Гвен Стейси - Эксгибиционистка

Глава 4: Имя и Голос Гвен покинула башню ОсКорп, когда солнце уже растворилось за горизонтом, окрасив небо в тревожный оттенок гематомы. Ноги сами несли её прочь от стерильности лабораторий — обратно, в утробу Мидтаун Хай. Школа в этот час напоминала склеп. Лишь одинокий прямоугольник света в окне директора да эхо шагов уборщицы в дальнем крыле нарушали мертвую тишину. Гвен знала маршрут: вниз, в подвал, к старой химической лаборатории. Там, среди пыльных реторт и запаха окислившейся меди, она чувствовала себя в безопасности. Дверь поддалась бесшумно. Щелчок выключателя — и лампа дневного света зажужжала, моргнув, прежде чем залить ряды чёрных столов мертвенно-бледным сиянием. Гвен прислонилась спиной к двери и выдохнула. После инцидента в ОсКорпе — надписи на стекле, этого циничного «ВКУСНО» — отрицание стало невозможным. Это была не хаотичная мутация. Это было соседство. Голос внутри звучал её тембром, инстинкты были её собственными, но очищенными от культурных наслоений, стыда и морали. Это была Гвен Стейси без тормозов. Но чтобы взаимодействовать с этой силой, её нужно было персонифицировать. Овеществить. Приручить. Гвен села за первый стол, положив ладонь на холодную, кислотоупорную поверхность. — Покажись, — прошептала она в пустоту. Она мысленно открыла шлюзы. Тонкая, контролируемая струйка секрета выступила из пор. Розовый перламутр собрался в лужицу, но не растекся. Повинуясь воле — или собственному разуму — жидкость пришла в движение. Молекулы перестраивались, меняя поверхностное натяжение, выстраиваясь в четкие, влажные глифы. ДА? Гвен смотрела на надпись завороженно. — Ты не чужая, — произнесла она тихо, пробуя слова на вкус. — Ты — это я. Та часть, которую я запирала в подвал подсознания. Первородная. Женская. Та, что знает вкус запретного плода. Гель дрогнул, втянулся в себя и тут же выстрелил вопросом: ИМЯ? — Ева, — ответила Гвен твердо. — Ты — Ева. Первая женщина. Та, кто нарушила запрет ради знания. Та, кто не побоялась греха. Лужица замерла, пульсируя, словно обдумывая статус. Затем буквы начали формироваться медленнее, жирнее, с изящными засечками, полными самодовольства. Текст был длинным, но Гвен читала его с жадностью: ЕВА. ПРЕКРАСНО. НО Я НЕ СОГЛАШУСЬ ЗА ДЕШЕВО. Я ЗНАЮ, ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ, ГВЕН. ТЫ ХОЧЕШЬ БЫТЬ ВИДИМОЙ. ТЫ ХОЧЕШЬ СТОЯТЬ ОБНАЖЕННОЙ ПОД ПЕРЕКРЕСТНЫМ ОГНЕМ ВЗГЛЯДОВ. ЧТОБЫ ТЕБЯ ТРОГАЛИ — ГЛАЗАМИ, РУКАМИ, ЯЗЫКАМИ. Текст на столе сменился быстрее: ДАЙ МНЕ ЭТО. СДЕЛАЙ ЭКСГИБИЦИОНИЗМ НАШЕЙ РЕЛИГИЕЙ. И Я ДАМ ТЕБЕ ОРГАЗМЫ, О КОТОРЫХ ТЫ НЕ СМЕЛА МЕЧТАТЬ. ТЫ БУДЕШЬ СИЯТЬ. ТЫ БУДЕШЬ ВЕЧНО МОКРОЙ ОТ ЖЕЛАНИЯ. Слова били точно в цель, минуя логику, прямо в лимбическую систему. Жар прокатился по телу Гвен тяжёлой волной — от низа живота к груди. Соски мгновенно отвердели, превратив ткань лифчика в наждак. Между ног стало влажно — не от геля, а от её собственной, человеческой смазки. Ева не угрожала. Она соблазняла. — Ты права, — голос Гвен сорвался на шёпот. — Я хочу этого. Хочу быть... экспонатом. Хочу, чтобы меня раздевали взглядом, пока я дрожу от холода и страха. Хочу оргазмы, которые выжигают предохранители. Гель перестроился. Буквы стали мягче, текучее, обволакивающе: ТОГДА ОБЕЩАЙ. РЕГУЛЯРНОСТЬ. ПУБЛИЧНОСТЬ. УНИЖЕНИЕ. СТАНЬ КОРОЛЕВОЙ, КОТОРАЯ НЕ НОСИТ ОДЕЖДЫ. Я ДАМ ТЕБЕ ВСЁ. Гвен судорожно сглотнула. — Обещаю, — выдохнула она в тишину лаборатории. — Регулярно. Публично. Я дам тебе всё это. Надпись на столе стала идеально ровной, фиксируя контракт: ОБЕЩАНИЕ ПРИНЯТО. Я — ЕВА. ТЫ — ХОЗЯЙКА. ПОКА ЧТО. Гвен криво усмехнулась. «Пока что». Она закатала рукав. — Проверка связи. Напиши здесь. Кожа предплечья заколола. Поры расширились, выпуская микродозы. Буквы вспухли на бледной коже — тёплые, живые, интимные. ЗАВТРА ТРЕНИРОВКА. ТЫ БУДЕШЬ МОКРОЙ. — Да, — кивнула Гвен, чувствуя, как сладость предвкушения смешивается с тревогой. — Завтра. Найдём подходящий тренажёр. Она накрыла надпись ладонью. — А теперь — назад. Она расслабила мышцы. Поры сработали как микроскопические насосы. Гвен ощутила, как прохладная субстанция втягивается обратно, встраиваясь в метаболизм. На столе испарялась последняя фраза: ЖДУ ТВОИХ СТОНОВ. Гвен стёрла след пальцем. Она вышла в тёмный коридор, но страха не было. Хаос обрёл структуру. У неё был партнёр. Опасный, развратный, но свой. Завтра начнутся полевые испытания. --- Маршрут до метро пролегал через индустриальную пустошь. Разбитые фонари скалились осколками, а тени между складами казались густой, мазутной жижей. Гвен шла быстро, утопив подбородок в воротник, пытаясь остудить пылающие щёки ледяным ветром. Чужое присутствие она ощутила спиной. Синкопированный ритм шагов. Шарканье. — Эй, куколка... — голос звучал как хруст гравия, пропитанный дешёвой синтетикой. — Мелочь есть? А если поищу? Гвен нырнула в проулок, но упёрлась в тупик — ржавую сетку-рабицу. Тактическая ошибка. Она развернулась. Из тени вынырнул силуэт — тощий, с гнилым оскалом и мутными глазами наркомана в ломке. В руке плясало лезвие ножа. — Не визжи, — он дёрнулся вперёд. — Дай сумку... и дай потрогать. Гвен вжалась лопатками в сетку. Сердце ударило в рёбра — но не от ужаса, а от внезапного выброса адреналина. — Ева... — мысленно позвала она. — Убери мусор. Ответ был мгновенным. Гвен просто выдохнула в сторону нападающего. Но это был не воздух. Это был концентрированный нейротоксин, распылённый аэрозолем. Маргинал не успел сделать шаг. Его зрачки закатились, колени превратились в желе. Он рухнул на заплёванный асфальт, как марионетка с перерезанными нитками, и тут же издал булькающий храп. Тишина. Гвен стояла над ним, чувствуя, как по венам вместо страха разливается горячая лава торжества. Опасность миновала, но возбуждение никуда не делось. Ей не хотелось бежать. Ей хотелось... кульминации. Она скользнула взглядом по спящему телу. Он хотел посмотреть. Он умолял об этом. «Какая жалость, — промурлыкала Ева в голове; голос был тягучим, как мёд. — Он проспал премьеру. А ведь зритель был в первом ряду. Представь, как бы он смотрел, если бы ты дала ему то, о чём он просил. Как бы его руки дрожали, касаясь твоей кожи». Гвен закусила губу, глядя на свои ладони. Они мелко дрожали — вибрация предвкушения. — Он всё равно ничего не запомнит, — прошептала она. — Но здесь окна... Темнота... Город смотрит. «Темнота — самый внимательный вуайерист, Гвен. И ты ведь этого хочешь. Ты чувствовала, как отвердели соски, когда лезвие блеснуло перед лицом? Тебе нравилось, что он хотел вскрыть твою оболочку». Гвен опустила взгляд. Под плотной тканью толстовки грудь жила своей жизнью: соски были каменными, болезненно натираясь о кружево. Между ног хлынуло — гель пропитал джинсы, сделав ткань горячей и тяжёлой. — Да, — выдохнула она, сдаваясь. — Нравилось. «Тогда зачем прятать? Скрывать такое совершенство — преступление против эволюции. Дай им посмотреть. Дай себе почувствовать». Пальцы Гвен, повинуясь импульсу, который был сильнее разума, легли на собачку молнии. Вжик. Звук разрываемой ткани прозвучал как выстрел. Ледяной ночной воздух лизнул шею, ключицы. Она развела полы куртки. Затем, одним плавным движением, подцепила край футболки вместе с бельём. Рывок вверх. Алтарь был обнажён. Температурный шок ударил по разгорячённой коже, заставив Гвен выгнуть спину и тихо застонать. В грязи переулка её грудь казалась инородным артефактом: идеальная форма, неестественная молочная белизна, покрытая тончайшей плёнкой влажного секрета. Гель, начавший вырабатываться от пикового возбуждения, мерцал в свете далёкого фонаря, создавая эффект биолюминесценции. Соски стояли твёрдыми, набухшими вишнями, пульсирующими от каждого дуновения ветра. Она стояла над грязным телом, выставив себя напоказ ночи, опасности и невидимым глазам города. Это было грязно, неправильно — и божественно. Ветер ласкал соски, как шершавый язык, заставляя их болеть от желания. «Шедевр, — вынесла вердикт Ева. — Смотри, как они сияют. Представь, как бы он трогал их, будь он в сознании. Как бы его грязные пальцы сжимали эту белизну. Как бы ты кричала». Гвен опустила подбородок, заворожённо глядя на себя. Гель на левой груди пришёл в движение. Нарушая гравитацию, он пополз вверх, собираясь в каллиграфические, светящиеся штрихи: ШЕДЕВР Гвен провела пальцем по букве «Ш», размазывая фосфоресцирующий след. Соски отозвались мгновенно — сжались ещё плотнее, посылая электрические разряды прямиком в пах. Гель собрался вокруг ареол. Ощущение стало острым, стягивающим, почти болезненным. На правой груди, опоясывая сосок, проступила новая вязь — кольцом, как изысканный орнамент: СЮДА НУЖНО ЗОЛОТО Гвен моргнула, считывая послание с собственной кожи. — Золото? Ева ответила волной жара, сфокусированной в самых чувствительных точках: «Пирсинг, Гвен. Кольца. Или тяжёлые штанги. Представь, как холодный хирургический металл пронзает твою плоть насквозь. Как он будет блестеть и звенеть, когда ты вот так выставишь их напоказ. Такие сиськи грех оставлять без украшения. Мы должны проколоть их. Прямо насквозь. Представь, как кольца будут тянуть, когда ты будешь мокрой. Как они будут звенеть, когда ты будешь кончать». Образ вонзился в мозг яркой, порнографической вспышкой. Сталь в сосках. Боль прокола. Постоянное трение металла об одежду. Вечное напоминание о том, кто она есть. Между ног пульсировало — гель пропитал джинсы насквозь. — Это будет... больно, — прошептала она, чувствуя, как колени дрожат. «Тебе понравится боль. И Питеру понравится. Представь его лицо, когда он снимет с тебя блузку и увидит металл там, где ожидал невинную мягкость. Это сломает его». Гвен стояла так ещё минуту, позволяя ветру играть с её обнажённым телом, фантомно ощущая тяжесть несуществующего пока золота. Гель на сосках пульсировал в такт её бешеному сердцу. Спящий маргинал всхрапнул, нарушив магию момента. Наваждение отступило, но голод остался. Гвен медленно, с неохотой опустила футболку, пряча своё сияющее сокровище обратно в темницу ткани. Застегнув толстовку, она всё ещё чувствовала, как кожа горит. Она перешагнула через тело неудачника. — Пирсинг... — задумчиво произнесла она, пробуя слово на вкус. На тыльной стороне ладони Ева вывела короткое, финальное резюме: ДА Гвен улыбнулась во тьму переулка. В её списке покупок появился пункт, который изменит всё. Завтра она найдёт салон. А потом — подходящего зрителя.