Беглые

      Драко всегда считал, что умеет распознавать приближение беды.       За годы войны это превратилось почти в инстинкт. Беда редко приходила внезапно. Обычно она сначала меняла воздух в комнате, заставляла замолчать птиц за окном, оставляла во рту металлический привкус тревоги. Она предупреждала о себе сотней мелочей, которые большинство людей предпочитало не замечать. А он привык замечать. Это было вопросом выживания.       Поэтому, когда среди ночи его разбудило чувство необъяснимого беспокойства, он не стал убеждать себя, что это пустяки. Просто открыл глаза и сел на кровати, вслушиваясь в темноту спальни. За окнами шумел ветер. В доме было тихо.       Но что-то было не так.       Последние несколько недель это чувство появлялось всё чаще. Сначала он списывал его на усталость. Потом на бессонницу. Потом перестал искать объяснения.       Мысль о Гермионе давно стала вредной привычкой. Он давно должен был выжечь её из себя, как выжигают гниющую плоть. Не смог. Или не захотел.       Драко раздражённо выдохнул и поднялся с кровати. Подошёл к окну, распахнул створку. Ночной воздух ударил в лицо. Обычно это помогало привести мысли в порядок. Тревога никуда не исчезла. Наоборот, медленно росла, набухала, словно где-то далеко, за гранью видимого мира, натягивалась невидимая струна. С каждой секундой всё сильнее.       Драко нахмурился. Что-то происходило. Он не мог объяснить, откуда взялась эта уверенность. Просто знал. Так же ясно, как человек знает о приближении грозы ещё до первого раската грома.       Несколько дней назад он почти убедил себя отказаться от мысли, что она ещё в Египте, здесь, рядом. Слишком много времени прошло. Но теперь эта мысль вернулась.       Драко закрыл глаза.       И в этот момент боль ударила.       Без предупреждения, словно кто-то раскалённым клинком вошёл прямо между рёбер и провернул лезвие внутри. Воздух выбило из лёгких. Он согнулся пополам, вцепившись пальцами в подоконник так, что костяшки побелели. В ушах зашумело. Перед глазами потемнело.       Он слишком хорошо знал физическую боль, знал, как она ощущается, знал её границы. У этой боли границ не было. Она проходила сквозь тело, не задерживаясь в нём, будто страдало не мясо и кости, а что-то гораздо глубже. То, чему вообще не полагалось болеть.       Драко зажмурился, пытаясь взять себя в руки.       И тогда вместе с болью пришло ощущение.       Кровь.       Он почувствовал её вкус на языке. И запах, сладковатый, который невозможно спутать ни с чем. Кровь была везде. Она текла по его рукам, хотя руки были сухими.       Пламя.       Пламя лизало темноту, отбрасывало тени на стены. И в этом пламени он увидел её, на коленях, с ножом в руке, с пустыми глазами.       Древние слова. Он не понимал их, не знал этого языка, но смысл врезался в сознание. Я отдаю свою кровь. Я отдаю свою боль. Я отдаю свою жизнь. Гермиона произносила их где-то далеко, а он слышал каждое слово.       Картины мелькнули и исчезли, оставив после себя пульсирующую пустоту. Гермиона что-то делает. Что-то настолько опасное, что последствия бьют через тысячи миль, сквозь камень и песок, сквозь время и расстояние.       Новая вспышка боли заставила его опереться рукой о стену. Пальцы дрожали. Он не мог вздохнуть, грудь сдавило.       В голове внезапно всплыл разговор четырёхлетней давности. Её записи, разбросанные по столу. Её исследования, спрятанные в старых книгах. Древние культы, забытые египетские ритуалы, тексты, которые она искала с одержимостью человека, давно переставшего заботиться о собственной безопасности.       Он думал, она ищет способ восстановить память. Он думал, она ищет ответы о прошлом.       Он ошибался.       Она искала оружие. Или жертву. Или способ исчезнуть, оставив после себя только пепел.       Драко медленно поднял голову. Посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали.       — Что ты натворила?.. — хрипло прошептал он в пустую комнату.       Боль только начала отступать медленно, будто не желая отпускать его из своих цепких пальцев, когда камин вспыхнул зелёным.       Драко продолжал стоять возле окна, упираясь ладонью в прохладный камень подоконника, и пытался понять, почему его до сих пор трясёт изнутри.       Лишь когда из гостиной донёсся звук тяжёлых шагов, не сулящих ничего хорошего, он медленно повернул голову. Наглости хватило бы только у двух людей.       Блейз появился первым. Раздражённый и явно злой. Его челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном. Он даже не посмотрел на Драко, сразу прошёл к столу, бросил на него свёрнутый свиток, и только потом, спохватившись, повернулся, вглядываясь в лицо Малфоя.       Тео вошёл следом.       И это было хуже.       Потому что Тео не выглядел злым. Он выглядел обеспокоенным. А это никогда не сулило ничего хорошего.       — Скажи мне, что ты решил устроить собрание посреди ночи только потому, что соскучился, — сухо произнёс Драко.       Блейз даже не улыбнулся.       — Барьер сработал.       В комнате повисла тишина. Драко почувствовал, как боль под рёбрами снова шевельнулась. Едва заметно, но достаточно, чтобы испортить настроение окончательно.       — Какой именно?       — Южный сектор.       Теперь он повернулся полностью. В доме воцарилась тишина. Южный сектор был далеко. Очень далеко. Почти на границе территорий, которые люди Драко контролировали в пустыне. Место настолько бесполезное, что обычно там происходили лишь две вещи: контрабанда и смерть.       — Что произошло?       Тео молча бросил на стол свиток. На пожелтевшей карте вспыхивала алая точка. Она пульсировала. Будто живое сердце, которое билось в глубине пустыни, посреди безжизненных песков.       — Это началось сорок минут назад, — сказал Тео.       — Кто-то пересёк барьер?       — Нет.       — Тогда что?       Тео выругался на арабском. Редкость для него. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость, которая въелась в кожу за эту бесконечную ночь.       — Мы не знаем.       Драко подошёл ближе. Ноги слушались с трудом, внутри всё болело, каждый шаг отдавался где-то в позвоночнике. Но он заставил себя идти ровно, не показывая, что его трясёт.       Алая точка продолжала мерцать.       И чем дольше он на неё смотрел, тем сильнее становилась боль внутри.       — Барьер не был повреждён, — продолжил Тео, понизив голос. — Никто его не вскрывал. Никто через него не проходил. Никто не атаковал его снаружи.       — Тогда почему он сработал?       Тео несколько секунд молчал. В комнате стало холоднее, или это просто показалось Драко? Он перевёл взгляд на Блейза, на его сжатые кулаки. Потом снова на Тео.       — Потому что что-то проснулось внутри, — сказал Тео. Голос его был ровным, почти безразличным, но только почти. Потому что под этим безразличием скрывалось то же напряжение.       — Объясни.       — Барьер реагирует на крупные выбросы магии.       — Я помню, как работают мои собственные чары.       — Тогда ты понимаешь проблему.       Драко понимал. Очень хорошо понимал.       Барьер охватывал десятки километров пустыни. Он был настроен на вторжения, на магические взрывы, на крупные перемещения людей и существ. Но сейчас сигнал пришёл из самого центра защищённой территории. Из места, где вообще никого не должно было быть.       Это означало только одно: кто-то находился там уже давно. Достаточно давно, чтобы пройти незамеченным. И теперь этот кто-то творил нечто настолько мощное, что барьер решил предупредить своих хозяев самостоятельно.       Драко посмотрел на карту ещё раз. Южный сектор. Безлюдные земли. Старые руины. Погребённые храмы. Древние комплексы, которые местные предпочитали обходить стороной даже днём.       И неожиданно боль ударила снова.       На этот раз настолько резко, что перед глазами вспыхнули искры. Они рассыпались по углам зрения, а следом пришла пульсирующая тяжесть в затылке. Он схватился за край стола, сжал его так, что костяшки побелели. Блейз сразу это заметил, его взгляд стал тяжелее.       — Малфой?       — Всё нормально.       — Не ври.       Драко не ответил.       Потому что в ту же секунду внутри головы вспыхнуло видение. Кровь на камне. Чёрный алтарь. Песок, который лезет под кожу. И голос. Женский голос. Настолько далёкий, что слов разобрать было невозможно. Но холодок пробежал по спине, останавливаясь где-то у основания черепа.       Видение исчезло прежде, чем Драко успел понять, слышал он его на самом деле или только вообразил. Тишина затянулась. Тео внимательно наблюдал за ним. Его глаза сузились, пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули.       — Ты уже догадался, да? — спросил он.       Драко медленно поднял голову.       — О чём?       — Что это она.       Сердце пропустило удар. Всего один. Но этого оказалось достаточно. Потому что они оба понимали, кого именно Тео имеет в виду.       Гермиону.       Несколько секунд никто не произносил ни слова. Мужчины замерли, ожидая, что скажет Драко. Блейз медленно опустился в кресло. Провёл ладонью по лицу, потом по шее, потом сжал пальцы в замок на затылке.       — Ты хоть представляешь, что она там делает? — спросил он. Голос его был хриплым. — Что она там, блять, забыла?       — Не знаю, — ответил Драко.       И это была правда. Он не знал, что именно она делает. Не знал, зачем пошла в это проклятое место. Не знал, какой ритуал заставил его чувствовать её боль за сотни миль. Но какая-то часть его сознания уже складывала пазл, с нежеланием принимать правду. Драко смотрел на карту, пульсирующую алую точку, которая билась где-то посреди пустыни, в десятках километров от ближайшего жилья, от воды, от помощи. Она была одна.       — Ты не знаешь, что она делает. — голос Блейза был резким. — Может, она…       — Мне плевать, что она делает. — Драко застегнул мантию. — Она там, а я здесь. Этого достаточно.       — Аппарировать туда не получится, — сказал Тео.       Южный сектор был изрезан старыми защитными чарами задолго до того, как эта территория перешла под их контроль. Некоторые участки пустыны вели себя странно, пространство там ломалось, смещалось, сворачивалось само в себя, подчиняясь законам, которые никто уже не помнил. Именно поэтому большая часть древних руин до сих пор оставалась нетронутой. Потому, что сама земля не пускала туда чужаков. Аппарация в тех местах была верным способом потерять половину собственного тела где-нибудь в другой части Египта, а то и вовсе размазать себя по песку тонким слоем, который ветер развеет до рассвета.       — Тогда что предлагаешь?       Тео подошёл к столу, развернул карту, и его пальцы замерли на краю пожелтевшего пергамента. Алая точка продолжала мерцать.       Несколько секунд он изучал её, вглядываясь в линии и отметки, которые для постороннего взгляда были не более чем хаотичным нагромождением знаков. Затем вытащил палочку.       — Мне нужна привязка, — сказал он, не поднимая головы.       — Какая ещё привязка? — Блейз нахмурился, подавшись вперёд.       — Магическая.       Тео наконец поднял взгляд. В его глазах отражался тусклый свет камина, и в этом отражении было что-то тревожное, почти незнакомое.       — Если выброс действительно настолько сильный, как показывает барьер, я могу зацепиться за его след. Создать временный портключ прямо здесь, на месте.       Блейз тихо присвистнул. Звук вышел сухим, неуверенным.       — Ты спятил.       — Возможно.       — Возможно? — Блейз усмехнулся, но в его усмешке не было веселья, только напряжение, которое копилось в нём последние часы. — Ты хоть представляешь, что будет, если ты ошибёшься?       — Заткнись, Блейз.       Тео уже склонился над картой, не дожидаясь ответа. Кончик палочки коснулся бумаги, и чернила на пергаменте мгновенно пришли в движение. Линии потекли, переплетаясь друг с другом в сложном танце, который Драко видел уже не раз. Песчаные цвета карты постепенно наливались тусклым красным свечением.       Воздух в комнате стал тяжелее. Драко почувствовал это кожей, лёгкими, каждой клеткой, которая вдруг замерла в ожидании. Магия собиралась вокруг Тео плотными невидимыми слоями. Старая магия. Опасная. Та, которую нормальные люди старались использовать как можно реже, потому что за неё всегда приходится платить. Впрочем, Тео никогда не относился к категории нормальных людей.       — Мне нужен предмет, — сказал он, не оборачиваясь.       Драко молча запустил руку в карман, вытащил серебряную зажигалку и бросил её на стол. Она звякнула о дерево.       — Если мы умрём, — произнёс Блейз, глядя на зажигалку так, будто прощался с ней, — хочу, чтобы ты знал, я её подарил.       — Запиши в завещание, — ответил Тео без тени улыбки.       Он взял зажигалку, положил её прямо на центр карты, туда, где алая точка пульсировала ярче всего, и замер на мгновение, прислушиваясь к чему-то, что слышал только он.       Алая точка вспыхнула.       Настолько, что свет стал резать глаза, отбрасывать алые блики. Драко показалось, что он вновь слышит голос. Очень далёкий, почти утонувший в шуме крови, которая пульсировала в его висках, но он был там. На грани восприятия. На краю сознания.       Его пальцы сжались на подлокотнике кресла.       Тео несколько секунд смотрел на него, изучая, возможно, впервые за долгое время видя в нём не Господина, не Драхмана, не того, кто редко показывает слабости, а просто человека, который боится. Потом коротко кивнул, как если бы получил подтверждение тому, что и так знал.       Затем взмахнул палочкой.       Воздух разорвался сухим хлопком, неестественным, само пространство протестовало против того, что с ним делали. Зажигалка дёрнулась. Один раз. Второй. А затем над ней возник тонкий столб красноватого света. Он поднимался вверх, уходя под потолок, проникая сквозь камень и дерево, словно соединяя эту комнату с чем-то очень далёким. С чем-то, что звало.       — Получилось, — тихо сказал Тео.       Блейз посмотрел на светящийся предмет. Тео перевёл взгляд на Драко.       — Портключ нестабильный.       — Насколько?       — Очень.       — Насколько очень? — уточнил Блейз, но в его голосе уже не было насмешки.       — Нас может выбросить в пяти метрах от точки. Или в пяти километрах. — Тео говорил спокойно, но Драко видел, как напряжены его плечи, как побелели пальцы, сжимающие палочку. — Ближе мы всё равно не попадём.       Драко смотрел на тонкий красный луч. И чувствовал, как боль внутри становится сильнее. С каждой секундой. Словно что-то на другом конце этой связи медленно угасало.       Он больше не мог ждать. Поэтому первым шагнул вперёд и схватил портключ.       Магия ударила мгновенно. Воздух исчез из лёгких, вырвался наружу вместе с хриплым выдохом. Пол ушёл из-под ног, и на мгновение Драко повис в пустоте, не чувствуя ни верха, ни низа, ни времени, которое, казалось, остановилось.       За его спиной Блейз и Тео переглянулись. Потом Блейз тяжело поднялся из кресла, бросил короткое:       — Идиот.       Тео ничего не сказал. Просто пошёл следом.       Мир смялся вокруг них. В ушах зашумела собственная кровь, которая бешено колотилась где-то в горле.       Последним, что Драко успел подумать, было то, что если Гермиона действительно находится в центре этого безумия, если она делает то, о чём он боялся даже думать, то лучше бы ей оказаться живой. Потому что если она умрёт после всего, через что заставила его пройти, он найдёт способ убить её лично.       А потом воскресить.       И убить снова.       Портключ выбросил их из пространства так резко, что внутренности Драко перевернулись. Мир сжался в одну ослепительную вспышку, а затем с такой же жестокостью развернулся обратно, вонзив в лёгкие обжигающий воздух пустыни.       Ноги ударились о песок с такой силой, что колени едва не подломились. Драко удержал равновесие и сразу вскинул голову.       Первое, что он увидел, был огонь.       Он стоял вокруг древнего алтаря живым кольцом, вздымаясь вверх высокими алыми языками, которые лизали ночное небо. Пламя было выше человеческого роста, выше колонн, окружающих руины, и освещало пустыню болезненным красноватым светом, от которого у Драко заболели глаза.       Рядом тяжело выругался Блейз, хрипло, с надрывом. Тео замер. Никто из них не двигался. Потому что в центре этого пламени была она.       Гермиона.       В нескольких футах над чёрной каменной плитой её тело парило в воздухе, подчиняясь древней силе. Её волосы медленно двигались в воздухе, словно под водой, неестественно. Подол одежды колыхался вокруг ног. Руки были разведены чуть в стороны, а голова запрокинута назад так сильно, что Драко стало больно смотреть на её открытое горло, готовое принять удар.       Из рассечённого запястья по левой руке стекала кровь. Неестественно медленно. Капли срывались вниз, падали на чёрный камень и впитывались мгновенно, алтарь пил её, не насыщаясь.       Свечи, расставленные вокруг, давно перестали быть свечами. Их пламя вытянулось в огромные столбы огня, они ревели вокруг неё, охраняли.       Но страшнее всего были глаза.       Гермиона смотрела в небо. И её глаза были абсолютно белыми. Без единого признака чего-то живого, чего-то человеческого.       Драко почувствовал, как внутри всё оборвалось. Ледяная пустота разлилась под рёбрами, вытесняя воздух, вытесняя тепло, оставляя после себя только ровный ужас.       На один короткий миг ему показалось, что он опоздал. Что перед ним уже не Гермиона. Что она там, внутри этого огненного кокона, уже не слышит, не чувствует ничего. Что он пришёл слишком поздно. После всех ночей, когда он убеждал себя, что ему всё равно. После каждой чёртовой минуты, когда его тело выло от боли, которая не была его собственной, а он делал вид, что ничего не происходит.       Боль под рёбрами ударила с новой силой, такая острая, что в глазах потемнело. Драко схватился за грудь, сжал зубы, но не издал ни звука. Только смотрел. Смотрел, как пламя касается её лица, не причиняя вреда. Как ветер играет её волосами. Как кровь капает на камень, и камень благодарно темнеет.       И в этот момент Гермиона пошевелилась. Её тело дрогнуло. Пламя вокруг алтаря вспыхнуло ярче, взревело так громко, что заложило уши. Воздух задрожал мелкими толчками, древняя магия не выдерживала присутствия живых.       По камню побежали трещины. Паутинистые, они расползались от алтаря во все стороны, углубляясь, превращаясь в пропасти.       А потом её глаза нашли его.       Сквозь весь этот кошмар на одну долю секунды. Белые, они смотрели прямо на него. И Драко показалось, что он увидел в них что-то. Отчаяние. Или мольбу.       Он не знал.       Драко сделал шаг вперёд. Нога утонула в песке по щиколотку. В воздухе запахло горелым.       Белизна исчезла из её глаз. На смену пришла знакомая каризна, мутная, затянутая пеленой, но живая. Лицо Гермионы исказилось от ужаса. Словно она внезапно вспомнила, что у неё есть тело. Словно поняла, где находится и что с ней делают.       Пламя погасло.       Ветер вернулся с резким ударом, хлестнул по лицу песком, заставил зажмуриться.       Гермиона упала на алтарь.       Драко видел как её тело обмякло, как голова запрокинулась назад, как волосы рассыпались по чёрному камню. Камень встретил без тепла, без памяти о том, что в него только что было вложено.       Он сорвался с места. Ноги утонули в песке. Он бежал, и каждый шаг отдавался в кончиках пальцев, которые тянулись к ней.       Её глаза были закрыты. Грудь не вздымалась, или он просто не видел в этой темноте.       Драко упал на колени перед алтарём, схватил её за плечи, притянул к себе. Она была лёгкой и холодной. Кровь на руке уже засохла, стянула кожу, превратилась в тёмную корку.       Он прижал пальцы к её шее, к сонной артерии.       Слабо. Почти неощутимо, но пульсировала.       — Ты жива, — прошептал он. Голос сорвался, рассыпался на хрипы. — Ты жива, слышишь?       Где-то позади кричал Блейз что-то про портключ, про время, про то, что нужно уходить. Тео выкрикивал заклинания, пытаясь погасить последние искры в воздухе, безуспешно. Но Драко ничего этого не слышал. Он смотрел на неё. На её лицо, бледное, с запёкшимися губами, с чёрными кругами под глазами, которые стали такими глубокими.       Он поднял её. Прижал к груди. Голова Гермионы безвольно упала ему на плечо, волосы рассыпались по его руке.       — Мы уходим, — сказал Драко, поднимаясь.

***

      Я не знаю, где я.       Здесь темно. Темнота густая, она давит на глаза, на грудь, на горло. Я дышу, но воздуха нет. Или есть. Я не понимаю.       Мне холодно. Так холодно, что зубы стучат, но я не чувствую своего рта. Не чувствую губ. Может, я вообще ничего не чувствую. Может, меня нет.       Я пробую пошевелиться, не выходит. Руки не слушаются. Ноги не слушаются. Я даже не знаю, есть ли они у меня ещё. Та рука, которую я резала, болит. Или не болит. Или уже всё равно.       Кто я?       Я помню, что у меня было имя. Было лицо. Была жизнь. Но сейчас всё расплывается. Я пытаюсь ухватиться за что-то, но пальцы скользят. Имена уплывают. Лица стираются.       Была школа? Был замок? Были друзья?       Был он.       Кто он? Не помню. Только руки. Они держали меня. Они не отпускали. Я хочу, чтобы они держали меня сейчас. Я хочу почувствовать это тепло. Но вокруг только холод и пустота.       Где я?       Здесь пахнет песком. Или это мне кажется. Он скрипит на зубах, когда я пытаюсь дышать. Я проглатываю его, и он царапает горло. Мне больно. Но боль далеко. Как будто она не моя. Как будто я слышу её откуда-то из другой комнаты.       Я закрываю глаза. Или они уже закрыты? Я не знаю. Здесь всё одинаково, темнота, холод, пустота.       Я вспоминаю что-то. Обрывок. Крик. Свой или чужой, не пойму. Свет. Красный. Огонь? Или кровь. Моя кровь. Она текла по руке, капала на камень. Камень пил её. Я помню. Я резала себя. Зачем?       Не помню.       Была цель. Было что-то важное. Что-то, ради чего стоило идти в пустыню. Ради чего стоило терять кровь, терять себя. Но сейчас я не помню. Осталась только пустота и холод.       Я хочу домой. Но я не помню, где он. Я хочу к маме. Но я не помню её лица. Я хочу к нему. Но я не помню, кто он.       Только руки.       Они меня нашли. Они подняли меня. Они не отпустили.       Где они сейчас?       Я зову, нет голоса. Я плачу, нет слёз. Я пытаюсь встать, нет ног.       Может, я умерла. Может, это и есть смерть, ничего, пустота, холод и забвение. Я не знаю, страшно ли мне. Наверное, да. Но страх тоже где-то далеко. Как боль. Как память. Как всё, что было раньше.       Я проваливаюсь. Глубже. Ещё глубже.       Темнота смыкается надо мной, как вода. Я тону. Я не борюсь. Нет сил. Нет желания. Только где-то там, на самом дне, теплится что-то маленькое, слабое. Надежда? Или это просто воспоминание о тепле? О его руках.       Я цепляюсь за это. Не знаю зачем. Не знаю, есть ли смысл. Но цепляюсь.       Вдруг он придёт. Вдруг он снова меня найдёт.