Беглые

      — Мой Лорд?       — Твоя палочка, мне нужна палочка.       — Я…       Он искоса взглянул на ту, что стояла в двух шагах справа. Она, такая же бледная, как и он, смотрела прямо перед собой, тёмные кудри падали на плечи, закрывая лицо, в изгибе спины угадывалась грация, которой её научили годы, проведённые среди тех, кто кланялся, не ломаясь. Её тонкие пальцы на краткий миг сжали его запястье. Ощутив это прикосновение, он сунул руку под мантию, вытащил палочку и протянул её Воландеморту.       Длинные пальцы с бледной кожей подхватили палочку, поднесли к глазам, внимательно изучая. Свет свечей отражался в зрачках, делая их тёмно-алыми. На секунду сердце остановилось, хоть бы он не проверил последнее заклинание, совершённое этой палочкой.       — Хорошо, — голос из тени улыбнулся. — Вы свободны.       Она склонила голову, коснувшись подбородком груди. В этом движении не было смирения, лишь попытка скрыть наполняющиеся паникой глаза. Скрыть трясущиеся руки, подкасывающиеся колени. Она кланялась ровно настолько, чтобы не вызвать гнева, и ни на волосок ниже. Он повторил её жест, но в его поклоне читалась сталь. Он сгибался, зная, что выпрямится снова.       Он пропустил её вперёд. Когда она проходила мимо, его пальцы коснулись её запястья. Она обернулась, её пальцы на мгновение сжались в ответ.       Когда они вышли из зала, он положил руку ей на спину, подгоняя вперёд. Прикосновение почти не ощущалось, то ли он был настолько нежен, то ли слои одежды не давали почувствовать этот жест. Это успокаивало, дарило капельку уверенности.       Так ощущалась полная безысходность.       — Всё будет в порядке, моя Драгоценная. — Так ласково, так легко. Только вот лица, лица не было видно. Она не понимала почему он так мягок с ней.       Она не помнила.

***

      Вскочив с кровати, Гермиона сразу посмотрела на часы. Ещё есть время, не проспала. У девушки сосало под ложечкой из-за сна. Настолько он был правдоподобным. Приснится же такое. Видимо отголоски прошлого настолько спутались в голове, что выдали такое. И почему человек во сне был настолько нежен. Она разве заслужила это?       Грейнджер отлично помнила свою службу Воландеморту, но там не было хороших воспоминаний. Только иногда, по ночам, приходили обрывки чего-то другого. Прикосновение к запястью. И голос, который называл её так, как никто не называл. Она отмахивалась от этого, как от игры разума, который попросту не справлялся с натиском. Потому что если бы это было правдой, если бы в том аду было что-то, кроме боли, она бы это помнила. Разве нет? Там были только вечные пытки, особенно, когда Тёмный Лорд узнал о её плане с Малфоем и Поттером. Только вот никто из них не выжил. Их взяли раньше, чем план вступил в силу.       Она плакала каждую ночь, свернувшись в клубок. Каждый раз ей казалось, что она упускает нечто важное. Каждый раз она ощущала чьё-то присутствие. Но здесь, в Египте, она была совершенно одна. Её продал Круг, который сверг Лорда и в последствии стал помехой их плана. Эти твари уничтожили её, уничтожили всё, что она имела. Из-за них она жила в этом песчаном чистилище. Из-за них она снова кланялась, не Воландеморту, а ублюдку начальнику.       Она жила ради их смерти. Она убьёт каждого, кто причинил ей боль.       Гермиона идёт за Тоддом в хранилище, и каждый шаг даётся ей тяжелее, чем обычно. В горле стоит песок, последствие песчаной бури, которая была накануне. Тодд оборачивается у двери их кабинета, пропуская её вперёд. Она проходит мимо, краем глаза замечая, как он смотрит на неё, обеспокоено. Неужели она настолько ужасно выглядит?       — Ты спала сегодня? — спрашивает он, закрывая дверь.       Да, видимо она выглядит не самым лучшим образом. Определённо, Тодд был обеспокоен и задал этот вопрос не со зла, но почему-то это задело.       — Да, — Гермиона садится на своё место, берёт в руки папирус, который вчера не закончила. — Немного.       Комната без окон встречает их привычным запахом пыли и старых чернил. Она смотрит на свои руки, на пальцы. Но там ничего нет. Только кожа, испачканная чернилами, только мелкие шрамы от бумаги. Почему какой-то сон настолько выбил её из колеи? Гермионе снились кошмары и похуже. Только вот после девушка не прокручивала их в голове весь остаток дня.       Она работает молча. Тодд тоже. Это их обычный ритм: она разбирает хозяйственные списки, он переписывает погребальные тексты. Но сегодня тишина другая. Она чувствует, как он то и дело поднимает голову, смотрит на неё, потом снова опускает глаза в свиток. Гермиона немного смущается, поправляя волосы за ухо, чтобы хоть как-то выглядеть лучше.       Книга лежит на краю её стола, перевязанная тесьмой. Грейнджер перевела уже половину, но сегодня не притрагивалась к ней. Боится. Не знает чего. Они работали уже третий час, и тишина начала давить. Гермиона первой нарушила её не потому, что отвлеклась, а потому, что захотелось услышать человеческий голос.       — Ты когда-нибудь ел что-то нормальное в этом городе? — спросила она, не отрываясь от свитка. — Не лепёшки с песком, а нормальное?       — Однажды я нашёл место, где дают фалафель без привкуса керосина. — Тодд хмыкнул.       — И где это чудо?       — Закрылось на следующий день. Я подозреваю, что хозяина депортировали за то, что он слишком хорошо готовил.       — Египет в двух словах. — Гермиона усмехнулась.       Она перевернула страницу, снова утопая в бумагах и текстах. Да, чаще всего их беседы были более открытыми, но, видимо сегодня не тот день.       Они вышли из хранилища за час до заката. Тодд шёл справа, чуть быстрее и она едва поспевала за ним, перебирая в голове фрагменты перевода, которые не давали покоя. Ветер дул с пустыни, гнал по мостовой песок, заставлял щуриться даже сквозь ткань маски.       — Сегодня ты рано, — сказала она, когда они свернули на улицу, ведущую к её дому.       — У меня дела, — ответил Тодд, не глядя на неё.       Она не стала спрашивать. У него всегда были дела, о которых он не говорил. Они шли молча. Гермиона смотрела под ноги, на песок, который наметало между камнями, на свои ботинки, которые стёрлись за два года, но всё ещё держались. На углу женщина в чёрном, та же, что всегда, протянула пустую руку. Гермиона прошла мимо, не сбавляя шага. В то время как Тодд кинул ей пару золотых монет. Как бы ему это не вышло боком.       И тогда её взгляд привлёк силуэт, который слишком выбивался из местных пейзажей.       Он стоял у арки старого дома, в тени, которая уже сползала на мостовую. Чёрная мантия, дорогая, нездешняя, плотная ткань, которая не пылится, как у местных. Светлые волосы падали на плечи, закрывая лицо, но она видела очертания, властные. Он был выше тех, кто толпился на улице, и стоял так, будто весь этот город, весь этот песок, вся эта нищета не имели к нему никакого отношения.       Она замерла.       Тодд тоже остановился. Гермиона почувствовала, как он напрягся рядом, как его шаг сбился.       — Миона, — сказал он тихо. — Не надо.       Но она уже смотрела. Человек под аркой повернул голову. На секунду их взгляды встретились и у неё перехватило дыхание. Серые глаза. И в них что-то, чего она не могла прочитать. Она не знала. Они знакомы? Этого не может быть, она должна убедиться, что нет. Она должна убедиться, что обозналась, должна понять, что осталась тут одна.       Грейнджер сделала шаг вперёд, сама не понимая чего она добьётся. Тодд схватил её за локоть.       — Не надо, — повторил он. Голос стал жёстче.       Она обернулась к нему. Его лицо под маской было неподвижно, но она чувствовала, как его пальцы сжимают её руку. Может они знакомы, может он не хочет лишних проблем.       — Ты его знаешь? — спросила она.       — Нет, — слишком быстро.       Она снова посмотрела на арку. Но там уже никого не было. Только песок, нанесённый ветром, и тень, которая удлинялась, уползала в переулок. Тодд пробормотал что-то о том, что ей нужно домой. Она не сопротивлялась. Пошла за ним, чувствуя, как тяжело бьётся сердце, как пульсирует в висках, как где-то в груди застревает вопрос, который она не может сформулировать.       Дома она долго сидела на балконе, глядя на пирамиды, которые на закате стали кровавыми. В голове крутилось одно и то же: светлые волосы, серые глаза, чёрная мантия.       Она не знала, почему этот образ не отпускает. Не знала, почему руки дрожат, когда она заходит в комнату и подходит к полке, где лежат старые папки, которые она не открывала больше года. Она достала ту, что была припрятана за книгами, на самом верху. Села на пол, прислонившись спиной к кровати. В папке были вырезки, те, что она собрала в первые месяцы в Каире, когда ещё пыталась понять, что осталось от того мира.       Она перебирала их медленно, почти не глядя. Свадьба какого-то чистокровного. Отчёт о чистке в Министерстве. Некролог.       Она остановилась.       Вырезка была согнута по краям, бумага пожелтела. Крупный заголовок: «Драко Малфой, 1980–2007». Фото размытое, как и все в те годы. Светлые волосы, закрывающие лоб. Серые глаза, которые смотрели куда-то в сторону. Она смотрела на это фото, и у неё стучало в висках. Тот, кто стоял сегодня под аркой, был жив. Она знала это. Чувствовала.       Но газета утверждала обратное.       Она перечитала заметку.

Бывший Констебль режима Воландеморта найден мёртвым в своём доме в Уилтшире. Предположительная причина смерти магическое истощение.

      Ничего больше. Она сжала вырезку в руке, чувствуя, как бумага мнётся, как пальцы холодеют.       — Ты мёртв, — сказала она тихо. — Ты должен быть мёртв.       Но перед глазами всё ещё стояла фигура под аркой. Светлые волосы. И взгляд, который она не могла забыть. Она убрала вырезку обратно в папку, закрыла её, поставила на полку. Потом легла, глядя в потолок, на трещину, которая шла от угла к люстре.       Сон не приходил. Она лежала и думала о человеке, который умер два года назад, но которого она только что видела на улице. И о том, почему Тодд схватил её за руку. Слишком много вопросов. Малфой, каким бы ублюдком он ни был, мёртв. Но мысль о том, что он может быть жив давала надежду. Она всё таки не одна. Но как? Она видела фото с похорон, знала, что его взяли вместе с Поттером.       Она не знала ответов. Гермиона только смирилась с тем, что она обречена. Но сейчас она почти уверена, что Малфой жив. А если и Гарри смог избежать гибели. Нет, он бы точно нашёл её, он бы точно не оставил.

***

      Свечи горели не ровно, пламя металось, вырывалось из подсвечников, заставляя тени плясать по стенам, как живые. Драхман стоял у алтаря. Светлые волосы падали на плечи, но Тео видел, как напряжены мышцы на спине, как пальцы левой руки сжимают край каменной плиты. Татуировка Анубиса на плече не шевелилась, она застыла, вцепившись в весы, которые никогда не качнутся в сторону жизни.       Тео остановился у входа. Не приближался.       — Ты должен был увести её, — голос Драхмана был тихим. В этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — До того, как я выйду на улицу.       — Я пытался, — Тео сжал пальцы. — Она задержалась с переводом. Я не мог её вытащить, не вызвав подозрений.       Драко повернулся. Тео увидел его лицо, и ему захотелось сделать шаг назад. Скулы напряжены, желваки ходят. Глаза не те, что в полумраке храма, не те, что в спокойные ночи. Свечи за спиной бились в агонии, отбрасывая на его лицо полосы света и тьмы.       — Она видела меня, — Малфой сделал шаг вперёд. — Она смотрела на меня. Три секунды. Три. — Он поднял руку, растопырив пальцы, и Тео увидел, как они дрожат от ярости, которую он едва сдерживал. — Ещё секунда и она бы пошла за мной.       — Я отвёл её, — голос Тео был ровным, но внутри всё сжалось. — Я сказал, что ей пора домой.       — Она ушла, потому что ты дёрнул её за локоть, как нашкодившую собаку. — Драко оказался в шаге. Тео чувствовал жар, идущий от его тела, слышал его рваное дыхание. — А если бы она обернулась? Если бы пошла за мной следом? Что бы ты делал? Тащил бы её по улице на себе? Какое же блядство.       — Я бы не позволил ей подойти.       — Не позволил бы? — Малфой усмехнулся. Усмешка вышла кривой, в какой-то степени агрессивной. — Ты, который не можешь ей отказать в чашке кофе.       Он резко развернулся, отошёл к алтарю, ударил ладонью по камню. Свечи дрогнули, несколько погасли. Драко потёр переносицу, зажмурив глаза, после перевёл взгляд на Тео.       — Я ждал два года, — сказал он, не оборачиваясь. Голос стал тише, но от этого не легче. — Два года я не подходил к ней. Не смотрел. Не дышал в её сторону. Потому что знал, если она увидит меня раньше времени всё рухнет.       — Если она вспомнит, — продолжил Тео тихо, — она поймёт, что ты спас её. Она поймёт, что ты не враг.       — Она поймёт, что я тот, кто стоял рядом, когда она убивала, — Драко обернулся. В его глазах была не только ярость. Там была боль. Глубокая, старая, которую он носил в себе столько лет, что она стала частью его плоти. — Она поймёт, что я не остановил её. Что я смотрел, как она ломается, и ничего не делал. — Он ударил кулаком по алтарю. Камень треснул.       Малфой стоял, опустив голову, тяжело дыша. Потом выпрямился. Провёл рукой по лицу, убрал волосы со лба. Когда он заговорил снова, голос был спокойным.       — Завтра ты заберёшь перевод. Скажешь, что заказчик ждёт. И ты не вернёшься в хранилище.       — Что?       — Ты слышал. — Драхман поднял голову. Его глаза в полутьме казались бездонными. — Ты больше не будешь с ней работать.       Тео сделал шаг вперёд. Впервые за весь разговор.       — Если я уйду, она останется одна. Ей нужен кто-то рядом.       — Ей нужен не ты. — Драко сжал пальцы. — Ей нужен тот, кто сможет её защитить, когда память вернётся. А ты не сможешь. Потому что когда она посмотрит на тебя и вспомнит, кто ты, она возненавидит тебя так же, как ненавидит меня.       Тео молчал. Потом медленно кивнул.       — И кто её защитит? Ты?       — Почти.

***

      Он пошёл вниз, к Старому Каиру, где улицы сужались, дома наклонялись друг к другу, а воздух пах песком, жареным маслом, потом и чем-то сладким. Здесь ночь жила своей жизнью.       Клуб прятался в подвале старого дома, вход неприметная дверь без вывески. Тео толкнул её, спустился по ступеням, и звуки накрыли его: глухой ритм тамбурина, визг струн, голоса, смех, звон стаканов. Воздух был плотным, пропитанным дымом и духами.       Он сел в углу, откуда была видна сцена.       Сначала свет, жёлтый, выхватывающий из темноты пустой круг на дощатом полу. Потом тени зашевелились, и она появилась из-за алой занавески, как вынырнула из крови.       Пэнси.       Тео видел её танец сотни раз, но каждый раз не мог отвести взгляд. Не потому, что она была красива, хотя и красива. Не потому, что движения были отточены, хотя в них чувствовалась школа, которую не купишь ни за какие деньги. А потому, что когда она танцевала, она переставала быть Пэнси Паркинсон, дочерью Пожирателя, беженкой, женщиной, которая продала свою душу, чтобы выжить.       Её руки поднимались медленно, как стебли растений, ищущих свет. Пальцы дрожали, когда она проводила ими по воздуху, будто гладила невидимую ткань. Тело изгибалось, подчиняясь ритму, который слышала только она. Платков на ней было много, алых, золотых, чёрных и каждый слой, каждый взмах казался случайным, но Тео знал: всё просчитано. Каждое движение, каждый поворот головы, каждый взгляд из-под ресниц, всё работало на образ, который она создавала. Та, кто танцует, забыв себя.       Она кружилась, и платки взлетали, открывая плечи, шею, ключицы, потом снова закрывали, дразня, обещая. Мужчины за столиками замирали, стаканы застывали на полпути ко рту. Её глаза были пустыми, как небо над пустыней.       Тео сжал пальцы. Он знал, что после танца она уйдёт за алую занавеску, примет душ, смоет грим. Потом выйдет через чёрный ход, где её будет ждать машина, и поедет в дом, который Драко купил для неё в Гелиополисе. Там она выпьет вина, закурит и будет сидеть на балконе, глядя на огни города, пока не рассветёт. Она не спала по ночам. Никогда.       Музыка стихла. Пэнси замерла в центре круга, руки раскинуты, голова откинута назад, свет скользил по её шее, по тёмным волосам, рассыпавшимся по плечам. Зал взорвался аплодисментами, свистом, монеты полетели на сцену.       Потом опустила руки, подобрала подол, шагнула к занавеске. У самого края остановилась, повернула голову. На секунду её взгляд упал на Тео и в нём не было пустоты. Только усталость. И вопрос, который она никогда не задавала вслух.       Зачем ты здесь?       Тео поднялся, бросил на столик монеты, вышел на улицу. Ночь встретила его тем же сухим жаром. Где-то вдалеке выла собака, или это был шакал в пустыне.       Он пошёл к чёрному входу, не оглядываясь. Знал, что она выйдет к нему. Знал, что передаст ей задание от Драхмана. И передаст Гермиону в надёжные, женские руки.