Беглые

Малфой-мэнор, 1997

      Малфой-мэнор встретил его привычной тишиной. Всё было таким же, как вчера, как неделю назад, как год назад.       Нарцисса сидела на диване с книгой в руках. Услышав шаги, она подняла голову и замерла. В первое мгновение ей показалось, что сын просто устал. Потом она увидела его лицо.       Драко выглядел так, словно оставил часть себя где-то далеко за пределами этого дома.       — Ты вернулся, — тихо сказала она.       Он остановился посреди комнаты и несколько секунд смотрел на огонь, будто собираясь с мыслями.       Когда он наконец заговорил, голос прозвучал ровно.       — Я убил Дамблдора.       Книга выскользнула из её пальцев и с тихим стуком упала на пол. Нарцисса медленно поднялась.       Драко опустил взгляд на лежащую у её ног книгу и машинально шагнул вперёд, собираясь поднять её.       Это было совершенно обычное движение.       Но Нарцисса вдруг резко отступила назад. Очнулась только после того, как сделала этот шаг.       Её спина почти коснулась края дивана.       Драко замер.       На мгновение его взгляд остановился на её лице.       Движение, которое невозможно подделать или спрятать.       Нарцисса испугалась. Как человек пугается огня, прежде чем успевает вспомнить, что это всего лишь свеча.       Драко медленно выпрямился.       Уголок его губ дёрнулся в странной усмешке, от которой почему-то стало ещё страшнее.       — Ты боишься меня?       Нарцисса моргнула, словно не сразу поняла вопрос.       — Что?       — Ты отшатнулась.       Она покачала головой.       — Нет, конечно нет.       — Правда?       Он смотрел на неё не отрываясь. И впервые Нарциссе захотелось отвернуться.       — Ты мой сын, — тихо сказала она.       — Я был им вчера. — ответ прозвучал почти без эмоций.       Драко перевёл взгляд на книгу, всё ещё лежащую на полу между ними.       — А сегодня ты смотришь на меня так, будто не уверена, кто именно вошёл в этот дом.       Нарцисса почувствовала, как болезненно сжалось сердце. Потому что в его словах была правда.       Совсем немного.       Она любила его так же сильно, как любила всегда. Но сейчас, глядя на высокого бледного юношу перед собой, вдруг с ужасом понимала, что не знает, что произошло на той башне вместе с Дамблдором.       Не знает, какую часть своего сердца он оставил там.       И осталась ли у него эта часть вообще.       Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего, кроме усталости.       — Я сделал то, чего они от меня ждали.       Она смотрела на него и не узнавала собственного сына. Нет. Просто раньше в его глазах всегда было что-то живое. Сейчас там не осталось ничего.       Вместе с директором Хогвартса умерла какая-то часть самого Драко.       — Ты не должен был делать это один, — прошептала Нарцисса.       — Но сделал.       Драко провёл ладонью по лицу и вдруг отвернулся, ему стало тяжело выдерживать её взгляд.       — Самое смешное, мама, что я даже не думаю о Дамблдоре.       Нарцисса нахмурилась.       — Что ты имеешь в виду?       Некоторое время он молчал. Потом медленно произнёс.       — Там была Грейнджер.       Имя прозвучало неожиданно. Почти неуместно.       — Она видела всё.       Драко опустил взгляд на собственные руки, отвращение крутилось в голове, не показываясь на лице.       — Она смотрела на меня так, будто я ещё мог остановиться. В её глазах не было обыденной ненависти.       В его голосе впервые появились эмоции.       — А потом её схватили. Забини и Нотт.

***

      Она давно перестала понимать, сколько идёт.       В пустыне время умирает первым.       Оно осыпается с человека так же неизбежно, как песок осыпается с гребней дюн после ветра. Через несколько часов пути Гермиона уже не могла бы сказать, когда именно взошла луна, сколько раз останавливалась перевести дыхание и сколько миль осталось позади. Всё это перестало иметь значение.       Палочку она убрала в сумку ещё на полпути. Бесполезно. Как только ступила на песок, почувствовала, древняя магия этого места не терпит чужой. Палочка молчала, не отвечала на мысленные команды. Аппарировать тем более. Здесь даже воздух был другим, будто сама земля держала её.       Гермиона не знала, накрыт барьером весь район или только то место, куда она шла. Знала одно, если попробует пробить его магией, её обнаружат. Скарабеи, Гиены, Круг, кто-то из них точно отслеживает всплески в пустыне.       Она убрала палочку глубже в карман. Не вынимала больше.       Ночь накрыла пустыню тяжёлым чёрным покрывалом. Облака скрыли луну ещё несколько часов назад, и теперь темнота казалась почти материальной. Она лежала на песке, висела в воздухе, забиралась под одежду вместе с холодом. Гермионе чудилось, что она идёт внутри огромного мёртвого мира, который давно пережил своих богов и теперь равнодушно наблюдает за её мучениями.       Днём эта земля убивала жарой.       Ночью холодом.       Когда она только приехала в Египет, ей казалось смешным, как местные кутаются в куртки при тринадцати градусах. Тогда ей казалось, что после английских зим это почти лето.       Теперь она понимала.       Тринадцать градусов посреди пустыни ощущались совсем иначе.       После сорокаградусного пекла тело не воспринимало такой холод как лёгкую прохладу.       Холод проникал медленно и методично. Он просачивался сквозь ткань джеллабы. Забирался под рёбра. Обнимал позвоночник ледяными пальцами.       Песок был повсюду. Гермионе начинало казаться, что она уже не может вспомнить, каково это быть от него свободной. Он забрался в волосы и превратил тяжёлые кудри в спутанный колючий клубок. Набился в рукава, скользил по коже каждый раз, когда она двигала руками, собирался за воротником и тёр шею до болезненного раздражения. Он лежал между пальцами ног, смешиваясь с кровью и грязью, забивался в старые мозоли и свежие раны.       Каждый раз, когда Гермиона сглатывала, на зубах раздавался тихий скрип. Песчинки попадали в рот вместе с ветром и оседали на языке тонким слоем пыли. От них невозможно было избавиться. Она тёрла губы рукавом, сплёвывала, пыталась вытереть лицо ладонью, но через несколько минут всё начиналось заново. Казалось, сама пустыня медленно и терпеливо проникала в неё, заполняя собой каждую складку одежды, каждую царапину, каждую клеточку тела.       Ботинки начали разваливаться ещё несколько часов назад.       Сначала на левом отклеилась подошва. Гермиона заметила это не сразу. Лишь когда нога в очередной раз зацепилась за песок, она остановилась и посмотрела вниз. Подошва беспомощно болталась, держась на жалких остатках старого клея. Некоторое время она просто смотрела на неё, чувствуя странное безразличие. Ей следовало бы разозлиться или хотя бы расстроиться, но внутри было слишком пусто для подобных эмоций.       Она медленно опустилась прямо на холодный песок. Тот сразу начал проникать под одежду, но ей было всё равно. От подола пришлось оторвать длинную полоску ткани. Гермиона надеялась примотать подошву хотя бы на время, выиграть ещё несколько километров пути. Однако пальцы почти не слушались. Они дрожали от холода так сильно, что ткань постоянно выскальзывала из рук. Узлы расползались прежде, чем она успевала их затянуть.       Ветер словно издевался над ней. Каждый новый порыв вырывал ткань из пальцев, бросал её обратно в песок, забивал глаза мелкой колючей пылью. Гермиона щурилась, ругалась сквозь зубы, снова поднимала полоску ткани и снова пыталась завязать её вокруг ботинка. В какой-то момент она поняла, что сидит посреди бесконечной пустыни глубокой ночью и ведёт настоящую войну с собственным ботинком.       И именно тогда она рассмеялась.       Сначала тихо.       Потом громче.       Смех вырвался неожиданно и прозвучал почти болезненно. Он был хриплым, совершенно не похожим на её прежний смех. Гермиона согнулась пополам, закрывая лицо ладонями, и продолжала смеяться, хотя в этом не было ни капли веселья.       Потому что всё происходящее вдруг показалось ей до абсурда нелепым.       Она пережила войну. Пережила Воландеморта. Пережила плен, пытки, предательство и годы жизни среди людей, которые ежедневно напоминали ей, насколько мало стоит человеческая жизнь.       И вот теперь её добивал ботинок.       Где-то посреди чёрной египетской пустыни.       От этой мысли хотелось одновременно смеяться и плакать, но на слёзы у неё уже давно не осталось ни сил, ни влаги.       Иногда Гермионе казалось, что если она просто ляжет на песок и закроет глаза, ничего страшного не случится.       Эта мысль приходила постепенно. Она не была похожа на отчаяние или желание умереть. Наоборот, в ней было что-то удивительно мягкое. Что-то заботливое.       Холод умеет обманывать.       Когда человек мерзнет достаточно долго, тело начинает предавать его странным образом. Оно перестаёт жаловаться. Перестаёт просить остановиться. Перестаёт чувствовать. Остаётся только тупая тяжесть и желание лечь.       Гермиона знала, насколько опасна эта мысль.       — Я, сука, не подохну в этой пустыне от какого-то холода. — прорычала она сквозь зубы.       Ей казалось, что если она всё-таки ляжет, то впервые за много лет почувствует настоящий покой.       Не будет боли в ступнях, разодранных острыми камнями.       Не будет песка, который скрипит на зубах и забивается в раны.       Не будет воспоминаний, всплывающих по ночам без спроса.       Не будет лиц мёртвых людей.       Не будет войны.       Не будет Малфоя.       При мысли о нём Гермиона невольно усмехнулась, хотя губы тут же треснули от сухости.       Даже сейчас, когда вокруг не было ничего, кроме темноты, холода и бесконечного песка, он каким-то образом продолжал существовать внутри её головы.       Это раздражало.       Нет, не так.       Это бесило до дрожи. Но дрожала она лишь от холода.       Гермиона столько лет потратила на то, чтобы вырвать его из себя. Она хоронила воспоминания, давила их, закапывала глубоко внутри, убеждала себя, что всё давно закончилось. Что Малфой остался где-то там, по другую сторону её жизни, среди войны, крови и вещей, которые лучше никогда не вспоминать.       Но память не спрашивала разрешения.       И всё же именно здесь, за много миль от любого человеческого жилья, среди ледяного ночного ветра и чёрных дюн, он снова оказался рядом.       Не настоящий.       Хуже.       Тот, которого невозможно прогнать.       Она шла дальше, чувствуя, как песок скрипит между окровавленными пальцами ног, как холод медленно забирается всё выше по телу, сковывая мышцы и превращая каждый шаг в отдельное испытание. Ноги давно перестали болеть так, как должны были. Вместо боли осталась тупая тяжесть, словно к её лодыжкам привязали камни. Каждый новый шаг требовал усилия, которое казалось совершенно несоразмерным самому движению.       И вместе с усталостью приходили мысли. Опасные мысли.       Те самые, которых она боялась больше всего.       Потому что отчаяние можно ненавидеть.       Страх можно преодолеть.       Боль можно терпеть. Но эта мысль была...       Она шептала, что можно остановиться. Что никто не осудит. Что она и так сделала достаточно. Что никто не ждёт её впереди. Что можно просто лечь. Просто закрыть глаза. Позволить ветру укрыть её песком так же бережно, как мать укрывает ребёнка одеялом.       От этой мысли становилось страшно.       Потому что какая-то часть её действительно хотела этого. Отсутствия необходимости снова и снова просыпаться в собственной жизни.       И всё же она продолжала идти потому, что слишком хорошо понимала цену остановки.              Ветер вдруг стих.       Это было настолько неестественно, что Гермиона даже не сразу это заметила. Просто в какой-то момент она перестала бороться с потоком песка, бьющим в лицо.       Она остановилась.       И в тот же миг нога не нашла привычного провала песка.       Гермиона нахмурилась, моргнула, пытаясь прогнать пелену усталости. Сделала шаг в сторону и снова почувствовала странное сопротивление под слоем песка.       Она опустилась на колено. Пальцы, обожжённые холодом и сухостью, начали разрывать песок.       Сначала медленно.       Потом быстрее с тем отчаянным нетерпением, которое рождается из страха, что оно исчезнет, если не успеть.       Песок не хотел отдавать то, что скрывал.       Он сыпался обратно, забивал ногти, цеплялся за кожу, как будто пытался удержать тайну внутри себя. Но под ним проступала поверхность неестественно гладкая, выветренная временем, но явно созданная руками.       Камень.       Гермиона выдохнула. И сама не поняла, что это: облегчение или недоверие.       Она откинула песок сильнее. И тогда пустыня будто нехотя раскрылась.       Перед ней проступил край.       Плита.       Огромная, почти утопленная в дюне.       Гермиона провела ладонью по поверхности. Под слоем песка угадывались линии, узоры. Символы, вырезанные глубоко, с такой точностью, будто их вытаскивали из самой сути камня.       Она сделала шаг вдоль плиты. И увидела больше.       Алтарь.       Забытый настолько давно, что само время вокруг него перестало быть уверенным, что он всё ещё существует.       Гермиона медленно обошла его, и с каждым шагом песок словно отступал.       Конструкция поднималась из дюн неровным кольцом, частично разрушенным. Колонны, оплавленные ветром и веками, они сливались с темнотой, тянулись вверх, но не заканчивались.       Гермиона стояла, не двигаясь. И вдруг осознала простую, почти абсурдную вещь: она не могла случайно сюда прийти.       Здесь можно только заблудиться до конца, до полного растворения маршрута, до исчезновения самой идеи пути.       И всё же она стояла прямо перед ним.       Как будто кто-то, или что-то, медленно и терпеливо подводило её к этому месту, смещая дюны, стирая следы, перекраивая пространство так, чтобы в какой-то момент её шаг совпал с единственно возможным.       Гермиона сидела на песке, прижавшись спиной к алтарю, и некоторое время просто смотрела перед собой, не находя в себе сил даже пошевелиться. Ей казалось, что она просидела здесь уже несколько часов, хотя на самом деле не смогла бы сказать наверняка.       Гермиона медленно вдохнула сухой ночной воздух и заставила себя выпрямиться.       — Давай, — прошептала она едва слышно. — Вставай.       Собственный голос прозвучал чужим. Будто она не разговаривала уже несколько дней.       Она опустила ладони на песок и попыталась подняться. Мгновенно тысячи мелких песчинок впились в содранную кожу рук. Боль оказалась неожиданно резкой. Гермиона поморщилась и стиснула зубы, но рук не убрала. Сейчас боль была полезной. Она не давала провалиться обратно в то вязкое оцепенение, которое медленно затягивало сознание.       Гермиона прекрасно знала, зачем пришла сюда. Она изучала книгу и могла повторить последовательность ритуала даже во сне. Но сейчас воспоминания рассыпались при первой попытке ухватиться за них.       Она заставила себя сосредоточиться.       Сначала свечи.       Когда Гермиона потянулась к сумке, плечо отозвалось тупой болью. Она достала три чёрные свечи, завёрнутые в кусок ткани, и несколько секунд просто держала их в руках, собираясь с силами. Затем осторожно расставила их вокруг алтаря. Одна свеча выскользнула из дрожащих пальцев и упала в песок. Гермиона раздражённо выдохнула, подняла её и поставила обратно.       Получилось криво.       В другое время она обязательно начала бы заново. Передвинула бы каждую свечу несколько раз, добиваясь идеального расположения. Но сейчас она лишь посмотрела на неровный треугольник и устало покачала головой.       — Неважно, — пробормотала она. — Будет и так.       Следующим был мел.       Белый брусок выглядел почти нелепо среди этой пустыни. Гермиона опустилась на колени и начала медленно выводить круг вокруг алтаря. Несколько раз ей приходилось возвращаться и проводить мелом повторно. Работа заняла гораздо больше времени, чем должна была, но в конце концов круг всё-таки замкнулся.       Она откинулась назад и некоторое время рассматривала результат. Линия получилась далёкой от совершенства.       Но сейчас совершенство было роскошью, которую она не могла себе позволить.       Наконец Гермиона достала нож.       Лезвие мягко сверкнуло в свете свечей. Гермиона осторожно провела большим пальцем по режущей кромке. Металл был холодным и безупречно острым.       Хорошо.       Значит, всё закончится быстро.       Последней она открыла книгу.       Страницы тихо зашелестели на ветру. Символы расплывались перед глазами. Усталость делала своё дело. Строчки двоились и словно двигались по пожелтевшей бумаге. Гермиона несколько секунд пыталась читать, затем закрыла глаза и тихо усмехнулась.       Ей не нужен был этот текст.       Каждое слово давно отпечаталось в памяти.       Она знала его лучше многих школьных учебников, которые когда-то заучивала перед экзаменами.       — Я всё запомнила, — сказала она вслух.       Ей самой было непонятно, зачем. Возможно, потому что тишина вокруг стала слишком тяжёлой.       Свечи продолжали гореть ровным неподвижным пламенем. Это было странно. Ветер по-прежнему касался её лица, шевелил волосы, перебирал складки одежды, но огонь существовал отдельно от окружающего мира. Гермиона смотрела на него несколько секунд и неожиданно поймала себя на мысли, что ей хочется пододвинуться ближе. Хотелось поверить, что это тепло способно прогнать холод, который накопился внутри неё.       Гермиона подняла руку.       Нож вошёл в кожу. Холод, въевшийся в тело за долгие часы неподвижности, сделал её кожу плотной, и когда Гермиона всё-таки надавила сильнее, ей показалось, что она разрезает пересохшую ткань, натянутую на кость. Лезвие скользнуло глубже, и только тогда кровь, хлынула наружу.       Она стекала по запястью медленно, с какой-то вязкой неотвратимостью, капала на песок и на камень алтаря, и там, где касалась белой линии мела, происходило что-то неправильное: мел не растворялся и не стирался, он будто впитывал её, чернел, трескался, шипел, как живая поверхность, не желающая принимать чужую жертву и одновременно жадно её принимающая. И в тот же миг, без перехода, без предупреждения, мир изменился.       Свечи вспыхнули.       Пламя вытянулось вверх, стало выше человеческого роста, и в этом мгновенном, болезненном расширении света всё вокруг словно застыло. Ветер оборвался, как перерезанный. Песок повис в воздухе плотной взвесью. Даже сама ночь перестала двигаться, и тишина стала такой, что давила на барабанные перепонки изнутри, как если бы мир вдруг перестал быть пространством и стал замкнутым телом.       И вместе с этим исчезла боль.       Гермиона вдохнула, не сразу понимая, что именно изменилось. Рана перестала жечь, ноги перестали существовать как отдельная тяжесть, холод, который ещё секунду назад въедался в кости, растворился, словно его никогда и не было. Осталась только странная, почти обманчивая лёгкость, в которой не было ни страдания, ни опоры, ни границ тела. Она почувствовала себя не человеком, а чем-то размытым, распадающимся на ощущение присутствия.       — Я отдаю свою кровь, — сказала она, и собственный голос прозвучал так спокойно, будто принадлежал кому-то, кто стоял чуть в стороне и наблюдал.       Кровь продолжала стекать на алтарь, и чёрный камень под её руками медленно начинал менять цвет. Он оживал этим темнением, становился плотнее. Гермиона смотрела на это с отстранённостью, почти без участия, как наблюдала бы за чужим ритуалом, в котором её тело использовалось как инструмент.       И всё же это спокойствие было недолгим. Оно треснуло резко, без предупреждения, и боль вернулась сразу, целиком, умноженная, не имеющая источника в теле. Она пришла изнутри. Боль поднялась из позвоночника, разошлась по рёбрам, ударила в грудь, в виски, и в этом ударе было только насилие над сознанием.       Гермиона попыталась вдохнуть, но воздух не слушался. Вместо него в лёгкие ворвался песок, и он заполнил её изнутри, делая каждый вдох невозможным.       Она рухнула вперёд, и лоб её коснулся холодного, мокрого от крови камня. И именно в этот момент, прижатая к нему, лишённая опоры, она впервые услышала голоса.       Затем в этом шуме начали проявляться формы: голоса мужские и женские, молодые и старые, живые и такие, которые, казалось, давно должны были исчезнуть. Они звучали внутри неё, заполняя пространство сознания без разрешения и без границ.       И страннее всего было то, что она понимала их.       — Она здесь, — произнёс один.       — Она пришла не одна, — добавил другой, и в этих словах было что-то почти изучающее.       — Она носит след, — сказал третий, и от этих слов по её сознанию прошла тонкая, ледяная трещина.       Гермиона попыталась сопротивляться, ухватиться за себя, за собственное имя, за собственную память, но голоса уже не давали ей такой возможности. Они заменяли её мысли своими.       И тогда в этот шум ворвалось воспоминание.       Не её. Не настоящее. Оно вторглось, как если бы кто-то разорвал ткань сознания изнутри.       Она стояла в коридоре Малфой-мэнора, и воздух там был пропитанным чем-то сладковато-гнилым. Перед ней была дверь.       За дверью крики.       Она не хотела идти туда, но её тело уже не принадлежало ей. Каждый шаг происходил без участия воли. Когда дверь открылась, внутри оказался человек, привязанный к стулу. Лица не было видно, только кровавое месиво, лишённое формы, лишённое имени.       Рядом стоял Драко Малфой.       Настолько близко, что его голос касался кожи, а дыхание казалось частью её собственного воздуха.       — Ты сама подписала это, — сказал он спокойно, почти устало. — Это на твоих руках. Ты убийца, как и я.       Перед глазами парила бумага, ровным почерком внизу страницы.       Гермиона Грейнджер.       Прямо под приговором.       Пытать, узнать информацию, убить. Мучительно.       — Видишьь, Гермионаа. Это всё тыы, твоии рукии в кровии. — Малфой растягивал каждый слог.       Она хотела ответить, но слова не рождались. Внутри было только ощущение падения, бесконечного, без дна.       Гермиона дёрнулась, пытаясь вырваться из этого воспоминания, но оно уже рассыпалось, оставив после себя только эхо, ощущение вины, которое невозможно было оспорить, потому что оно уже стало частью неё.       Голоса вернулись сразу же, заполняя пустоту, оставшуюся после разрыва памяти.       Она отдала кровь.       Она отдала боль.       Теперь она отдаст себя.       Гермиона с трудом подняла голову. Мир дрожал. Свечи всё ещё горели алым, но их свет казался уже не внешним, а внутренним, он исходил из самого алтаря, из самой земли, из неё самой.       Она сжала нож.       И, почти не узнавая собственного голоса, произнесла:       — Я отдаю свою жизнь.       И в этот момент пламя погасло. Ветер вернулся с резким ударом, песок сорвался с места и хлынул во все стороны, как стая разорванных мыслей. Мир снова стал движением, но это движение уже не принадлежало ей.       Она упала на алтарь, и камень встретил её так же без тепла, без памяти о том, что в него только что было вложено.       Где-то на границе сознания, уже распадающегося на осколки, она услышала шаги. Они врезались в песок, сама земля расступалась перед тем, кто шёл.       Чьи-то руки подхватили её, прижали к груди. Она не чувствовала холода алтаря, не чувствовала песка, который въелся в кожу. Только это тепло.       Её куда-то несли. Шаги мерно отсчитывали ритм, и она проваливалась в него, как в колыбельную.

Та, что бежала из страны, где не стало солнца, примет того, кто носит смерть на плечах.

      И темнота встретила её, как старую подругу.