Беглые

      Первым был мизинец на левой руке.       Ей сломали его. Сустав за суставом, с хрустом, который она услышала раньше, чем почувствовала боль. Кожа лопнула с влажным звуком, когда кость вышла из суставной сумки. Палец остался висеть на лоскуте кожи и сухожилии, белый, неестественно вывернутый.       Она закричала.       Крик вышел не громким, воздуха не хватило. Лёгкие сжались, будто кто-то наступил на грудь. Она смотрела на свою руку и не узнавала её. Это была не её рука. Её рука не могла выглядеть так.       Ей дали минуту. Ровно минуту, на стене висели часы, и она слышала, как секундная стрелка отсчитывает время до следующего.       Вторым был безымянный, его раздробили. Маленький молоток, аккуратные удары. Первый ноготь вмят в кость. Второй, фаланга сплющилась. Третий палец превратился в мешочек из кожи, набитый осколками.       Она уже не кричала. Она выла. Это был звук, который она не знала, что способна издавать. Низкий, животный. Он откуда-то изнутри, из того места, где живёт желание выжить любой ценой.       Дальше её перевернули лицом вниз, прижав щекой к холодному металлу. Она чувствовала, как желоба под щекой становятся влажными, кровь из раздробленных пальцев уже добралась до них и текла по наклонной, капля за каплей, к краю стола.       Первый удар по спине был неожиданным. Чем-то тяжёлым, с рваными краями. Она не видела чем, но почувствовала, как кожа лопнула, как мышцы под ней разошлись, как что-то горячее потекло по бокам.       Второй удар пересёк первый крест-накрест. Боль наложилась на боль, и она перестала различать, где заканчивается одна и начинается другая.       На пятом ударе она почувствовала, как что-то хрустнуло внутри. Ребро. Или два. Воздух стал другим, колючим, он входил в лёгкие не так, как должен.       На восьмом ударе она перестала считать.       На двенадцатом потеряла сознание.       Её привели в чувство нашатырём. Резкий запах ударил в нос, она дёрнулась, и спина взорвалась болью, каждое движение отдавалось в разорванных мышцах, в сломанных рёбрах, в позвоночнике, который каким-то чудом ещё держался.       — Рано отдыхать. Мы только начали.       Её снова перевернули на спину. Раны на спине впечатались в металл, и она закричала без звука, потому что голос кончился. Только открытый рот и воздух, выходящий с сипением.       Дальше были рёбра.       Их ломали по одному, пальцами. Большие пальцы нащупывали край ребра, давили вниз и внутрь, пока кость не поддавалась с влажным треском. Звук ломающегося ребра был другим, чем звук ломающегося пальца. Глубже. Страшнее. Потому что рёбра защищают сердце, а когда ломается защита, сердце остаётся голым.       Она чувствовала, как обломки костей смещаются внутри неё, как царапают лёгкие, как каждое дыхание становится актом насилия над самой собой.       — Дыши, — сказал он. — Ты должна дышать. Иначе мы не сможем продолжать.       И она дышала. Потому что остановиться означало бы дать им то, чего они хотели, её слом. А она ещё не была сломана. Она не знала почему. Может быть, потому что где-то глубоко, под слоями разорванной плоти и раздробленных костей, ещё теплилась мысль: «Он придёт. Он обещал. Он всегда приходит».       Странно, о чём думает человек, когда его тело больше не работает. Она не могла вспомнить, кем была до того, как стала мясом на столе.       — Местоположение. Нам нужно место.       — Ни за что. — Её голос был чужим. Она сама едва узнала его. Когда-то этот голос читал лекции, спорил, смеялся. Теперь он годился только на то, чтобы выталкивать слова сквозь разбитые губы.       Тот, кто стоял над ней, не изменился в лице. Просто кивнул, деловито, и отошёл в сторону. Его место занял другой. Тот, что ждал у стены, перебирая инструменты на подносе. Она слышала, как они позвякивают.       И всё началось снова.       Она не знала, который это был круг. Третий? Пятый? Десятый? Время перестало существовать где-то после того, как ей вырвали ноготь с корнем и показали его ей, зажатый в пинцете, ещё тёплый, с кровью, капающей на пол. Она смотрела на часть себя, отделённую от тела, и не чувствовала ничего. Тело уже научилось отключать боль. Не полностью, полностью нельзя, иначе они бы не добились своего. Но достаточно, чтобы не сойти с ума.       Или чтобы сойти с ума иначе.       — Местоположение.       Она молчала.       Второй удар. Что-то хрустнуло под лопаткой. Кость или хрящ, она не разбирала. Боль пришла сразу, сначала было тепло, разливающееся по спине. Потом оно стало огнём. Потом огонь стал всем.       Она кричала, наверное, она не слышала себя.       — Местоположение.       Третий удар. Четвёртый. Пятый.       Между ударами были паузы. Она слышала, как тикает секундная стрелка. Тик. Удар. Тик. Крик. Тик. Тишина. Тик. «Местоположение». Тик. Молчание.       — Местоположение.       Она открыла рот. Губы не слушались. Язык распух, не помещался во рту. Она попыталась сказать «нет», но вышло только влажное сипение.       Они услышали.       Восьмой удар был по голове. Она почувствовала, как трескается кожа на затылке, как что-то тёплое течёт по шее, вниз по позвоночнику, смешиваясь с кровью из ран на спине.       И тогда пришла темнота.       Она встретила её как старую подругу.

***

      Гермиона остановилась на пороге их кабинета и уже знала: что-то не так. Стол Тодда был пуст, вылизан до блеска. Она провела пальцами по краю столешницы. Ни пылинки. Ублюдки даже пыль вытерли. На её столе лежал свёрнутый папирус, придавленный камнем. Почерк Тодда, острые буквы с наклоном влево.

      Миона меня перевели в другое хранилище. Не ищи меня.

Т.

      Она сжала папирус. Бумага смялась под пальцами. Два года он был единственным человеком в этом городе, с кем она могла говорить почти свободно, а теперь записка в две строки.       — Сукин сын, — сказала она в пустоту.       Дверь за спиной скрипнула.       Она резко обернулась. На пороге стояла женщина. Чёрный платок, полупрозрачный, лицо скрыто маской, обычной, без украшений. Каир был полон таких женщин, но она стояла иначе. Плечи расправлены, подбородок вздёрнут.       — Ты Миона? — голос низкий, с хрипотцой.       — Да. — Гермиона спрятала записку в карман. — А ты?       — Твоя новая напарница. — Женщина прошла в комнату, закрыла дверь. Двигалась она плавно. — Меня зовут Найла.       Она села на место Тодда. Положила руки на стол, махнула головой, пытаясь убрать челку с глаз.       — Ты давно в Каире? — спросила она.       — Дольше, чем хотелось бы.       — Откуда ты?       Найла взяла со стола чистый свиток. Развернула. Провела пальцами по краю, разглаживая. Все движения были неторопливыми.       — Из Англии.       Гермиона замерла. Сердце ударило в рёбра.       — Когда ты уехала?       — После войны. После второй разумеется, я не настолько стара…       Пыль плясала в луче света, падающем из узкого окна под потолком. Где-то вдалеке кричал муэдзин. Гермиона смотрела на женщину напротив и чувствовала, как внутри нарастает странное, необъяснимое узнавание. Поворот головы. То, как она касалась свитка кончиками пальцев. То, как держала спину.       — Ты кого-нибудь знала там? — спросила Гермиона, сама не зная, зачем. — В Англии.       Найла подняла голову. Сквозь прорези маски Гермиона увидела глаза, сверкнувшие зеленым.       — Знала, — сказала она медленно. — Мы учились вместе с одной девушкой. Она была грязнокровкой. Умнее всех чистокровных, вместе взятых. Бесила меня до скрежета зубов первые три года.       Сердце Гермионы пропустило удар. Такая знакомая история…       — А потом?       — Потом мы стали друзьями. Она верила, что меня можно спасти. Я верила, что она погубит себя своей верой в людей.       Гермиона вцепилась в край стола. Костяшки побелели. Сердце пропустило очередной удар, она знала, знала, что знает её.       — Что с ней случилось?       — Она умерла. — Найла смотрела прямо на неё.       Не знала её.       — По крайней мере, я так думала.       Гермиона смотрела на неё. На зеленые глаза за прорезями маски. На длинные пальцы, замершие на свитке. На то, как она сидит, прямо, но с едва заметным изгибом в спине, который не скроет никакая абайя.       — Сними маску, — сказала Гермиона. Голос был чужим.       Найла не шевелилась.       — Сними маску, Паркинсон.       Фамилия упала в тишину. Женщина напротив медленно подняла руки. Пальцы коснулись завязок. Маска скользнула вниз.       Лицо Пэнси было таким же, как в школе, острые скулы, тёмные брови, губы, которые всегда кривились в усмешке. Но старше, гораздо старше. Под глазами залегли тени, которых не было в шестнадцать. На левой скуле тонкий белый шрам, которого не было раньше.       — Здравствуй, Грейнджер, — сказала она. Голос без маски стал другим, мягче. — Долго же ты.       Гермиона встала, ноги не слушались. Приходилось придерживаться. Она обошла стол, остановилась перед Пэнси. Та смотрела на неё снизу вверх, и в её глазах было что-то, чего Гермиона никогда не видела раньше. Страх, что её оттолкнут.       Гермиона сдёрнула свою маску, бросила на стол. Пэнси смотрела на её лицо, на синяки под глазами, на впалые щёки, на потрескавшиеся губы, рассеченные шрамом.       — Боже, — прошептала Пэнси. — Что они с тобой сделали?       — Я выжила, — сказала Гермиона. — Как и ты.       Пэнси встала. Протянула руку. Коснулась шрама на нижней губе Гермионы, почти неощутимо.       Гермиона смотрела на неё и не могла заговорить. Слова застряли где-то в горле, смешались со слезами, которые она не позволяла себе два года.       Пэнси шагнула вперёд и обняла её. Неловко, как человек, который забыл, как это делается. Гермиона замерла на секунду. Потом обняла в ответ. Пэнси пахла жасмином и табаком, и её плечи под чёрной тканью были острыми, костлявыми.       — Я думала, ты мертва, — прошептала Гермиона ей в плечо. — Я видела списки.       — Я тоже думала, что ты мертва. Когда Круг продал тебя, я искала тебя полгода. Потом мне сказали, что ты не выжила.       Они отстранились. Пэнси вытерла глаза рукавом так, чтобы девушка напротив не увидела. Гермиона вернулась на своё место. Ноги всё ещё дрожали. Пэнси села напротив, достала из складок абайи пачку сигарет, покрутила в пальцах.       — Как ты выбралась? — спросила Гермиона.       — Меня вытащили за день до казни. За мою жизнь заплатили, вывезли из Англии, дали новые документы, отправили сюда.       — И ты не пыталась узнать? Кто заплатил?       — А зачем? — Пэнси наконец зажгла сигарету, выпустив дым в потолок. — Мёртвые не задают вопросов, Грейнджер. Остального мне знать не нужно.       Гермиона смотрела на неё. Что-то в этом ответе было неправильным. Пэнси никогда не была спокойной, она всегда хотела знать всё, контролировать всё, быть на шаг впереди. А теперь сидит и говорит: «Остального мне знать не нужно»?       — Тодд, — сказала Гермиона.       Пэнси подняла бровь.       — Мой предыдущий напарник. Его перевели вчера. Ты что-нибудь знаешь?       — Нет. — Пэнси стряхнула пепел на пол. — Я только сегодня пришла. Мне дали ключ и сказали: «Твой стол тот, что пустой».       Гермиона сжала пальцы на коленях. Она только появилась, откуда ей знать про Тодда? Она не могла знать.       — Ты спрашивала про Англию, — сказала Пэнси. — Про тех, кого я знала.       Гермиона напряглась.       — Малфой, — сказала она. Голос дрогнул на имени. — Драко Малфой. Он жив?       Пэнси посмотрела на неё. Очень долго. Потом затянулась и медленно выпустила дым.       — Мёртв, — сказала она.       Гермиона выдохнула. Не поняла, с облегчением или с чем-то другим. Газета не врала. Человек под аркой был просто человеком. Случайным прохожим с похожими волосами. Ничего больше.       — Я читала некролог. Просто хотела убедиться.       — Убедилась?       Гермиона кивнула. Пэнси затянулась снова. Её лицо было спокойным. Ни один мускул не дрогнул.       — Гарри, — сказала Гермиона. Имя вышло тише, чем она хотела.       Пэнси опустила глаза. Пепел с сигареты упал на стол.       — Тоже мёртв.       — Точно?       — Я видела списки. — Пэнси подняла голову. В её глазах было что-то, похожее на жалость. — Гарри Поттер был казнён вместе с…       Она замолчала. Гермиона закончила за неё:       — С Уизли.       Пэнси кивнула.       — Все мертвы, — сказала Гермиона.       — Все, — подтвердила Пэнси.       Гермиона смотрела на свои руки. На шрамы от бумаги. На чернильные пятна на подушечках пальцев. Она думала о том, что теперь точно знает: она одна. Пэнси не в счёт, такая же выжившая, такая же беглянка. Но тех, за кого она держалась, больше нет.       — Это всё? — спросила Пэнси.       — Всё.       Пэнси затушила сигарету о подошву туфли. Наклонилась вперёд, оперлась локтями о стол.       — Ты два года жила тут одна и думала, что все мертвы. Ничего не изменилось.       Гермиона подняла голову. Пэнси смотрела на неё без капли жалости.       — Я знаю, что мёртвые должны оставаться мёртвыми, — ответила Пэнси. — А живые жить дальше.       Гермиона молчала.       — Ты меня слышишь? — спросила Пэнси.       — Слышу.       — Хорошо. — Пэнси откинулась на спинку стула. — Тогда работаем.       Пэнси посмотрела на Книгу, лежащую на краю стола. Гермиона проследила за её взглядом. Иероглифы на обложке слабо светились.       — Ты знаешь, что это? — спросила она.       — Догадываюсь. — Пэнси наконец зажгла сигарету, выпуская дым в потолок. — И тебе не понравится.       — Мне уже два года ничего не нравится.       — Здесь слишком много ушей. — Она обвела взглядом стены хранилища. — Пойдем.       — Куда?       — Ко мне. — Пэнси поднялась, одёрнула абайю. — Я договорюсь с твоим, — девушка осеклась, — с нашим начальником.       Гермиона хотела спросить, с каких пор начальник вообще кому-то не отказывает, но промолчала. Пэнси уже вышла в коридор спина прямая, как будто не было войны, как будто они всё ещё в Хогвартсе и Пэнси идёт жаловаться Снейпу.       Она вернулась быстро.       — Готово. Забирай Книгу. Мы работаем вне офиса.       — И он просто отпустил?       — Я умею быть убедительной. — Пэнси усмехнулась уголком губ. — Идём.

***

      Особняк стоял в Гелиополисе, в тихом переулке, упирающемся в старую пальмовую рощу. Гермиона никогда не бывала в этом районе не потому что не хотела, а потому что таким, как она, здесь было не место. Белые стены, увитые бугенвиллией. Высокие заборы.       Пэнси остановилась у кованых ворот с арабской вязью. Створки разъехались сами, едва она коснулась их ладонью.       — Ты здесь живёшь? — спросила Гермиона.       — Иногда.       За воротами был сад. Не чахлые кусты, которые она привыкла видеть в Каире. Настоящий сад: гранатовые деревья, жасмин, живая изгородь, подстриженная чьей-то заботливой рукой. В центре журчал фонтан, вода была прозрачной, пахла чем-то сладким.       Гермиона остановилась. Песок не попадал в обувь. Его здесь просто не было.       — Чей это дом? — спросила она.       Пэнси не обернулась. Прошла мимо фонтана к входной двери, тёмное дерево, резные ставни, кованая ручка в форме змеи.       — Чей дом, Пэнси?       Дверь открылась без ключа. Просто узнала прикосновение.       Внутри пахло деревом и специями. Холл был просторным, с мозаичным полом и лестницей на второй этаж. На стенах старые карты Египта, в рамках, явно дорогих. На столике у входа ваза с живыми цветами.       — Располагайся, — бросила Пэнси, сбрасывая туфли. — Кофе?       — Чей дом?       — Кофе? — повторила Пэнси громче, уже из коридора.       Гермиона вздохнула и пошла за ней. Коридор вывел в гостиную, огромную комнату с высокими окнами, выходящими в сад. Диваны с горой подушек. Низкий столик. Камин, который никогда не зажигали, в Каире обычно было жарко.       — Садись, — сказала Пэнси, появляясь с двумя чашками. — И хватит задавать вопросы, на которые я всё равно не отвечу.       — Почему?       — Потому что не хочу. — Она поставила чашку перед Гермионой.       Гермиона села на диван. Провела ладонью по обивке, бархат, тёмно-зелёный.       — Ты сказала, что хочешь поговорить не в хранилище, — сказала она. — Мы не в хранилище, говори.       Пэнси зажгла сигарету. Села в кресло напротив, поджав ноги. Выпустила дым.       — Книга, которую ты переводишь, — начала она. — Кто-то прислал её тебе, тот, у кого есть деньги, влияние и очень хорошее знание того, кто ты такая.