Он замолчал.       — Не объясняй.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Между ними повисло тяжёлое молчание.       Гермиона вдруг поняла, что злится вовсе не из-за лжи. Она злилась потому, что за два года успела оплакать этих людей. Пережила их смерть. Смирилась с ней, а теперь кто-то одним коротким разговором перечеркнул весь этот путь, её горе никогда ничего не значило.       Она медленно покачала головой.       — Я больше не знаю, чему верить.       Эти слова прозвучали почти беззвучно. Драко сделал ещё один шаг, но остановился, заметив, как она едва заметно отступила назад.       Этого движения оказалось достаточно.       Он понял.       Сейчас она боялась его. Его лжи.       — Мне нужна одежда. — наконец, она вспомнила зачем шла сюда изначально.       — Первая дверь слева. Возьми всё, что понадобится.       Он сказал это так же спокойно. Не предложил принести вещи, не стал задавать вопросов и не проявил ни малейшего любопытства. Просто оставил ей право самой решить, что надеть. Гермиона молча кивнула и направилась к лестнице.       Гардеробная оказалась меньше, чем она ожидала. Не роскошная, не похожая на музей дорогих вещей, а скорее безупречно организованная. За стеклянными дверцами ровными рядами висели рубашки, пиджаки, брюки и пальто. Всё было рассортировано по цветам и тканям, здесь не одевались ежедневно. Ни одной вещи, брошенной на спинку стула. Ни одной небрежно расстёгнутой пуговицы.       Псих.       Она медленно провела взглядом по вешалкам и неожиданно почувствовала себя лишней. Казалось, само пространство сопротивлялось её присутствию. Всё вокруг принадлежало человеку, который привык держать свою жизнь под контролем, тогда как её собственная давно рассыпалась на осколки.       Рука сама потянулась к атласной чёрной рубашке. Гермиона сняла полотенце и осторожно надела её.       Ткань легко скользнула по ещё влажной коже, окутывая знакомым, но уловимым мужским запахом. Сандал, свежесть дорогого мыла, что-то древесное и холодное, неразличимое.       Она невольно задержала дыхание. Рубашка оказалась настолько велика, что свободно спадала почти до середины бедра, скрывая фигуру и превращаясь скорее в короткое платье, чем в элемент мужского гардероба. Надевать брюки не было никакой необходимости. Она лишь подвернула длинные рукава до локтей, пытаясь хоть немного приспособить вещь под себя.       Нижнего белья среди аккуратно развешенных рубашек и брюк, разумеется, не оказалось. Гермиона с тихим вздохом открыла один выдвижной ящик, затем другой, перебирая сложенные стопками вещи с тем чувством неловкости, которое неизбежно возникает, когда вторгаешься в чужую жизнь без разрешения.       Лишь в самом нижнем ящике, за несколькими аккуратно сложенными футболками, она наконец наткнулась на кружевное женское бельё.       Она замерла на секунду, потом тихо усмехнулась.       — Надо же… неужели кто-то забыл.       Мысль о том, что у Малфоя были женщины, не вызвала ни удивления, ни ревности. Скорее лёгкое раздражение, смешанное с усталостью. Конечно были. Было бы странно, если бы нет.       Она внимательно осмотрела бельё. Оно оказалось чистым, аккуратно сложенным, его постирали и убрали в шкаф, а потом просто забыли о нём.       Несколько мгновений Гермиона колебалась, после чего коротко пожала плечами. В её положении выбирать не приходилось.       Она надела бельё.       Подойдя к зеркалу, Гермиона остановилась.       На неё смотрела незнакомая девушка с влажными спутанными волосами, босыми ногами и в чёрной рубашке, которая явно принадлежала другому человеку.       Она долго смотрела на собственное отражение, не узнавая его.       Я в его доме. В его одежде. Живу по его правилам.       Мысль пришла сама собой, тихая и тяжёлая.       И самое страшное… я больше не понимаю, где заканчивается его мир и начинается мой.