Через шесть минут с половиной

(Письмо появилось на директорском столе аккурат вместе с заявлением сотрудника. Второе так и осталось нетронутым.) 30-го декабря в НУИНУ на экскурсию прибудет ММАГ (Московская Магическая Автоматизированная Гимназия.) С этого момента всё должно быть идеально... – Ну-с, какие будут предложения? – начала товарищ директор. К инициативе её тон не располагал, и она продолжила рассуждать в одиночку. Расхаживала по кабинету, почти не смотря на подчиненных. И уж тем более не смотрела на того единственного, кто не отрывался от бумаг. В глазах коллектива с недавних пор она именно – "товарищ" – существо без пола и личности, созданное только для работы. Серый голос, отчекрыженные волосы, огромный мужской пиджак. Это внушало у одних страх, у других презрение, а третьим даровало свободу в составлении самых гадких пожеланий начальству. Все моральные нормы отступают, стоит только убедиться в неодушевлённости объекта. Быть может, ей хотелось увидеть и на Его лице те эмоции, что были присущи другим. Быть может, Он осознал бы, что был не прав, понял бы: реальность уродливее, чем то что чудилось. Испытал бы разочарование, и разрушил бы её самые наивные надежды. Это к тому же стало бы и Ему справедливым наказанием за предательство. Но Он оставался равнодушным. – Иван Степанович! – вырвалось у неё. Тот вздрогнул, поправил очки, поднял взгляд. – Что Вы скажете? – холодно спросила она. Но при этом, не отрывно смотрела ему в глаза. ​ – Если хотите показаться в лучшем свете, Кира Анатольевна, то... не пускайте гостей дальше порога. – так же безразлично ответил он, не уводя взгляда. – Опозориться по-вашему лучше? – возмущёно хмыкнула, – Конечно, вам это же маловажно! – Взгляды, вопреки внешним эмоциям, впивались со всей нежностью, и стремлением запомнить облик собеседника до каждой морщинки. Кира Анатольевна громче и официальнее продолжила, – Остроумием, товарищ Киврин, будете блистать перед подчинёнными. – Обратилась к остальным торжественно заявляя, – Экскурсия начнётся с отдела нелинейного времени! – отвернулась, ушла к окну, а тот продолжил смотреть в её сторону, будто у ребёнка забирают нечто очень ценное. – Вы что-то ещё хотели? Можете идти. – сказала не повернувшись. Побрёл к выходу, услышал вслед. – И учтите... Если что-то пойдёт не так, то отразится на премиях ваших подопечных. Проявите остатки благоразумия хотя бы в отношении них. – дальше поспешно сменила тему и тон на приторно дружелюбный, развернувшись лицом к растерянным подчинённым, – Так что вы говорили, Аполлон Митрофанович? Дверь закрыли с той стороны. ​Стремление к идеалу, особенно перед приездом заведения такого уровня, понятно. В учениках – отпрыски высокопоставленных чиновников; в уборщицы попадают по связям и все новшества сперва проходят через их стены. Именно из-за этого Киврин считал, что перед гостями надо представиться без прикрас, и завладеть их вниманием с помощью простоты и теплого отношения. Ему хорошо ​ известно, что люди везде одинаковые. И привычки одни и те же: у подчинённых – не спорить, у начальства – не вникать. Вот и выходит, что подделать приказ об экскурсии, подписать его фамилией какой-то шишки из верхов, и подкинуть на стол секретаря оказалось до смешного просто. Просто, глупо и незаконно. НУИНУ впечатляющих разработок не делает, план не перевыполняет, поэтому и нормального бюджета с перспективными кадрами не получает. Но без денег и специалистов, делать всё это – непостижимая магия. Сейчас учреждение пригодно разве что для утилизации неудобных работников, но это ненадолго удержит НУИНУ в живом состоянии. Закрыть его не смогут, а оставить "замороженным" – запросто. А следовательно, без решительных глупостей не обойтись. Когда возник повод перевести в более подходящее место такого ценного сотрудника, каким был Иван Степанович, , его послали в командировку, в ту самую гимназию. Множество тогда ядовитых эпитетов он выслушал в свой адрес из-за отказа в переводе. ​​Высокие посты его не прельщали (свою должность таковой он не считал), а бросить Киру Анатольевну в этом болоте было бы подло – она единственная, кто рвёт жилы ради института. ​​​​​​​​И сейчас, проходя мимо стенда с очередными абсурдными указаниями её авторства, (чего только запрет на брань стоит), Иван Степанович лишь размышлял, как не допустить провала из-за чёртового "идеала". *** Через несколько дней по НУИНУ поползли слухи об экскурсии, но официального заявления никто не давал. И это "но" – маленькая надежда коллектива. Чтобы оборвать эту надежду, в отдел нелинейного времени явился заместитель по науке. Здесь всё неизменно. Часы различных конфигураций тикают в унисон, и человеческая речь словно подчиняется их ритму. Перегородки делят помещение на сектора: 12 по кругу и 13-й в центре. У каждого из них собственное назначение. В центре сидит начальник. В 1-м делают расчёты; в 3-м подбирают материалы; а до 10-го уже доходит готовый объект; который отправляют в 11-й, в музей; после в 12-й, где ремонтируют или разбирают на запчасти, их же посылают в 1-й сектор для расчёта. И так по кругу. "Объект" – это, обычно, очередные часы, имеющие огромнейшее значение, по мнению временников, разумеется. В этот отдел обязательно попадают те, кому надо представить институт в лучшем свете. Однако, как известно, даже самому идеально настроенному процессу мешают люди. Вот, один из сотрудников, сделал тринадцать делений на циферблате, и искренне доказывал начальнику, что всю жизнь именно столько и рисовал. Все аргументы против – бессильны. За этим через витражное окно, с усмешкой наблюдал Киврин. Завидев его, "грозный" начальник, неразборчиво выругнулся и побрёл к Ивану Степановичу, словно провинившийся школьник. – Здравствуйте, Иван Степанович. – сказал он, протянув руку. – Здравствуй, Сергей Валерьевич. – с радостью ответил на рукопожатие, – Как ваши дела? Не устали к праздникам? – Ну, как видите. – Пожал плечами, и у Сергея Валерьевича проскользнула усмешка, ей он прикрыл свою неуверенность. Они прогуливались по коридорчику, и с каждого сектора, через стекло, показывались приветственные взмахи руками. Бывал Иван Степанович тут часто, но менее любим не становился. Здесь он принимался за наставника. Ему, в отличии от других, можно и нужно показать все ошибки и недоработки, что бы получить действенный совет. Хотя начальник временного отдела считал иначе. Для него, не было ничего хуже лажи перед его педагогом, и, зачастую, подчинённые обращались к Ивану Степановичу в тайне. – Вы, верно, уже слышали новости? – невзначай начал Иван Степанович. – Слышали – печально вздохнув, ответил Сергей Валерьевич, – весь НУИНУ на ушах. – Ты не огорчайся раньше времени. – ободрительно хлопнул по плечу, – Ваш отдел, как бы так сказать, это не затронет... – Как? А... – Решение директора. – Иван Степанович пожал плечами. Возникла пауза, в которую он успел махнуть ремонтному сектору и собирался попрощаться и с Сергеем, но тот обдумав новость, осмелился спросить. – У меня жена приезжает. 30-го. После обеда. Мне б её с вокзала... – Возьми отгул. – Да это необязательно... Да я могу просто пораньше уйти. – Сергей Валерьевич, встреть супругу как следует. Уберись, ужин приготовь и всё прочее. А Киру Анатольевну я сам предупрежу. – С-спасибо, Иван Степанович. Огромное спасибо... – Не стоит. Ну, ладно, пора, друг мой... Пора домой. Жене́ привет передавай. *** 29 декабря 19:30 Ф​​​игура то исчезала, оставляя прерывистый контур из свечения луны и таблички "выход", то будто бы из ничего, появлялась вновь. Пряди подрагивали от резких движений и в какой-то момент лишь по ним и по стуку каблуков, можно было удостовериться в Её присутствии. О дыме легко забыть, даже когда вдыхаешь его. ​Для этого нужно всего лишь... – Сука! Окурок на пол. Пальцы к губам. ​​ Она замерла, не отрывая взгляда от тлеющего остатка сигареты. В идеале, уже давным-давно включилась бы сигнализация, но ослеплённый пластырем датчик молчал. Ещё одна погрешность, не указанная в отчётах. Чьи-то шаги. Кто-то растоптал окурок и тут же поднял его с пола. Она предпочитала думать, что в коридоре находится одна, а Он не имел права и желания разубеждать её в этом. Однако, так хотелось убедиться в том, что эта незыблемая фигура, в огромном пиджаке словно в доспехах, может так глупо обжечься. Ни один здравомыслящий не нашёл бы в её наряде ничего изящного, но ему казалось, что само это понятие придумано исключительно для Неё, а всё иное – жалкое подобие. Ведь что могло быть изящнее изгибов талии упрятанных за бесформенным пиджаком, и заметных лишь если приглядеться; тончайших рук выглядывавших из бездонных рукавов? Если она хотела себя изуродовать, то у неё ничего не вышло. Не изуродовала Её и безжизненность хранившаяся во взгляде, в жестах, в стуке каблуков. Не изуродовала, но поселила в нём неугасающее днями чувство вины и стыда за робость. От этого чувства хотелось бежать, а бежать, если и получалось, то только от Её присутствия. Из-за чего вновь возникали безжизненность и стыд, от которого хотелось бежать. * Заметила. Наверное, причудилось. Проморгалась, прикусила щёку. Без толку. Будь она идеальной, одним взглядом и какой-нибудь остроумной фразой отделалась бы от этих глаз. Но будь она идеальной, не позволила б им пристать к ней. То есть, она скорее посредственность, нежели идеал? Именно посредственности не хватает воли сказать хоть слово. Именно посредственность вынуждена смириться с его вниманием, которое ею же и надумано. И именно посредственность боится потерять это надуманное... * Кто-то более сообразительный подобрал бы нужные слова, защитил бы от удушающих мыслей, и смог бы понять, какие конкретно мысли Её душат. Кто-то более смелый прервал хотя бы тишину. Кто-то более уверенный убедил бы в отсутствии причин для переживаний, напомнил бы насколько они её недостойны. Но недостойным оставался и он сам, он мог только подстраиваться под её шаг, надеяться, что полезен хоть этим, и понимать, что ошибается. Мог думать о том, что Она – само совершенство, и надеяться, а вместе с тем и опасаться, что Она читает мысли. Мог добиться визита чёртовой гимназии в их захолустье. И мог не видеть в своих поступках ничего ценного. Ведь из-за них в коей-то мере он мог наблюдать Её потухшей и обессиленной. И не мог исправить положение. Время шло непонятно как, даже для бывшего начальника отдела нелинейного времени. Оно то ли спешило, то ли тянулось, то ли остановилось вовсе. И наручные часики предусмотрительно тикали совсем беззвучно, не мешая горестным размышлениям этих двоих. Однако, у сторожей свой счёт, и такой же свой звон ключей, не затихающий ни при каких обстоятельствах. Этот отвратительный звук заставил вздрогнуть, вечно расправленные, а теперь немного скукожившиеся, плечи. Взгляд оторвался от пола (впервые за долгое время) и с каким-то сожалением остановился на паре глаз, прикрытой оправой с толстыми линзами. У обладателя этих глаз сжалось и так не самое крепкое сердце. Секунда, когда надо необходимо что-то сказать. И кто-то более сообразитель... ​– Кира!.. Пауза. В мозгу прозвенел тот самый противный ультразвук, забирая из памяти все слова кроме этого единственного. Он чувствовал на себе её взгляд, но сам не помнил куда смотрел, всё превратилось в неразберимые пятна. ​​Затем звуки внешние пробрались в сознание, заглушив внутренние. К угрожающему топоту сторожа вернулись её шаги, но почему-то они отдалялись от него самого. *** Наступил очередной, и последний на этот год, "ответственный день". А директора за сегодня никто не видел, хотя свидетели её присутствия и ненастроения – чёрные густые тучи над крышей НУИНУ прилежно занимали свою позицию. Никому и в голову не пришло, что неприступное существо потерявшее всё человеческое, ещё не разучилось бояться. Бояться, например, показаться приезжим на глаза, а может и не только им. Как "идеальное" НИИ может возглавлять это уродство? Но и оставить экскурсию на удачу подчинённых тоже недопустимо, особенно когда проводить её будет Сатанеев. С утра пораньше, пробравшись, словно шпионка, в свой кабинет, она не отнимала взгляда от волшебного зеркальца. ** Гости прибыли в три часа дня. Своему визиту они не очень-то радовались, а ещё сильнее их огорчил вид Сатанеева. По-началу, улыбавшийся во все зубы, и услужливый во всех местах Апполон Митрофанович, не вызывал никаких эмоций. Подобное отношение было нередкостью для этих гостей. Но после всех лебезений, настолько унылую экскурсию не ожидал никто. Жалкий Сатанеев, сменился на серьёзного, даже до смерти нудного. Он бубнил что-то про великий путь: от непонятного института до целого НУИНУ. Обрывал зачатки интереса игнорированием "неудобных" вопросов, и не позволял отклоняться от маршрута. По пути им встречались такие же бездушно улыбчивые, будто солдатики, сотрудники. Приезжие своего настроения не скрывали. И к тучам над крышей, прибавилась людская туча посреди коридора. По ту сторону зеркала, Кира Анатольевна нервно стучала ногтями по столу, до последнего надеясь, что уж следующая секунда чем-то обрадует этих приверед. Она была права, совсем скоро на их лицах появятся искренние улыбки, правда не из-за запланированных ею действий. ** Все почти прошлогодние дела выполнены, но это не повод уйти пораньше, поэтому в отделе нелинейнего времени – сотрудники убивают время: одни партиями в шахматы, (естественно, на желания), другие соревнованием по метанию бумажных снежков, третьи ещё чем нибудь. ​Гости, как им полагается, зашли в неудачный момент. Но ещё не осознающий этого Сатанеев, начал представлять гордость института. – А вот наш отдел Нелинейного... На них, размахивая локтями, словно крыльями, вылетел товарищ, обычно уважаемый и солидный. – КУ-КА-Р.. – Замер. Он поправил воротник, опустил взгляд, и тише прежнего начал, – Ой, извините пожалуйста, Аполлон Митр... – Это ш-ш-што тут?! – зашипел шокированный Сатанеев. – ... ш-што тут творится?! – Не ругайтесь, Аполлон Митрофанович. Ну подумаешь, ну проиграл человек, с кем не бывает? – сдерживая смешок вступился Иван Степанович, выходя с коридора, как ни в чём не бывало, – а Вы и есть те самые гимназисты? – обратился он к детям, не замечая гневного взгляда в свою сторону, – Как вам наш институт? Что уже успели посмотреть? – Успевать тут нечего. – пробурчал кто-то. – Ну-у, так уж и нечего? – Киврин с ухмылкой обратился к этому "честнейшему", – Да в одном этом отделе столько интересного! Вот, скажем... Ну сколько часов в сутках? – Ну двадцать четыре. – И Вы так в этом уверены? Сейчас убедимся. Вась! – Иван Степанович что-то начал прикрикивать в сторону ремонтного отдела, – Те часы у вас? А стрелки прикрутили? А ну, сюда кидай! И тут над головами ребят пронёсся, и попал в руки Ивана Степановича, будильник, с тем самым неправильным циферблатом. – А тут считают что двадцать шесть! Средь толпы пронёсся лёгкий смешок. В условиях тотальной скуки, даже самая примитивная шутка становится забавнее. Хоть это изобретение ребята между собой сочли ерундовым, оно, кажется, раздражало Сатанеева, что очень нравилось присутствующим, и чему они не прочь были посодействовать. А Киврин воспользовавшись сиюминутным интересом, переманил всё внимание на себя. И теперь не известно, кого действительно назначали экскурсоводом. – Иван С-с-степанович! – очнулся Сатанеев. как только большинство скрылось за стеклянными перегородками. – Вы в своём...?! – В своём, в своём. Вас прекрасно слышно, Аполлон Митрофанович – шёпотом перебил Киврин, махнув головой на нескольких зевак по ту сторону. – Ну-с-с знаете! Я так дело не оставлю! Вы подрываете репутацию института! И мою... тоже... За перегородкой раздался хохот, – Пойдёмте – улыбчиво сказал Киврин. Над крышей в тоже время заискрились грозы. ** Никто не мог ответить себе, что это за чудный товарищ. Появился из неоткуда, и даже позабыл представиться, имя его стало известно благодаря работникам, а всё иное скрыто до сих пор. Он если и не вызывал безоговорочной симпатии, то хотя бы раздражал меньше Сатанеева. – Если так подумать, то время неочевидно настолько, что если я стану доказывать, что его не существует, то меня может не сразу сочтут сумасшедшим Педагоги через раз интересовались его суждениями, а ребят он очаровал свободой, которая не часто выпадала на их участь. Теперь им разрешено самим посмотреть, потрогать всё в отделе. И даже пообщаться с работниками, которые в свою очередь казались живее прежних. Неделю назад в отделе ходил спор, посетят ли всё таки москвичи их отдел, и те кто ставили на "посетят", сейчас с самой искренней улыбкой на лице, ждали заветного выигрыша, общались с ребятами. Несколько мальчишек, присоединились к метанию комков бумаги. В тот момент, они ни чем не отличались от дворовых шалопаев. А девичья компания с нетерпением внимала новую байку от Ивана Степановича, споровождая её преждевременным хохотом. –...Говорят, за его выкуп требовали пятьсот рублей! Но он-то про́пил явно больше. Недовольными оставались Сатанеев и Шемаханская. Если первый просто выжидал где-то в углу помещения, в голове выдумывая что-нибудь гаденькое, в месть за подпорченную репутацию. (Это ведь исключительно вина Киврина, верно?) То для второй, сохранять такую же выдержку было непосильной ношей. И в кой-то миг она очнулась, стоя у подножья лестницы ведущей в то злосчастное место. Раздался грохот. Бумажный снежок попал в "неправильный" будильник, тот треснул от падения. «ГОЛ!» Помещение тут же заполнилось неразберихой. Кто-то сожалел, отчитывал, обещал заплатить или вообще непонимал всеобщего взбудоражения из-за каких-то часов. – Товарищи, это ли... – тихо начал Киврин «Ты просто придурок.» «Да че я сделал-то? Ну часы...» «Да тихо вы!» – гаркнула одна из учениц. – «Не слышно ни хрена!» – Не намёк на то, что нам пора прощаться? – с той же громкостью продолжил Киврин. И гул, на миг затихший ради него, возрос снова. «Ну не-е-ет!» «Ну Иван Степа-а-анович!» – Мы же с вами ещё увидимся вечером. – хотел успокоить Киврин. «Я не доживу. Сдохну от Осатанелова.» И всё таки Шемаханская почувствовала мимолётное облегчение. Если с Иваном Степановичем так нехотя прощаются, то может не всё потеряно? – До вечера, уважаемые гости. – взмахнув рукой на прощание, Киврин уже повернулся лицом к лестнице. Заметил Киру Анатольевну, которая успела позабыть о своём существовании. Звуки покинули разум. На смену им пришли отвратительный ультразвуковой писк и неясный стук, быть может это сердце, или раскол земного шара. Разница невелика. – Иван Степанович, а жена у вас есть? – из всех внешних звуков, он услышал лишь девичий голос. И тот раздался громче и отвратительнее, чем того хотелось бы. Иван Степанович, до того стоявший будто статуя, нехотя, на секунду повернул голову на девчонку, после вернулся в прежнее положение. И проговорил совсем тихо, еле-еле шевеля губами, и пристально смотря на подобную ему статую, но у подножия лестницы. ​​– Скоро будет. ** На сцене что-то вещал Сатанеев. Из-за гула в актовом зале, его бы не услышали даже желающие. А таких было на пересчёт. Зрители с бо́льшим интересом рассматривали наряды друг-друга, шушукались о месте их происхождения. А появление Киврина, которое было объявлено с нескрываемым пренебрежением, шум только усилило. Но стоило ему попросить, как тишина возникла необыкновенно быстро. Он в полубреду проговорил нечто вроде пожеланий, пригласил на сцену директора учреждения, и пытался расслышать что-то кроме своего дыхания и стука в груди. Она вышла. С этого момента, он мог чётко вспомнить только её облик. Платье цвета леса переливалось под желтоватым светом ламп. Ткань не очерченная никакими поясами, обволакивала утончённую фигуру, и растекалась, будто в лужицу, на полу. Глаза приобретшие цвет платья, благодаря макияжу, могли завораживать издалека. Короткие, отчекрыженные пряди обунтаривали образ, лишали его всякого притворства. Торжественная речь. И представление магического оборудования. По её взгляду стало понятно что объявили. На сцену выкатили столик, на нём – горшочек. Все как заворожённые слушали Киврина, который со всей возможной яркостью представлял это волшебное чудо. Заворожённость, смешанная с испугом и каплей злости, овладела и Кирой Анатольевной, та, теребя рукава платья, пристальнее всех вглядывалась в расказчика. (Может, поэтому тот нередко так внимательно рассматривал пол, или противоложный угол зала.) Прозвучали волшебные слова. Зал наполнился чудным ароматом, и даже привередливые гости, находили его «не до конца отвратительным». Киврин начал предлагать опробовать это блюдо счастливчику из зала, (а Кира уже покусывала недавно стриженные ногти), как скатерть, которой почти до низу занавешен стол, шелохнулась. Ударил гром. В зале гул. Из под скатерти вышмыгивает перепуганный котяра, неуклюже отталкивает стол за спину Ивана Степановича, и никому больше нет дела, до этой каши. Упитанный рыжий спотыкающийся кот, кажется интереснее. Оханья сменяются смехом. Он исчез также внезапно, как и появился, только уже не под столом, а за кулисами. На сцену вышел какой-то престарелый мужчинка, хлебнул полную ложку каши, и... Потянулся за второй. Успех, аплодисменты, тучи над крышей здания посветлели. * – Не, ну Иван Степанович предупредил б хотя бы.. А то я ж там чуть не это... – возмущался за кулисами напуганный Брыль. – Да ладно тебе, всё ж прошло хорошо – успокаивал его Ковров – Ага, хорошо! А если б сердце?! Лишились бы... – Что?! Хахаха, у тебя сердце? Не смеши! – насмешливо перебил Ковров. – Да! Сердце! Лишились бы вы такого ценнейшего сотрудника! – не прекращал Брыль. * Одной Шемаханской было известно откуда появился этот непонятный кот, а там и суть проделки товарища по науке становится ясна. Пока Фома Брыль отыгрывал роль ленивого кота, в которого заранее и превратился, достать из под скатерти котелок с нормальной кашей из столовой – не составило труда. Суть ясна, но не одобряема. Это же надо додуматься! Подменить волшебный объект! Как-будто в цирке каком-то! ** Конец официальной части. Со стола растащили закуски, выпивку. Последняя под видом сока пробралась даже в бокалы не совершеннолетних. Чуть позднее включили музыку и объявили танцы. У стены к тому времени собрались: сначала лаборантки, после гимназистки, а затем несколько юнош, чтобы послушать байки Ивана Степановича, возле которого и образовалась эта толпа. Киврин тщетно наставлял молодёжь развеяться без его участия, и то и дело приглядывался к дальнему краю стола, где почти в одиночестве товарищ Шемаханская глушила очередной бокал шампанского. Музыка вскоре сменилась на вальсовую, а Иван Степанович, всё таки вырвался от излишнего внимания. Немногие кавалеры приглашали дам, и менее везучие девушки были вынуждены танцевать с друг-другом. Шемаханская не в их числе, она под завистливые взоры, наоборот, отмахивалась от пары смельчаков. За чем, не без наслаждения, наблюдал Киврин, проглатывая свою ухмылку в алкоголе. Но среди прочих Сатанеев оказался настырнее. Получив отказ, он продолжил свои мерзко-сладостные уговоры, замечая что силы отпираться у Киры Анатольевны явно на исходе. Иван Степанович уже успел поперхнуться, от невиданной наглости. И в какой-то момент, под властью хмеля, двинулся к концу длиннющего стола. – Кира Анатольевна, уважаемая Вы наша, ну что же Вы отрываетесь от коллектива! – изливал Сатанеев. Кира Анатольевна тем временем увлечённо разглаживала края бокала. С тяжким вздохом ненадолго подняв мутный взгляд, увидела почти подошедшего Ивана Степановича. И в глазах замелькала некая чертовщинка. – Апполон Митрофанович – удивительно бодро начала она, но не успела продолжить, как за её локоть уже вцепились чужие пальцы. – Извините, танец был обещан мне. – со всей вежливостью на которую только был способен, Киврин обратился к Сатанееву. Никто не успел опомниться, когда Киру Анатольевну стремительно вывели из зала. Остановились они в одном из закутков, до куда доходили приглушённые звуки веселья. И только тут разум вернулся к ним обоим. – Ч-ч-что вы творите?! – вырвавшись, прошипела Шемаханская. – Вы с ума сошли?! – Вероятно... – едва слышно вместе с отдышкой проговорил Иван Степанович. Бокал, который случайно захватили с собой, по пути успел расплескать часть содержимого, а теперь стоял на краю подоконника, оставив и там несколько капель. – Я жду объяснений! – оправляясь, повысила голос Шемаханская. – Вам не было приятно его общество... – Ах!.. Не ваше дело! Мне и ваше общество, не приятно! – вздёрнула рукой, едва-ли не задев многострадальный бокал. – Это легко исправить. – сказал Киврин, отталкиваясь от стены, на которую опирался несколько секунд назад. – Очень! – поспешно, в след соврала Шемаханская – Тем более, что ваше заявление уже подписано. – Иван Степанович, к тому моменту стоял к ней спиной. – Не правда. Оно не действительно. – сказал не поворачиваясь. – Откуда вам знать?! – Там отсутствует моя подпись. Тишина. Её развели во круг пальца. И как же глупо... – Вы..! Вы подлец! – ей не хватало воздуха от возмущения, – Весь день позорите меня! И мой институт! Что перед комиссией, что этим горшком... Вы теперь каждый раз планируете кашу подменять?! – Ах Ваш институт?!– изволил повернуться лицом – Вы действительно считаете, что Ваш институт, выиграл бы от того что бы притворялся идеальным? Отвратительно бы притворялся! А что горшок... Так он готов. Выполняет своё предназначение и выкидывать его только потому что, у него недостаточно опыта – кощунство, Кира! Анатольевна! Опять тишина. Страшно даже дышать. А через несколько секунд, наоборот, слышна частая отдышка. – Ради чего это? – робко спрашивает Шемаханская, смотря прямо в глаза. – Ради чего игры с заявлением? Ради чего эта ваша защита института..? В рыцаря поиграть захотелось? Вы же толковый работник, вам и должность предложили. Престижную... Хоть это и ожидаемо, что руководство всегда в курсе дела, но всё таки, его удивило. И ещё несколько секунд он подбирал слова, – Вот оно.. Но почему Вы за меня решили, что я воспользуюсь этим предложением...? – поправил очки, – Институт не только ваш, как Вы выразились, он дорог многим людям... – Опустил взгляд и непрестанно оправлялся, дабы хоть чем-то занять руки и утихомирить волнение, нарастающее в нём. – И знаете... Если всех "толковых работников" поставить на престижные должности, то... То что останется, Кира Анатольевна? Надорвётесь вообщем. – А.. – Прошевелила губами, но слов выдать немогла, как и оторвать от него взгляда. – Нам пора. Искать бросятся. – тон сменился на почти уверенный, руки застыли, но взор не отрывался от пола. – А ну да... Вас же невеста заревнует! – сказала с издёвкой. Глотнула шампанского, бокал потрясывался в её руках. И снова молчание. Он на секунду заглянул в её глаза и тут же отвёл свои. Вопросы накинулись на него. «Откуда? Аааа...Что делать? Отвечать? Что отвечать? Промолчать? Развернуться? Уйти? Остаться?...» – Кажется... Ей ещё неизвестно того, что она моя невеста... – Произнёс совсем тихо, под конец поправил галстук, и с силой поднял взгляд. – Разве? Я-то думала, это вопрос уже решённый. – не удалось скрыть желчи, которая неизвестно почему, появилась в её словах, – Тогда Вам тем более надо быть осмотрительнее. И не водить всяких дамочек под локоть, а то ещё прознает... Откажется... – А почему это "всяких"? – возмутился Иван Степанович, – Я, знаете, кроме вас никого под локоть не водил. Она ответила лишь непроизвольной улыбкой, но и та исчезла спустя мгновенье. Иван Степанович, поймав себя на мысли, что пялится на её почти неулыбчивое лицо дольше позволительного, всё же решил позориться до конца, хотя эта идея далась ему не легко, и привела за собой бледность лица и учащённое сердцебиение. – Разрешите? – потянулся к бокалу с шампанским в её ладони. Пальцы на миг докоснулись и тут же отпрянули друг от друга. Он получил удивлённый, но тем не менее утвердительный кивок, потянулся снова, взял, глотнул "для смелости" (будто такая малая доза алкоголя в нетрезвом разуме, за этот короткий промежуток времени могла что-то изменить), и бережно поставив бокал на место, опёршись на подоконник, стал прощупывать почву.– А вы... Вы заранее уверены в согласии невесты? – Почему бы и нет, – с горечью убедилась Кира, – Вы хоть и дурак, но не хуже многих. – Однако, как высоко вы меня цените. – выдал натужный смешок. – Так вы может скажете кто она? – произнесла безразлично. – Вы. – И только её брови скорчились в непонимающие дуги, как он, не без опоры, спустился на одно колено. – Вы...?! Вы... Ш-што вы творите...?! Взял бокал заместо кольца, – Выйдите за меня? Замуж? – Вы обезумели! Иван Степанович, вы... Вы пьяны, и вы... Вы не знаете что творите! – Вы согласны? – Иван Степанович. Пауза. – Кира Анатольевна. – не выдержал. Она робко коснулась пальцами бокала, отдёрнула руку, а после уже целеустремлённо взяла бокал в ладонь. Сглотнула шампанское и с ухмылкой проговорила: – Я обещаю подумать, Иван Степанович. Вставайте. Его затуманенный разум, успел заметить как отдалялся этот невозможно красивый силуэт. *** Через пять минут после конца рабочего дня, у дверей заместителя по науке, стыдливо оправлялся сам директор. Через минуту раздался стук. По ту сторону, не ожидая тридцати секунд, почти выкрикнули от радости «Войдите!».